На линии перекрёстка — Совместная юрисдикция

Чёрный квадрат окна смотрел на Эмму пустотой, когда она открыла глаза. В комнате было темно. Не та тьма, которая бывает глубокой ночью, мягкая и убаюкивающая, а тяжёлая, предрассветная, когда небо ещё не подарило ни проблеска света, но воздух уже изменился, стал плотнее, холоднее, будто сама ночь задержала дыхание перед тем, как умереть. Эмма не знала, что её разбудило. Может быть, тишина. Слишком полная, слишком абсолютная тишина, в которой не было даже дыхания Дженны рядом. Она протянула руку в темноту, нашаривая тепло, знакомый изгиб спины, плечо, волосы, но пальцы встретили только холодную простыню и пустоту. Кровать была пуста. Эмма села. Сердце ударило рёбра изнутри, раз, другой, третий, прежде чем она взяла себя в руки. Дженна не могла уйти далеко. Она была в квартире. Должна была быть. Эмма прислушалась. Вода в трубах не гудела, душ не работал. В коридоре не горел свет, под дверью ванной не пробивалась полоска лампы. Тишина была абсолютной, и в этой абсолютности было что-то неправильное, что-то, что заставило Эмму нашарить кобуру на тумбочке. Она встала. Ноги коснулись холодного пола, и она поёжилась, но не от холода. Она вышла в коридор босиком, в одной футболке, держа пистолет наготове, палец на предохранителе, глаза привыкали к темноте. Коридор был пуст. Гостиная тоже была пуста. Только на кухне, в самом конце квартиры, она заметила слабое свечение. Не электрическое, не от лампы, а лунное, призрачное, которое пробивалось сквозь незашторенное окно и падало на пол, на столешницу, на хрупкую фигуру, сидящую на табурете. Это была Дженна. Эмма опустила пистолет и выдохнула. Потом снова вдохнула, потому что вид Дженны, сидящей в полной темноте, поджав ноги по-турецки и глядя на стену, был страшнее любого вооружённого вторжения. — Дженна. Голос Эммы прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тишине кухни он показался оглушительным. Дженна не обернулась. Она сидела неподвижно, с прямой спиной, с руками, сложенными на коленях, и смотрела на чёрную шахматную доску на стене. Маркерные линии, которые они не смогли оттереть, чернели на обоях, как шрамы. Как напоминание. Как обвинение. — Дженна, — повторила Эмма громче. Она подошла ближе. Теперь она видела лицо Дженны, освещённое луной, бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже, чем вчера. Дженна не спала всю ночь. Это было видно по всему. По тому, как она сидела, по тому, как её пальцы сжимали собственную коленку, по тому, как её взгляд был устремлён в одну точку и не двигался, будто она смотрела сквозь стену, сквозь дом, сквозь весь город, в какую-то другую реальность. — Я не могла заснуть, — сказала Дженна. Голос её был ровным, слишком ровным, как у человека, который сказал себе не плакать и держал обещание. — Я лежала, смотрела в потолок, считала твои трещины. Сбилась на пятнадцатой. Эмма села рядом. Медленно, осторожно, как садятся рядом с раненым зверем, который может броситься или замереть. Она положила пистолет на стол, подальше, чтобы Дженна видела, что оружие не угроза. И протянула руку, но не коснулась, только положила ладонь рядом с Дженниной на столешнице, в сантиметре, давая выбор. — Я поняла, — сказала Дженна, и в её голосе появилось что-то новое. Не боль. Не страх. Что-то другое. Понимание. Тяжёлое, как камень, который она несла всю ночь. — Я поняла, как он это делал. Эмма молчала. — Три года назад, — продолжила Дженна, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала их из себя, из самого дна, где они гнили и разлагались. — Когда мы только начинали работать над делом его брата. Холлидей тогда ещё не был Холлидеем. Он был просто свидетелем, просто братом жертвы, просто человеком, который пришёл в ФБР дать показания. Я разговаривала с ним в кабинете. Он был спокоен. Слишком спокоен. Я тогда не придала значения. Она замолчала. Эмма видела, как её горло двигается, как она сглатывает, будто давится каждым словом. — Он попросил воды. Я вышла. Оставила его одного в