На линии перекрёстка — Совместная юрисдикция

Рассвет пришёл не как обещание и не как насмешка. Он пришёл как вопрос. Серый, тяжёлый, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло, и не хотели отпускать тепло, которого уже не было. Эмма открыла глаза за секунду до того, как заорал будильник на телефоне, но она уже не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок больничной палаты, и считала трещины на штукатурке. Она сбилась на двадцать седьмой, потому что Дженна пошевелилась во сне и прижалась ближе, уткнувшись носом в её плечо, и все мысли о трещинах исчезли, вытесненные теплом, которое разливалось по телу от этого прикосновения. Дженна спала на боку, свернувшись калачиком, её рука лежала на Эммином животе, пальцы слегка сжимали ткань больничной рубашки. Её лицо было разбитым, синяки за ночь стали ещё темнее, перейдя из багровых в фиолетовые, с жёлтыми краями, которые говорили о том, что тело начало заживать. Бровь была заклеена пластырем, под которым сочилась сукровица, губы потрескались, и на нижней губе запеклась кровь. Но она дышала ровно, глубоко, с лёгким присвистом на выдохе, и этот звук был самым прекрасным звуком на свете, потому что он означал, что она жива. Эмма смотрела на неё и думала о вчерашнем дне. О наёмнике с ножом, который ворвался в палату. О том, как Дженна ударила его костылём по голове. О том, как они стояли потом посреди разгромленной палаты, среди крови и битого стекла, и смотрели друг на друга глазами, полными ужаса и облегчения. О том, как врачи накладывали швы на её предплечье, которое она снова разбередила в драке, и как Дженна держала её за руку, не отпуская ни на секунду, даже когда медсестра попросила её отойти. О том, как они потом сидели на одной койке, подперев дверь стулом, и ждали рассвета, держа пистолеты наготове. О том, как Холлидей прислал видео, на котором улыбался своими пустыми глазами и обещал вернуться. Он не вернулся. Может быть, он понял, что недооценил их. Может быть, он готовил следующий шаг. Может быть, он просто ждал, когда они расслабятся, когда поверят, что опасность миновала, чтобы ударить снова. Эмма не знала. И это незнание было хуже любой угрозы, потому что неизвестность всегда страшнее самой страшной правды. Она лежала и слушала, как за окном просыпается город. Где-то внизу сигналила машина, где-то кричали дети, где-то кто-то ругался на непонятном языке. Обычные звуки, обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что они лежали в больнице со швами и переломами, несмотря на то, что где-то там, в городе, ждал человек с пустыми глазами, который хотел их убить. Дженна открыла глаза. Не резко, не с испугом, а медленно, будто выныривая из глубокой воды. Сначала моргнула раз, потом другой, потом сфокусировала взгляд на Эмме. В её глазах была сонная поволока, лёгкое недоумение, где я, что происходит, а потом узнавание, теплота, лёгкая улыбка, которая тронула уголки губ, несмотря на боль и усталость. — Ты смотришь на меня, — сказала она. Голос был хриплым, сонным, с лёгкой хрипотцой, которая всегда появлялась по утрам. — Всегда смотрю, — ответила Эмма. — Ты красивая, когда спишь, даже с синяками. — Я красивая всегда. Синяки просто добавляют мне характера. — Скромность не твоё сильное качество. — А твоё вовремя вставать, но ты всё ещё в постели. Эмма усмехнулась и потянулась к Дженне, чтобы поцеловать её. Дженна подставила губы, и поцелуй вышел мягким, осторожным, потому что губы у обеих были потрескавшимися, а лица разбитыми, и каждое прикосновение отдавалось болью. Но это была хорошая боль. Боль, которая напоминала им, что они живы. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Эмма, отстраняясь. — Как будто меня переехал грузовик. Потом развернулся и переехал ещё раз. — Дженна попыталась сесть, поморщилась от боли в рёбрах и снова опустилась на подушку. — А ты? — Рука болит. Нос болит. Всё болит. Но я жива. — Этого достаточно. — Да, этого достаточно. Они лежали несколько минут, держась за руки, и слушали, как за окном просыпается город. Где-то внизу сигналила машина, где-то кричали дети, где-то кто-то ругался на непонятном языке. Обычные звуки, обычная жизнь, которая продолжалась, несмотря на то, что они лежали в больнице со швами и переломами, несмотря на то, что где-то там, в городе, ждал человек с пустыми глазами, который хотел их убить. В дверь постучали. На этот раз тихо, вежливо, как стучат врачи, когда не хотят пугать пациентов. Эмма напряглась, но рука её потянулась не к пистолету, а к кнопке вызова, которая висела на шнурке у изголовья. Вчерашний наёмник не стал бы стучать. Он просто ворвался бы. — Войдите, — сказала она. Дверь открылась, и в палату вошла медсестра, та самая, с усталым лицом и в очках с толстыми линзами. В руках она держала поднос с овсяной кашей, чаем, двумя кусками хлеба и маленькой баночкой джема. Эмма взглянула на овсяную кашу, которая выглядела как клейстер, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она ненавидела больничную еду. Всегда ненавидела. С того самого раза, когда впервые попала в больницу после ранения в деле Бейкера, и медсестра принесла ей точно такую же овсянку. Эмма тогда выбросила её в мусорное ведро, не притронувшись. Сейчас она сделала то же самое мысленно, но вслух ничего не сказала. — Доброе утро, — сказала медсестра, ставя поднос на тумбочку. — Как спалось? — Ужасно, — ответила Дженна. — Это нормально. В таких случаях пациенты редко спят хорошо. Врач придёт через час, сделает обход. Если всё будет в порядке, вас могут выписать сегодня после обеда. Эмма и Дженна переглянулись. В глазах обеих мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Сегодня? — переспросила Эмма. — Если врачи разрешат. У вас обоих нет внутренних повреждений, швы чистые, рёбра у мисс Ортега срастаются правильно. Сотрясение лёгкое, без последствий. Так что, скорее всего, сегодня вы поедете домой. — Спасибо, — сказала Дженна. Медсестра кивнула и вышла, закрыв за собой дверь. Эмма посмотрела на поднос, потом перевела взгляд на Дженну. Та сидела на койке, поджав ноги, и смотрела на неё с лёгкой улыбкой. Эмма взяла стаканчик с чаем, сделала глоток. Чай был тёплым, сладким, с привкусом лимона. Она отхлебнула ещё раз, потом поставила стаканчик обратно. Дженна взяла свой стаканчик с чаем, отпила половину за один раз, поморщилась от сладости и поставила обратно. Она не стала есть хлеб с джемом. Эмма тоже не стала. Они просто сидели и ждали врача, который должен был прийти и сказать им, что они могут уехать. В десять часов утра пришёл врач. Высокий, седой мужчина с добрыми глазами и большими руками, которые были удивительно нежными, когда он осматривал Дженнины рёбра и Эммину руку. Он задавал вопросы, записывал ответы в карту, кивал, хмурился, снова кивал. Потом выпрямился, посмотрел на них поверх очков и сказал: — Можете ехать домой. Но соблюдайте режим. Никаких физических нагрузок и резких движений. Швы можно снять только через 10 дней в местной поликлинике. Обезболивающее принимайте по необходимости, но не злоупотребляйте. И пожалуйста, постарайтесь хотя бы неделю не попадать в переделки. — Постараемся, — ответила Эмма. Врач посмотрел на неё с сомнением, но ничего не сказал. Он подписал выписку, отдал им копии и вышел из палаты, оставив их одних. Эмма посмотрела на Дженну. Та сидела на койке, поджав ноги, и улыбалась. Улыбка была слабой, кривой, потому что губы всё ещё болели, но это была улыбка. Эмма улыбнулась в ответ. — Мы едем домой, — сказала Дженна. — И слава богу. Они собрались за пятнадцать минут. Вещей было немного, только кобуры, пистолеты, телефоны и документы. Эмма переоделась в чистую рубашку, брюки и ботинки. Волосы она собрала в тугой пучок на затылке и заколола шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Дженна надела джинсы и свитер, а свои волосы стянула в низкий хвост, строгий и почти военный. На её поясе висела кобура с пистолетом, а на плече сумка с документами. Она выглядела почти как обычно, почти здоровая, почти такая, какой была до того, как Холлидей ворвался в их жизнь. Они вызвали такси через приложение на телефоне Эммы. Машина должна была приехать через десять минут. Они вышли из палаты, прошли по коридору, мимо поста медсестёр, мимо других палат, из которых доносились стоны и разговоры, мимо стойки администратора, которая пожелала им скорейшего выздоровления. Вышли на улицу, и свежий воздух ударил в лицо, холодный, сырой, пахнущий асфальтом после ночного дождя и прелыми листьями. Эмма глубоко вдохнула и почувствовала, как лёгкие наполняются чем-то новым, чем-то, что не пахло антисептиком и хлоркой. Это был запах свободы. Запах жизни. Запах того, что они выжили. Такси подъехало через пять минут. Это была серая Тойота с потёртыми сиденьями и водителем, который смотрел на них в зеркало заднего вида с любопытством и лёгким испугом. Эмма назвала адрес, и они поехали. Дорога заняла полчаса. Эмма сидела на заднем сиденье, сжимая в руке пистолет под курткой, и смотрела в окно. Дома, деревья, люди, машины. Обычный город. Обычная жизнь. В которой они были мишенями. Она смотрела на прохожих, которые шли по своим делам, на детей, которые играли в песочнице, на старушек, которые сидели на скамейках и кормили голубей. Никто из них не знал, что в этом городе есть человек с пустыми глазами, который охотится на двух женщин. Никто из них не знал, что Эмма и Дженна провели ночь в больнице со швами и переломами. Никто из них не знал, что война идёт прямо сейчас, прямо здесь, среди них. Они приехали к дому. Эмма расплатилась с водителем, они вышли из машины, зашли в подъезд и поднялись на лифте. Когда Эмма открыла дверь и они вошли внутрь, взгляд сразу упёрся в ту самую стену в гостиной, где до сих пор чернели остатки шахматной доски, которые так и не отмылись. Квартира пахла закрытостью и пылью. Они не были здесь два дня, и воздух застоялся, стал тяжёлым, почти осязаемым. Эмма открыла окно, и свежий воздух ворвался внутрь, принося с собой запах мокрой листвы и свободы. Она прошла на кухню, включила чайник. Дженна села за стол, положила руки на столешницу и закрыла глаза. — Я поставила чайник, — сказала Эмма, когда Дженна открыла глаза. — Хорошо, спасибо тебе, — ответила Дженна. Они сидели на кухне, за тем же самым столом, где пили кофе каждое утро, где Дженна нарезала апельсины тонкими дольками, ровно по восемь штук, а Эмма смотрела на неё и улыбалась. Дженна заварила чай, добавила мяту, потому что мята росла на подоконнике, и разлила по двум кружкам. Одну, большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем, поставила перед Эммой. Вторую, поменьше, белую с надписью FBI, которую она ненавидела, но использовала каждое утро, взяла себе. Они пили чай в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая давит на плечи, а в той, которая бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. Эмма смотрела на Дженну, на её разбитое лицо, на синяки, которые уже начали желтеть по краям, на заклеенную бровь, на ссадины на губах. И думала о том, как сильно она её любит. Не за что-то. Не потому, что Дженна красивая, умная, сильная. А просто потому, что Дженна была частью её. Частью её крови, её дыхания, её мыслей. Частью всего, что делало её живой. — Эмма, — сказала Дженна, отставляя пустую кружку. — Что будем делать дальше? — Для начала отдохнём, — ответила Эмма. — А потом найдём Холлидея и остановим его. — Просто и понятно. — Это всегда просто и понятно. Сложно только на словах. Они допили чай. Эмма убрала кружки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол и выбросила чайные пакетики в мусорное ведро. Обычные дела. Обычная жизнь. Которая продолжалась. В этот момент телефон Эммы завибрировал. Она достала его из кармана, посмотрела на экран. Незнакомый номер. Она колебалась секунду, потом ответила. — Слушаю. — Здравствуйте, это Майкл, я занимаюсь ремонтом вашего дома, — сказал голос на том конце провода. Мужской, спокойный, с лёгким акцентом, который Эмма не могла определить. — Я звоню сказать, что ремонт закончен. Стены покрашены, полы залиты, сантехника работает. Но надо убрать после ремонта строительный мусор, пыль, всё такое. Так что завтра уже можно приезжать, если хотите. Ключи я оставлю в кодовом боксе у двери, как договаривались. Эмма замерла. Тот самый дом, который они купили три месяца назад и который должны были сделать своим настоящим домом. Тот самый дом, где не было жучков, не было шпионских приложений, не было воспоминаний о Холлидее. Тот самый дом, где они могли начать новую жизнь. Без страха и оглядки. Она вспомнила, как они впервые увидели этот дом, как Дженна взяла её за руку и сказала: «Здесь мы будем счастливы». Как они подписывали документы, как Дженна волновалась, что это слишком дорого, а Эмма сказала, что оно того стоит. Как они спорили о цвете стен в спальне, о том, какую плитку положить в ванной, о том, стоит ли ставить камин в гостиной. Такие маленькие решения. Такое простое, долгожданное счастье, которое проснётся с ними завтра в их собственном доме — Спасибо, Майкл, — сказала она. — Мы приедем завтра. — Хорошо. До свидания. — До свидания. Она положила телефон и посмотрела на Дженну. Та сидела за столом, сложив руки на коленях, и смотрела на неё с любопытством и лёгкой тревогой. — Кто звонил? — спросила Дженна. — Майкл, наш прораб. Он сказал, что ремонт в доме закончен. Завтра можно переезжать. Дженна замерла. Её глаза расширились, и на секунду Эмме показалось, что она сейчас заплачет. Но Дженна не заплакала. Она улыбнулась. Улыбнулась той улыбкой, которую Эмма видела только раз в жизни, когда они подписали документы на покупку дома. Улыбкой надежды. Улыбкой счастья. В этой улыбке было всё, что они пережили за последние дни, и всё, что их ждало впереди. Боль, страх, отчаяние, но и радость, любовь, надежда. — В тот самый дом? — тихо спросила Дженна. — Угу, — ответила Эмма. — Без жучков, без шпионских приложений, без воспоминаний о Холлидее. Только мы. И наша жизнь. — Получается мы завтра переезжаем? — Получается так. Дженна встала, подошла к Эмме и обняла её. Осторожно, потому что у неё болели рёбра, а у Эммы болела рука, но это было объятие, в котором было столько всего, что слова были не нужны. Радость от того, что они наконец-то переедут в свой дом. Грусть от того, что это произошло не так, как они планировали. Страх от того, что Холлидей всё ещё на свободе. Надежда от того, что завтра начнётся новая жизнь. Эмма чувствовала, как Дженнино сердце бьётся о её грудь, быстро, часто, как у птицы, которая только что вырвалась из клетки. — Нам нужно собрать вещи, — сказала Дженна, отстраняясь,— И заранее запланировать перевозку на завтра. — Ты права, — кивнула Эмма. — Давай начнём сейчас. Времени у нас достаточно. Они пошли в спальню. Комната была небольшой, с кроватью, двумя тумбочками и шкафом, в котором висела их одежда, вперемешку, потому что они давно перестали делить вещи на «моё» и «твоё». Эмма открыла шкаф, достала чемоданы, которые стояли на верхней полке, и поставила их на кровать. Два больших, чёрных, с выцветшими бирками, на которых были написаны их имена. Она посмотрела на эти чемоданы и вспомнила, как они покупали их в прошлом году перед поездкой в горы. Как Дженна спорила с продавцом о скидке. Как они потом пили кофе в кафе рядом с магазином и смеялись. Обычные воспоминания, обычная жизнь, которая завтра продолжится в их собственном доме. — Начнём с одежды, — сказала она. — Сложим всё, что нам нужно, остальное оставим на потом. — Хорошо. Они начали собирать вещи. Дженна складывала свою одежду, аккуратно, ровными стопками, как учила её мать в детстве. Эмма складывала свою, быстро, небрежно, потому что терпеть не могла это занятие. Они работали молча, иногда перебрасываясь короткими фразами. — Этот свитер твой или мой? — спросила Дженна, держа в руках тёмно-синий свитер с высоким воротом. — Твой, — ответила Эмма. — Мой в полоску. — А эти носки? — Мои, а твои с уточками. — Хахвхва, точно. Дженна улыбнулась и положила свитер в свой чемодан. Эмма смотрела на неё и думала о том, как сильно она полюбила эти маленькие ритуалы. Спрашивать, чей свитер. Спорить о