кабинете на две минуты. Когда я вернулась, он держал мой телефон в руках. Сказал, что уронил его, поднимал. Я не проверила. Зачем мне было проверять? Он был свидетелем. Он был никем. — Дженна, — тихо сказала Эмма, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Что он сделал? — Он установил шпионское приложение. Оно передавало всё. Геолокацию, записи, разговоров, сообщения. Даже фото с камеры, когда телефон был в режиме ожидания. Он знал, где мы находимся, каждую минуту последних трёх лет. Он знал, о чём мы говорим, когда думаем, что никто не слышит. Он знал, куда мы ездим в отпуск, в какие рестораны ходим, когда занимаемся сексом, когда ссоримся и когда миримся. Дженна наконец повернула голову. В её глазах не было слёз. Они были сухими, красными, воспалёнными от бессонницы, но сухими. И в них горело что-то, что Эмма видела только раз в жизни: в тот момент, когда Дженна узнала о смерти своего отца. Не горе. Не ярость. Бессилие, переходящее в решимость. — Я удалила приложение, — сказала Дженна. — Час назад. Нашла его в системных файлах, замаскированным под служебную программу. Это приложение было в моём телефоне три года. Три года он слушал нас. Три года он смотрел на нас через камеру моего телефона, когда мы думали, что мы одни. В спальне. В душе. На кухне, когда я готовила завтрак, а ты обнимала меня со спины. Он видел это всё. Эмма почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Физическая, почти осязаемая. Она сжала челюсть так сильно, что хрустнули зубы. — Но он мог заметить потерю сигнала, — продолжила Дженна. — В приложениях такого типа есть функция оповещения, если жертва обнаруживает и удаляет шпиона. Не у всех, но у хороших — да. А Холлидей хорош. Очень хорош. Так что времени у нас в обрез. Он уже знает или узнает в ближайшие часы, что я его вычислила. — Сколько времени? — спросила Эмма. Голос её был низким, почти рычащим. — Не знаю. Может, час. Может, сутки. Но он поймёт, что его преимущество исчезло. И тогда он начнёт действовать по-другому. Более агрессивно. Более отчаянно. Он больше не будет прятаться и наблюдать. Он выйдет на свет. — Пусть выходит, — сказала Эмма. Она наконец коснулась Дженны. Обхватила её лицо ладонями, повернула к себе, заставила смотреть в глаза. Кожа Дженны была холодной, слишком холодной, будто она сидела на этой кухне не несколько часов, а несколько дней, замерзая, но не замечая холода. — Мы готовы. — Мы не готовы, — прошептала Дженна. — Мы никогда не будем готовы к такому. — А мы и не будем готовы. Мы просто это сделаем Эмма притянула её к себе. Дженна не сопротивлялась, уткнулась лицом в её плечо, в ткань футболки, и Эмма почувствовала, как её тело начинает дрожать. Мелкой, едва заметной дрожью, которую невозможно было остановить. Эмма обняла её крепче, одной рукой обхватила за плечи, другой гладила по спине, по позвоночнику, по каждому позвонку, который выступал под тонкой тканью пижамы. — Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама не верила в это. — Мы справимся. Мы всегда справлялись с этим. — Я боюсь не за себя, — глухо сказала Дженна в её плечо — Я боюсь за тебя, Эмма. — Ой, не надо бояться за меня. Я большая девочка. У меня есть пистолет и очень плохой характер. Дженна всхлипнула. Не заплакала, а просто всхлипнула, один раз, и Эмма почувствовала, как её плечо становится влажным. Она продолжала гладить Дженну по спине, по волосам, по затылку, пока дрожь не начала утихать, пока дыхание не стало глубже, ровнее. — Посмотри на меня, — попросила Эмма. Дженна подняла голову. На её щеках блестели слёзы, но глаза уже были сухими. Эмма вытерла слёзы большими пальцами, провела по скулам, по вискам, по лбу, убирая выбившиеся пряди. — Мы сильные, — сказала она. — Не потому, что мы копы. Не потому, что у нас есть оружие и значок. А потому, что мы вместе. Он может знать, где мы были. Но он не знает, где мы будем. Он не знает, на что мы способны, когда нас прижимают к стене. А мы способны на многое. Дженна смотрела на неё. В её глазах медленно, очень