том, кто оставил носки на батарее. Ругаться из-за того, что Дженна опять забыла купить молоко. Она представила, как они будут сидеть на кухне в новом доме, пить кофе и спорить о том, кто сегодня моет посуду. Как Дженна будет нарезать апельсины тонкими дольками, ровно по восемь штук, а Эмма будет смотреть на неё и улыбаться. Как они будут ложиться спать в своей спальне, в своей кровати, и никто не будет смотреть на них через камеру телефона. Они собрали одежду за час. Два чемодана были полны, и Эмма застегнула их, надавив коленом на крышку, потому что замки не хотели закрываться. Дженна собрала косметику, лекарства, документы в отдельную сумку, которую поставила рядом с чемоданами. Эмма уложила оружие, кобуры и запасные обоймы в небольшой кейс, который взяла с собой. — Всё? — спросила Дженна, оглядывая комнату. — Почти, — ответила Эмма. — Осталась кухня и ванная. Они пошли на кухню. Дженна собрала посуду, которую они использовали каждый день, кружки, тарелки, ножи, вилки, ложки. Завернула их в полотенца, чтобы не бились, и сложила в коробку, которую нашла в кладовке. Эмма собрала продукты из холодильника, те, которые не испортились, масло, сыр, яйца, помидоры, и тоже сложила в коробку. Она нашла банку с кофе, ту самую, которую они открыли на прошлой неделе, и поставила её в отдельный пакет. Кофе был важен. Кофе был ритуалом. Без кофе не было утра. В ванной они собрали полотенца, шампуни, гели для душа, зубные щётки, пасту. Всё то, что делало их жизнь обычной, человеческой, не связанной с погонями и перестрелками. Эмма нашла мочалку, ту самую, зелёную, жёсткую, которой они пользовались каждый день, и положила её в пакет. Эта мочалка была с ними с первого дня в этой квартире. Она видела их ссоры и примирения, их усталость и радость. Она была частью их жизни. К трём часам дня всё было готово. Чемоданы, коробки, сумки стояли в прихожей, у двери, готовые к завтрашнему переезду. Эмма смотрела на них и чувствовала что-то, похожее на облегчение. Они уезжали из этой квартиры, где Холлидей оставил шахматную доску на стене, где он снимал их, пока они спали, где он был в их доме, в их спальне, в их постели. Они уезжали в свой дом. В безопасное место. В место, где можно было начать всё заново. Она подошла к стене в гостиной, провела пальцем по остаткам шахматной доски, которые не смогли оттереть. Чёрные линии всё ещё чернели на обоях, как шрамы. Как напоминание. Но Эмма решила, что это будет последний раз, когда она смотрит на них. Завтра они уедут, и эти шрамы останутся здесь, в прошлом. Телефон Эммы зазвонил. Она посмотрела на экран. Номер был с полицейского участка, не служебный, а личный, детектива, с которым она работала не первый год. Она ответила. — Заместитель шефа, Майерс, это детектив Родригес, — сказал голос на том конце провода. В голосе было напряжение, которое Эмма слышала только в критические моменты. — Вам нужно срочно приехать в участок. Система LAPD взломана. Никто не может войти в базу данных, не может получить доступ к рапортам, к картотекам, к архивам. Всё заблокировано. Эмма замерла. В груди разрастался холод, тот самый, который появлялся перед каждым серьёзным испытанием. Она сжала телефон так сильно, что побелели костяшки. — А шеф? — спросила она. — Он в курсе? Он знает, что со мной произошло и где я лежала сутки? — Шеф в курсе, — ответил Родригес. — Он знает и о вашем ранении, и о взломе системы. Но он не сможет приехать. Он в Сан-Франциско на конференции, прилетит только завтра утром. Он просил вас разобраться с этим. Эмма мысленно выругалась. Длинно, изощрённо, с использованием слов, которых не было в полицейском уставе. Она хотела сказать, что она только что из больницы, что у неё швы на руке, что она не спала нормально уже несколько дней, что она хочет просто побыть дома с Дженной. Но она не сказала этого. Потому что она была профессионалом. Потому что её работа была важнее её усталости. — Я буду через час, — сказала она. — Держите всё как есть. Ничего не трогайте до моего приезда. — Понял. Она положила трубку и посмотрела на Дженну. Та стояла у двери, держа в руках кружку с чаем, и смотрела на неё с тревогой. Её лицо было бледным, но спокойным, тем спокойствием, которое появляется, когда страха становится так много, что он перестаёт быть страхом и становится чем-то другим. Решимостью. — Кто звонил? — спросила Дженна. — Из участка, — ответила Эмма. — Сказали, что систему LAPD взломали. Никто не может войти в базу данных. Шеф в Сан-Франциско, и я должна приехать туда. Дженна поставила кружку на стол и подошла к Эмме. Её глаза были серьёзными, почти суровыми, но в них была и тревога, и любовь, и страх. — Может быть, Холлидей взломал? — спросила она. — Возможно, — ответила Эмма. — Но надо ещё узнать. Может быть, это просто совпадение. Я не верю в совпадения, но проверять всё равно надо. — Будь осторожна. — Хорошо. Эмма осторожно обняла Дженну, потому что у Дженны болели рёбра, а у неё болела рука, но это объятие было крепким, тёплым, обещающим. Она чувствовала, как Дженна дрожит, как её сердце бьётся быстро и неровно, как она пытается дышать ровно, но не может. Потом она поцеловала Дженну. Коротко, почти по-деловому, но в этом поцелуе было столько всего, что слова были не нужны. Любовь, страх, надежда и обещание вернуться. — Я скоро буду, — сказала Эмма, отстраняясь. — Я буду ждать, — ответила Дженна. Эмма пошла в спальню переодеваться. Она надела чистую рубашку с длинным рукавом, чёрную, строгую, под которую не было видно бинтов. Надела брюки, бронежилет, застегнула кобуру на поясе, проверила глок. Магазин был полон, патрон в патроннике, предохранитель снят. Волосы снова собрала в тугой пучок на затылке, заколола шпильками так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. В зеркале отражалась женщина, готовая к бою. Женщина, которая не сдавалась. Несмотря на боль, несмотря на усталость, несмотря на страх. Она вышла в прихожую. Дженна стояла у двери, держа в руках её куртку. — Надень, — сказала она. — На улице холодно. Эмма взяла куртку, надела её и застегнула молнию. Потом снова обняла Дженну, снова поцеловала, на этот раз дольше, глубже, будто прощаясь надолго. Она чувствовала вкус её губ, сладкий, с лёгкой горчинкой чая, который она только что пила. Чувствовала, как Дженна прижимается к ней, как её пальцы сжимают воротник куртки. Чувствовала, как время замедляется, как мир замирает, и остаются только они. — Я люблю тебя, — сказала Эмма. — Я тебя тоже люблю, — ответила Дженна. Эмма открыла дверь, вышла в коридор, закрыла дверь за собой. Она слышала, как щёлкнул замок, как Дженна повернула ключ два раза. Она подошла к лифту, нажала кнопку вызова. Лифт ехал медленно, со скрипом, будто не хотел отпускать её. Эмма смотрела на цифры этажей, которые менялись одна за другой, и думала о Холлидее. О том, мог ли он взломать систему LAPD. О том, что ему нужно. О том, почему он не убил их, когда мог. О том, что будет дальше. Лифт остановился, двери открылись. Эмма вышла на улицу. Воздух был холодным, сырым, пахло дождём и асфальтом. Она подошла к парковке, где стояла её БМВ. Она открыла дверь, села за руль, завела двигатель. Мотор взревел, прогреваясь, и Эмма выехала со стоянки, направляясь к участку. Дорога заняла двадцать минут. Эмма ехала не спеша, потому что не было смысла торопиться, система всё равно была взломана, и никто не мог работать. Она думала о Дженне, о том, как она там одна, в пустой квартире, с пистолетом наготове, с тревогой в глазах. О том, что она обещала вернуться. О том, что она вернётся. Она включила радио, нашла какую-то медленную песню, кажется, это был Бон Ивер и поехала под неё, напевая себе под нос. Музыка успокаивала, напоминала о том, что есть жизнь за пределами взломанных систем и психопатов с пустыми глазами. Она припарковалась на служебной стоянке, заглушила двигатель, вышла из машины и закрыла дверь. Подошла к главному входу, кивнула дежурному, но это был не Мартинес. Мартинес сидел в камере предварительного заключения, ожидая суда. Вместо него за стойкой сидел молодой парень, которого Эмма видела впервые, с короткой стрижкой и испуганными глазами. Она приложила пропуск к турникету, прошла внутрь и поднялась по лестнице на второй этаж. Наверху её встретил детектив Родригес. Высокий, широкоплечий, с короткими чёрными волосами и усталым лицом. Он был хорошим детективом, не таким гениальным, как Эдди, но надёжным, как старый замок. Он держал в руках планшет, на экране которого горело красное окно с надписью «Доступ запрещён». Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и Эмма поняла, что он не спал всю ночь. — Слава богу, что вы приехали, — сказал он, подходя к ней. — Мы уже четыре часа не можем войти в систему. Ни рапорты, ни картотеки, ни архивы. Всё заблокировано. — Что известно о взломе? — спросила Эмма, идя с ним по коридору. — Люди из кибербезопасности восстанавливают систему? — Да, они уже здесь, в комнате для совещаний, работают. Но им нужна ваша подпись, чтобы получить доступ к резервным копиям. Без вашей подписи они не могут ничего сделать. Шеф в Сан-Франциско, вы остаётесь старшей. — Поняла. Веди. Они прошли по коридору, мимо кабинетов, из которых доносились голоса детективов, которые не могли работать и от нечего делать пили кофе и сплетничали. Мимо комнаты для допросов, где за зеркалом односторонней видимости сидел какой-то подозреваемый и ждал, когда его допросят. Мимо стойки с кулером, у которой стояла группа офицеров и обсуждала вчерашний футбольный матч. Родригес открыл дверь в комнату для совещаний. Внутри сидели трое мужчин в чёрных футболках с логотипом кибербезопасности, с ноутбуками, планшетами и какими-то проводами, которые тянулись к серверной стойке в углу. Они подняли головы, когда Эмма вошла, и один из них, с рыжей бородой и в очках с толстыми линзами, встал и протянул ей документ с ручкой. — Заместитель шефа, Майерс, — сказал он. — Нам нужно ваше разрешение на доступ к резервным копиям. Подпишите здесь и здесь. Эмма взяла документ, пробежала глазами, ничего не поняла в юридических терминах, но поставила подпись в двух местах. Отдала документ обратно. Мужчина кивнул, сел на место и продолжил работать. Его пальцы бегали по клавиатуре с невероятной скоростью, на экране мелькали строки кода, которые Эмма не понимала, но которые внушали ей доверие. — Что известно о взломе? — спросила Эмма. — Кто это сделал? Когда восстановят систему? — Взлом был профессиональным, — ответил мужчина с рыжей бородой, не отрывая глаз от экрана. — Кто-то с высоким уровнем доступа или с очень хорошими навыками. Мы оцениваем восстановление в несколько часов. Возможно, к вечеру всё заработает. Но это не точно. Взломщик заминировал систему, мы обезвреживаем каждую мину замедленного