медленно, загорался свет. Не тот, который был вчера вечером в кафе, мягкий и тёплый. Другой. Жёсткий. Решительный. — Он сделал ошибку, — сказала Дженна. — Какую? — Он оставил нас в живых. Когда мог убить. Когда мог вломиться ночью и перерезать нам глотки. Но он не сделал этого. Он хотел поиграть. А игры кончаются тогда, когда один из игроков проигрывает. — И это будешь не ты, — закончила Эмма. — И не ты. Они сидели так до первых признаков рассвета. За окном небо начало светлеть, сначала едва заметно, потом всё явственнее, серые полосы пробивались сквозь чёрную пелену, окрашивая облака в бледно-сиреневые тона. Эмма не отпускала Дженну, держала её в кольце рук, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как веки тяжелеют, как дыхание становится глубже. Дженна задремала на её плече. Ненадолго, на полчаса, может, на час. Эмма не шевелилась, боясь разбудить, хотя её собственная рука затекла, а спина ныла от неудобной позы на табурете. Она смотрела на шахматную доску на стене, на чёрные линии, которые въелись в обои, и думала о том, что это больше не игра. Это война. И на войне не бывает правил. Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Дженна открыла глаза. Посмотрела на Эмму, на её уставшее лицо, на синяки под глазами, которые появились за одну ночь. — Ты не спала, — сказала она. — Спала. Урывками. — Врёшь. — Немного. Дженна вздохнула, выпрямилась, потянулась, хрустнув спиной. Посмотрела на свои руки, на часы, которые показывали начало седьмого. — Нам нужно ехать. Ты к себе, я к себе. Надо начинать действовать, пока он не понял, что мы знаем всё. — Может, позавтракаем? — спросила Эмма. — Не хочется. — А кофе? — А вот от кофе я бы не отказалась. Эмма встала, прошла к кофеварке, включила её. Пока варился кофе, она стояла у окна, смотрела на просыпающийся город, на первые машины, которые выезжали на дороги, на редких прохожих, которые куда-то спешили. Обычное утро. Обычный день. В котором они должны были поймать монстра. Она налила кофе в две кружки, одну поставила перед Дженной, вторую взяла себе. Она сделала глоток. — Я позвоню Эдди, — сказала она. — Попрошу его проверить всех, кто имел доступ к нашим графикам за последние три года. Может, он найдёт связь. — А я свяжусь с Сэм, — ответила Дженна. — Она в больнице, но может работать удалённо. Попрошу её проверить все устройства в моём кабинете, в машине, в доме. Если он установил приложение на телефон, мог установить и жучки. — Думаешь? — Не хочу рисковать, но надо попробовать. Эмма кивнула. Она допила кофе залпом, поставила кружку в раковину и пошла в спальню одеваться. Сегодня она выбрала чёрные джинсы, плотную водолазку, лёгкий бронежилет под куртку. Проверила глок, запасную обойму, нож в голенище. Она не хотела выглядеть как на параде, она хотела быть готовой ко всему. Дженна оделась в похожем стиле: чёрные брюки, тёмно-синяя рубашка с длинным рукавом, бронежилет под курткой. Её движения были резкими, почти механическими, без обычной утренней мягкости. Она была в боевом режиме. Они вышли из квартиры. Лифт спустил их на парковку, они разошлись к своим машинам, но на полпути Эмма остановилась. — Дженна. Та обернулась. — Будь осторожна сегодня. Пожалуйста. — Всегда. — Я серьёзно. — Я тоже. Они посмотрели друг на друга. Эмма хотела подойти, поцеловать, обнять, но что-то остановило её. Не время. Не место. Потом. Всё потом. Она села в машину и поехала в участок. Участок встретил её запахом кофе, дезинфекции и старой бумаги. Дежурный у входа, сержант Мартинес, кивнул ей, как всегда, сонно и равнодушно. Пожилой мужчина с седыми усами, в очках с толстыми линзами, в форме, которая висела на нём мешком. Эмма кивнула ему в ответ, после приложила пропуск к турникету и прошла внутрь Она почти не обратила на него внимания. Почему она должна была обратить? Мартинес работал здесь пятнадцать лет. Он был таким же привычным, как запах кофе или скрип половиц в коридоре. Часть интерьера. Часть фона. Она поднялась на второй этаж и направилась к кабинету Эдди. Он