действия по отдельности. — Несколько часов? — переспросила Эмма. — Вы не можете быстрее? — Можем, если хотим потерять часть данных, — ответил мужчина. — Но вы же не хотите потерять рапорты за последние пять лет? Эмма вздохнула. — Делайте, как считаете нужным, — сказала она. — Но держите меня в курсе. — Понял. — Что касается того, кто это сделал, — добавил другой мужчина, молодой, с короткой стрижкой и татуировкой на шее, — Этим занимается ФБР. Мы только восстанавливаем систему, а расследованием занимаются они. Следы ведут к серверу в Восточной Европе, но это может быть ложный след. Профессионалы так делают, заметают следы. Эмма кивнула. Она вспомнила, что Дженна сейчас дома, одна, с пистолетом наготове, ждёт её. И что, возможно, Холлидей связан с этим взломом. Возможно, это он. Возможно, нет. Она знала, что люди Дженны из ФБР разберутся. У них были ресурсы, которых не было у LAPD. У них были доступы, связи, опыт. Если кто и мог найти взломщика, то только они. — Продолжайте работать, — сказала она мужчинам. — Детектив Родригес, вы тоже. Держите меня в курсе. Я буду в своём кабинете. — Понял, — ответил Родригес. Эмма вышла из комнаты для совещаний и направилась к своему кабинету. Он находился в конце коридора, с окнами на восток, и в этот час солнце уже садилось, отбрасывая длинные тени на пол. Она открыла дверь, зашла внутрь, закрыла дверь за собой. Села в кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза. Кабинет пах ею. Её кофе, её бумагами, её кожей. Она сидела здесь тысячу раз, разбирая рапорты, подписывая документы, планируя операции. Но сейчас она чувствовала себя чужой в этом кабинете. Будто она вернулась в место, которое уже не принадлежало ей. Она открыла глаза, посмотрела на стол, на котором лежала стопка рапортов, которые она не успела прочитать. На компьютер, который гудел, ожидая пароль. На карту города на стене, с красными булавками, синими точками, жёлтыми районами. Карта, которая была её жизнью. Карта, которая теперь казалась чужой. Она достала телефон и набрала номер Эдди. Тот ответил после третьего гудка, голос его был тихим, но спокойным. — Эдди, как вы с Мией? — спросила Эмма. — Всё в норме, мисс Майерс, — ответил Эдди. — Дом надёжный, Лизы нет, она на работе, но мы одни. Мия спит. Я у двери, держу пистолет. Плечо болит, но это не страшно. Мы в безопасности. — Хорошо. Оставайся на связи. Если что-то изменится, сразу звони. — Понял, мисс Майерс. Она сбросила звонок и написала Дженне сообщение. Эмма: Я в участке. Систему восстанавливают. Говорят, к вечеру всё заработает. Скоро приеду домой. Ответ пришёл через минуту. Дженна: Хорошо. Ты узнала, кто взломал? Эмма: Пока нет. Твои люди из ФБР занимаются этим. Скажут, когда узнают. Дженна: Поняла. Будь осторожна. Эмма: Я всегда осторожна. Дженна: Не ври. Эмма усмехнулась и убрала телефон. Она сидела в кресле, смотрела на карту города на стене, на красные булавки, синие точки, жёлтые районы. Карта, которая была её жизнью. Карта, которая теперь казалась чужой. Она ждала. Час, два, три. Время тянулось медленно, каждые полчаса она проверяла телефон, хотя знала, что Дженна не будет писать, она тоже ждала. Эмма разобрала рапорты, которые лежали на столе, подписала те, что требовали подписи, отложила те, что требовали дополнительной проверки. Выпила три чашки кофе из автомата в коридоре, хотя кофе был отвратительным, горьким и слишком жидким. Съела печенье, которое забыла в ящике стола ещё на прошлой неделе. Позвонила Родригесу два раза, спросила, как идут дела. В первый раз он сказал, что всё ещё работают. Во второй раз сказал, что почти закончили. В пять часов вечера в дверь постучали. Прозвучало три коротких стука. — Войдите, — сказала Эмма. Дверь открылась, и вошёл Родригес. В его глазах было облегчение, и Эмма поняла, что новости хорошие. — Систему восстановили, — сказал он. — Всё работает. Кибербезопасность говорит, что взлом был сложным, но они справились. Следы ведут к серверу в Восточной Европе, но это всё, что они смогли узнать. Остальное передали в ФБР. Ваши люди, то есть люди заместителя директора Ортега, теперь будут этим заниматься. Эмма кивнула. Она знала, что они профессионалы, что они найдут взломщика, если это вообще возможно. Но в глубине души она надеялась, что это не Холлидей. Потому что если это он, значит, он стал ещё опаснее. Значит, у него есть доступ к системам, о которых они даже не подозревали. Значит, он может быть где угодно. Даже здесь, в участке, среди них. — Хорошо, — сказала она, вставая. — Я поехала домой. Если что-то срочное, звоните. — Понял. Она взяла куртку, надела её, проверила кобуру. Выйдя из кабинета, она прошла по коридору, спустилась по лестнице, кивнула новому дежурному, вышла на улицу. Время было около половины шестого вечера, солнце уже клонилось к закату, и длинные тени падали на асфальт, на машины, на лица редких прохожих. Небо было серым, тяжёлым, с низкими облаками, которые обещали дождь. Но дождь ещё не начался. Воздух был сырым, холодным, пахло осенью и чем-то горьковатым, почти сладким. Она подошла к парковке, села в свою БМВ, завела двигатель и поехала домой. Дорога заняла двадцать минут, и всё это время она думала о Дженне. О том, как она там, одна, ждёт её. О том, что она обещала вернуться. О том, что она вернулась. Она смотрела на дома, которые проплывали за окном, на людей, которые шли по своим делам, и думала о том, что скоро они с Дженной будут жить в своём доме. В безопасном месте. Где никто не будет за ними следить. Где они смогут быть просто собой. Она припарковалась у дома, заглушила двигатель, вышла из машины и закрыла дверь. Подошла к подъезду, открыла дверь ключом, зашла внутрь. Лифт ждал на первом этаже, она нажала кнопку, поднялась на свой этаж, вышла в коридор. Подошла к двери и постучала три раза. Дверь открылась почти сразу. Дженна стояла на пороге, в домашней футболке и джинсах, с распущенными волосами, которые падали на плечи. Её лицо было разбитым, синяки стали ещё темнее, бровь всё ещё была заклеена пластырем, но она улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма видела только для себя. Искренней. Тёплой. Настоящей. Дженна обняла её. Осторожно, потому что у неё болели рёбра, а у Эммы болела рука, но это объятие было крепким, тёплым, обещающим. Потом Дженна поцеловала её в губы. Коротко, почти по-деловому, но в этом поцелуе было столько всего, что слова были не нужны. — Ты вернулась, — сказала Дженна. — Я обещала, — ответила Эмма. Они зашли в квартиру, закрыли дверь на два замка. Эмма сняла куртку, повесила её на вешалку, сняла кобуру и положила на тумбочку в прихожей. Дженна взяла её за руку и повела на кухню. — Я заварила чай, — сказала Дженна. — Твой любимый, зелёный с жасмином. — Откуда он взялся? Я думала, мы всё собрали. — Я оставила одну пачку. На всякий случай. Эмма усмехнулась и села за стол. Дженна налила чай в две кружки, одну, большую, керамическую, тёмно-синюю с отбитым краем, поставила перед Эммой. Вторую, поменьше, белую с надписью FBI, взяла себе. Они пили чай в тишине. Не в той тяжёлой тишине, которая давит на плечи, а в той, которая бывает между людьми, которые понимают друг друга без слов. — Систему восстановили, — сказала Эмма, отставляя пустую кружку. — Взлом был сложным, но кибербезопасность справилась. Следы ведут в Восточную Европу, но это всё, что они смогли узнать. Остальное передали в ФБР. — Мои люди будут разбираться, — кивнула Дженна. — Я позвоню завтра утром, узнаю, что они нашли. Если это Холлидей, мы должны знать. — Хорошо, — ответила Эмма. — Держи меня в курсе. — Обязательно. Они допили чай. Эмма убрала кружки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол и выбросила чайные пакетики в мусорное ведро. Потом они пошли в спальню, чтобы продолжить собирать вещи для завтрашнего переезда. — Нам нужно решить, что брать с собой сейчас, а что оставить на потом, — сказала Дженна, открывая шкаф. — В доме ещё не всё готово, Майкл сказал, что надо убрать после ремонта. Значит, мы не сможем завезти всё сразу. — Возьмём самое необходимое, — ответила Эмма. — Одежду, документы, оружие, еду на пару дней. Остальное привезём потом, когда уберёмся. — Хорошо. Они начали перебирать вещи. Дженна складывала одежду в чемоданы, аккуратно, ровными стопками. Эмма собирала документы, лекарства, косметику в отдельную сумку. Они работали молча, иногда перебрасываясь короткими фразами. — Ты взяла мой чёрный свитер? — спросила Дженна. — Да, он в твоём чемодане. — А мои кроссовки? — В коробке у двери. — Спасибо. Эмма улыбнулась. Она любила эти маленькие разговоры, которые делали их жизнь нормальной, несмотря на всё, что происходило вокруг. К шести часам вечера всё было готово. Чемоданы, коробки, сумки стояли в прихожей, у двери, готовые к завтрашнему переезду. Эмма смотрела на них и чувствовала что-то, похожее на спокойствие. Они уезжали. В свой дом. В безопасное место. — Я закажу ужин, — сказала Эмма, доставая телефон. — Что ты хочешь? — Что-нибудь тёплое. Суп, может быть, или пасту. Я не знаю. Что-то, что согреет. — Паста с креветками? — Да, паста с креветками будет отлично. Эмма открыла приложение с доставкой еды, нашла их любимый итальянский ресторан, тот самый, куда они ходили на свидания в первые месяцы отношений, и заказала две пасты с креветками, салат, хлеб и бутылку воды. Нажала кнопку «Заказать», и на экране высветилось сообщение: «Доставка через 30–40 минут». — Еда будет через полчаса, — сказала она. — Хорошо, — ответила Дженна. — Я пока схожу в душ. — Иди. Я пока разберу вещи. Дженна ушла в ванную, и через минуту Эмма услышала шум воды. Тихий, успокаивающий, который напоминал ей о том, что они живы, что они вместе, что завтра начнётся новая жизнь. Она села на диван в гостиной, взяла телефон и начала просматривать новости. Ничего важного. Политика, экономика, скандалы. Обычный день. Обычный мир. В котором они были мишенями. Через полчаса в дверь позвонили. Эмма подошла к двери и посмотрела в глазок. Возле двери стоял курьер, молодой парень в красной куртке, с большой сумкой через плечо. Она открыла дверь, взяла пакет с едой, расплатилась картой, потому что наличных у неё не было, и закрыла дверь на два замка. — Еда приехала! — крикнула она. Дженна вышла из ванной, переодетая в чистую футболку и спортивные штаны, с мокрыми волосами, которые она закрутила в пучок на затылке. Она пахла шампунем с кокосом, тем самым, который Эмма любила, и от этого запаха у неё защемило в груди. — Я сейчас, — сказала Дженна, проходя на кухню. Эмма разложила еду на столе. Паста с креветками в двух больших тарелках, салат в миске, хлеб в корзинке, вода в графине. Она поставила тарелки, разложила вилки, ножи, салфетки. Дженна зажгла свечу, ту самую, которая стояла на подоконнике и которую