был там. Сидел за столом, заваленным бумагами, с тремя пустыми чашками из-под кофе и одним недоеденным пончиком, который лежал на салфетке и уже засох. На мониторе горели какие-то схемы, графики, таблицы. Глаза Эдди были красными, лицо бледным, но он улыбнулся, когда Эмма вошла. — Вы не спали всю ночь, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Спал. Вон там. — Он кивнул на угол, где лежал потрёпанный диван, на котором Эмма сама провела не одну бессонную ночь. — Не выспался, но это неважно. Я нашёл кое-что. Эмма села напротив. Эдди развернул монитор так, чтобы ей было видно. — Я прогнал все данные по перемещениям Холлидея за последние три года, — начал он. — Всех его выходов на связь, всех его появлений в городе, всех его контактов. Сначала я искал прямые, явные связи. Но ничего. Потом я начал искать косвенные. Совпадения по времени и совпадения по месту. Тени, которые падают от других людей. И вот нашёл Он нажал клавишу, и на экране появилась фотография. Эмма сразу узнала её. На фотографии был сержант Мартинес с сонной улыбкой, теми же седыми усами и с очками с толстыми линзами. — Мартинес, — сказала она, и голос её был пустым. — Тот самый, — кивнул Эдди. — Я проверил его банковские счета. Он умный. Он не переводил деньги себе на карту, а использовал криптокошелёк и обналичку через подставные компании. Но я копнул глубже. Нашёл платежи, которые не мог объяснить. Регулярные, раз в месяц, начиная с того времени, когда Холлидей появился в городе. Сумма небольшая, по пять тысяч, но за три года получилась приличная сумма. — Ты уверен, что это от Холлидея? — Да. Я проверил цепочку транзакций. Она ведёт к кошельку, который использовался для оплаты серверов, где хранились данные с телефона Дженны. Тех самых данных, которые Холлидей собирал три года. Совпадение? Не думаю. Эмма откинулась на спинку стула. В груди разрасталась холодная ярость. Мартинес. Человек, которого она видела каждый день. Который кивал ей, когда она входила. Который, возможно, улыбался ей в лицо, зная, что продаёт её убийце. — Что ещё? — спросила она. — Слепки ключей, — сказал Эдди. — Я проверил журнал выдачи ключей от кабинетов, от подсобных помещений. Мартинес не брал ключи от вашей квартиры, потому что ему они были не нужны. Он мог сделать слепок в любое время, когда вы оставляли ключи в ящике на вахте. У него был доступ. И у него был доступ к графикам дежурств, к журналам выездов, к твоему календарю, Эмма. — Он знал, когда меня нет дома. Когда мы обе на работе. Когда лучше влезть. — Да. Эмма встала. Подошла к окну, посмотрела вниз, на парковку, где стояли полицейские машины, где копы курили у входа, где кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то просто жил своей обычной жизнью. Внизу, на первом этаже, за стойкой дежурного, сидел Мартинес. Смотрел в монитор. Пил кофе из термокружки. Ждал, когда она уйдёт, чтобы позвонить Холлидею и сообщить, что она в участке, что она ничего не подозревает, что всё идёт по плану. — Бери его, — сказала она, не оборачиваясь. — Тихо. Я не хочу шума. Не хочу, чтобы он успел кому-то позвонить. Обезоружьте, задержите, приведите в камеру предварительного заключения. Я допрошу его сама. — Понял. Эдди вышел из кабинета. Эмма слышала, как он отдаёт приказы по рации, коротко, чётко, без лишних слов. Она смотрела в окно и ждала. Прошло пять минут. Десять. Потом она увидела, как двое детективов в штатском подходят к стойке дежурного. Мартинес поднимает голову, удивлённо смотрит на них, пытается улыбнуться, спросить, в чём дело, но они уже берут его под руки, поднимают со стула, заламывают руки за спину. Он не сопротивляется. Слишком стар, слишком неожиданно. Он только смотрит в сторону лестницы, туда, где стоит Эмма у окна на втором этаже, и в его глазах нет страха. Есть только усталость. И облегчение. Будто он ждал этого момента годы. Эмма отвернулась от окна. Она не пошла сразу в комнату для допросов. Вместо этого она зашла в туалет, закрыла дверь на защёлку, встала перед раковиной и посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела чужая женщина. Уставшая, с красными глазами, с синяками под глазами, с застывшим выражением лица, которое она носила маской. Эмма включила холодную воду, набрала в ладони, плеснула в лицо. Раз, другой, третий. Вода стекала по щекам, по шее, за воротник рубашки. Она не вытерлась, дала воде высохнуть самой. Она думала о Мартинесе. О старом, больном человеке, который предал их. О том, что она не может его ненавидеть. О том, что понимание хуже ненависти. Она думала о Дженне, которая сейчас в ФБР готовила ловушку для Холлидея. О том, что она может не вернуться. О том, что Эмма не сможет этого пережить. Она думала о Холлидее. О человеке, который сделал их жизнь игрой. О том, что сегодня вечером эта игра должна закончиться. Эмма вытерла лицо бумажным полотенцем, посмотрела на себя ещё раз. В её глазах зажёгся холодный, твёрдый огонь. — Ты сделаешь это, — сказала она своему отражению. — Ты сделаешь это, потому что ты должна. Потому что никто другой не сделает. Потому что если не ты, то кто? Отражение не ответило. Эмма вышла из туалета и пошла в комнату для допросов. Через час она сидела напротив Мартинеса. Он был без наручников, но дверь была заперта, а за зеркалом односторонней видимости стояли двое вооружённых полицейских. Мартинес сидел с прямой спиной, сложив руки на столе. Он не смотрел на Эмму. Смотрел на свои руки, на старческие пятна, на выступающие вены. — Зачем? — спросила Эмма. Голос её был спокоен. Слишком спокоен. Мартинес молчал. — Ты работаешь в полиции пятнадцать лет. Ты видел, что происходит с теми, кто предаёт. Ты знаешь, что тебя ждёт. Тюрьма. Остаток жизни за решёткой, если повезёт. Смерть от рук заключённых, если не повезёт. Ради чего? Ради пяти тысяч в месяц? Мартинес поднял голову. В его глазах была пустота. Не та пустота, которая бывает от страха или отчаяния. Другая. Пустота человека, который давно перестал верить во что-либо. — У меня рак поджелудочной, — сказал он. Голос его был хриплым, старым. — Терминальная стадия. Мне осталось полгода, может, год, если повезёт. А везёт мне редко. Эмма молчала. — Мне не нужны эти деньги, — продолжил Мартинес. — Я их все отдал дочери. Она одна растит двоих детей, муж бросил, работы нет. Пять тысяч в месяц — это её спасение. Моя смерть — её жизнь. — Ты продал нас за жизнь своей дочери. — Я продал двух незнакомых женщин за жизнь своей дочери. Эмма сжала кулаки под столом. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Она хотела кричать. Хотела схватить его за грудки и трясти, пока не вытрясет всю душу. Но она не сделала этого. Потому что она была профессионалом. Потому что криками ничего не добьёшься. — Где Холлидей? — спросила она. — Я не знаю, где он сейчас. Он никогда не говорил мне, где находится. Только давал задания. — Какие задания? — Сливать информацию. Ваши графики, ваши перемещения, когда вы уезжаете в командировки, когда возвращаетесь, когда вы дома, когда на работе. Иногда просил фотографии. Иногда доступ к базе данных. — Ты давал ему доступ? — Только к открытым данным. Я не дурак, я знаю, что он убийца. Но я думал... я надеялся, что он никого не тронет. Что ему просто нужно знать, где вы находитесь. Чтобы не пересекаться. — Он уже тронул нас. Он вломился в нашу квартиру и перевернул всё. Ещё плюсом испортил нашу стену, своими чёртовыми выкорючками Мартинес опустил голову. Плечи его поникли. — Я не знал, — тихо сказал он. — Клянусь, я не знал, что он зайдёт так далеко. — Ты знал, на что идёшь. — Знал. И всё равно пошёл. Потому что моя дочь важнее вашей безопасности. Я плохой человек, заместитель шефа. Я это знаю. Но я люблю свою дочь больше, чем боюсь ада. Эмма смотрела на него. Старого, больного, сломленного человека, который предал всё, во что верил, ради крови. Она не могла его простить. Но она могла понять. И это было хуже всего. — Адрес, — сказала она. — Где он держит убежище? Ты должен знать. Ты передавал ему ключи. Мартинес молчал минуту. Две. Потом достал из кармана рубашки