они зажигали только в особые вечера. — Что за повод? — спросила Эмма. — Мы переезжаем завтра в свой дом. Это повод. — Ты права. Это повод. Они сели за стол. Эмма налила воду в два стакана, Дженна поправила салфетки. Они начали есть. Паста была идеальной, аль денте, с креветками, которые таяли во рту, и соусом, который пах чесноком и лимоном. Эмма закрыла глаза от удовольствия. Они ели не спеша, наслаждаясь каждым кусочком. Говорили ни о чём. О погоде, завтра обещали дождь, и Дженна ненавидела переезжать в дождь, потому что коробки промокали, а вещи пахли сыростью. О доме, Эмма хотела покрасить спальню в тёмно-синий, Дженна в серый, и они поспорили пять минут, но так и не пришли к согласию. О Мии, Дженна сказала, что позвонит ей завтра утром, когда они переедут, и спросит, не хочет ли она пожить у них несколько дней, пока Холлидей не будет пойман. Они доели ужин. Эмма убрала тарелки в раковину, сполоснула их и поставила в сушилку. Дженна вытерла стол, выбросила остатки еды в мусорное ведро и завязала пакет. Потом они вместе убрали всё со стола, протёрли поверхности, выключили свечу. — Пойду приму душ, — сказала Эмма. — Иди. Я пока почитаю. Эмма ушла в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей, и она встала под струю, закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Вода стекала по её плечам, по груди, по животу, смывая остатки дня. Она намылила мочалку, провела по телу, смыла. Потом ещё раз, потому что хотела чувствовать себя чистой. Не только физически. Она хотела смыть с себя запах участка, запах тревоги, запах страха, который въелся в поры глубже, чем она готова была признать. Она выключила воду, вытерлась полотенцем, тем самым, с монограммой, которое Дженна заказала в первую неделю их совместной жизни, и накинула халат. В зеркале отражалась женщина с забинтованной рукой, с синяками на лице, с усталыми глазами. Но в её глазах был свет. Тот самый свет, который появляется, когда знаешь, что завтра будет новый день. Она вышла из ванной. Дженна сидела на кровати, листая книгу, которую читала уже месяц и никак не могла дочитать. Она подняла голову, улыбнулась, отложила книгу на тумбочку. — Моя очередь, — сказала Дженна, вставая с кровати. — Ты чего? Ты же уже мылась перед ужином, — удивилась Эмма. — Знаю. Но я хочу смыть этот день. Он слишком долгий. — Хорошо, иди. Я подожду. Дженна ушла в ванную, и через минуту Эмма услышала шум воды. Она легла на кровать, положила руки под голову и уставилась в потолок. Считала трещины на штукатурке. Сбилась на пятнадцатой, потому что Дженна запела в душе, тихо, какую-то старую песню, которую Эмма не узнавала, но которая казалась смутно знакомой. Что-то из восьмидесятых, наверное. Дженна вышла из душа через пятнадцать минут. Волосы были мокрыми, завёрнутыми в полотенце, лицо раскрасневшимся после горячей воды. Она пахла шампунем с кокосом и чем-то цветочным, чем-то, что Эмма не могла определить, но что ассоциировалось только с Дженной. — Я же говорила, что ты уже мылась, — усмехнулась Эмма. — И что? Теперь я чистая дважды. На всякий случай. Эмма ничего не ответила. Только протянула руку и взяла Дженну за ладонь. Дженна выключила свет в ванной, прошла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать рядом с Эммой, прижалась к ней, положила голову на плечо. — Устала? — спросила Дженна. — Очень, — ответила Эмма. — Я тоже. Они лежали в темноте, слушая, как за окном шуршат шины машин, как где-то далеко лает собака, как тикают часы на стене. Эмма обняла Дженну, прижала к себе, уткнулась носом в её волосы. Дженна взяла её руку и прижала к своей груди, к сердцу, которое билось ровно и спокойно. — Наконец-то мы завтра переезжаем, — сказала Дженна. — Это точно. Они помолчали. Эмма чувствовала, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, как сон подкрадывается незаметно, заволакивая сознание. Она вспомнила, как они впервые увидели этот дом. Как Дженна взяла её за руку и сказала: «Здесь мы будем счастливы». Как они подписывали документы, как Дженна волновалась, что это слишком дорого, а Эмма сказала, что оно того стоит. Как они спорили о цвете стен в спальне, о том, какую плитку положить в ванной, о том, стоит ли ставить камин в гостиной. Обычные споры, обычная жизнь, которая завтра начнётся в их собственном доме. — Эмма, — тихо сказала Дженна. — Ммм? — Спасибо, что ты есть. — Взаимно. Эмма притянула Дженну ближе, одной рукой скользнув в её волосы, и поцеловала глубоко, со вкусом, взасос, будто хотела сказать этим всё, на что не хватило слов. Дженна выдохнула ей в губы, чувствуя, как ком в горле исчезает, сменяясь теплом. Потом Эмма поцеловала Дженну в макушку, закрыла глаза и провалилась в сон. Глубокий, без сновидений, первый спокойный сон за последние дни. Она не слышала, как за окном пошёл дождь. Не слышала, как Дженна прошептала что-то в темноту. Не слышала, как затихает город, готовясь к новому дню. Она спала и видела во сне их новый дом. Светлые стены, большие окна, сад, в котором можно будет посадить розы. И Дженну, которая стояла на пороге и улыбалась. Улыбалась той улыбкой, которую Эмма хотела видеть каждый день до конца своей жизни. А где-то в городе, в темноте, человек с пустыми глазами смотрел на их окна и ждал. Он знал, что они вернулись. Знал, что завтра они переезжают. Знал, что у него есть время. И он ждал, потому что охота только начиналась.