скомканный клочок бумаги и положил на стол. — Северо-запад, — сказал он. — Заброшенный дом на окраине. Он не жил там постоянно, но бывал часто. У него была там комната. С вещами. С оружием, наверное. Я не спрашивал. Эмма взяла бумагу, не глядя, сунула в карман. — Ты пойдёшь в тюрьму, Мартинес. — Знаю. — И твоя дочь будет ждать тебя каждый день. А ты не сможешь выйти оттуда после этого всего. Мартинес поднял на неё глаза. В них стояли слёзы. — Эмма... Скажи ей, пожалуйста, что я любил её, — прошептал Мартинес. Эмма встала со стула и не ответила ему. Затем вышла из комнаты, не оборачиваясь. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза, сделала три глубоких вдоха. Потом достала телефон и набрала Дженну. — У нас есть адрес, где живёт Холлидей, — сказала она вместо приветствия. — Северо-запад, заброшенный дом. Мартинес сломался. — Я тоже кое-что узнала, — ответила Дженна. Голос её был напряжённым. — Сэм проверила адрес. Квартира оформлена на подставное лицо, которое всплывало в старом деле Холлидея. Он там. Или был недавно. — Берём его. — Нужен ордер. Я готовлю по линии ФБР. — Я по линии LAPD. Встречаемся у здания суда через час. — Договорились. Эмма убрала телефон. Посмотрела на дверь комнаты для допросов, за которой сидел Мартинес. Потом пошла к себе в кабинет писать рапорт и готовить запрос на ордер. Через три часа подписанные бумаги лежали у неё на столе. Судья подписал их без лишних вопросов, когда Эмма показала фотографии перевёрнутой квартиры и расшифровки платежей Мартинесу. Ордер на обыск, ордер на задержание, ордер на изъятие всего, что могло быть связано с Холлидеем. Эмма собрала группу захвата. Четверо спецназовцев из отдела быстрого реагирования, двое криминалистов и она сама. Обычный состав для обычной операции. Но это не было обычной операцией. Они выехали в три часа дня. Солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на дорогу. Эмма сидела на переднем сиденье бронированного фургона, сжимая в руке планшет с планом здания. Фургон мерно покачивался на ухабах, за окном мелькали обычные дома, обычные улицы, обычные люди, которые жили своей обычной жизнью и понятия не имели о том, что происходит в их городе. Эмма достала телефон. На экране высветилось сообщение от Дженны, отправленное полчаса назад. Дженна: Удачи. Будь осторожна. Я люблю тебя Она напечатала ответ Эмма: Я тебя тоже люблю. Встретимся после Она отправила сообщение. Убрала телефон и закрыла глаза. В голове прокручивался план операции. Три входа. Четыре спецназовца. Два криминалиста. Она. Всё просто. Всё отработано. Но ничего не было простым, когда речь шла о Холлидее. Заброшенный дом на северо-западе, трёхэтажное здание бывшего общежития, которое стояло пустым последние десять лет. Три входа, чёрная лестница, подвал. Идеальное место для убежища. Идеальное место для засады. Они припарковались в двух кварталах. Вышли из машин, проверили оружие, надели бронежилеты. Эмма дала последние указания: двое заходят с чёрного хода, двое с главного, она с ними. Тихо. Быстро. Без лишнего шума. — Вопросы? — спросила она. Вопросов не было. Они двинулись к зданию. Эмма чувствовала, как сердце бьётся ровно, спокойно, как перед любым другим заданием. Адреналин не зашкаливал, руки не дрожали. Она была профессионалом. Она делала свою работу. Они поднялись на третий этаж по лестнице, стараясь не шуметь. Коридор был тёмным, пахло плесенью, сыростью, чем-то горелым. Дверь в квартиру Холлидея была старой, деревянной, с облупившейся краской. Эмма постучала три раза. — Полиция. У нас есть ордер на обыск вашей квартиры. Откройте дверь. Тишина. Она подождала минуту. Постучала снова. — Заместитель шефа LAPD, Майерс. У меня есть ордер. Откройте дверь, или мы выбьем её. Ни звука. Эмма посмотрела на спецназовца с тараном. Тот кивнул, размахнулся, и дверь с треском распахнулась, слетев с петель. Квартира была пуста. Но она была обитаема. Эмма поняла это сразу по запаху, по тому, как стояла мебель, по остывшей чашке кофе на столе. Холлидей ушёл недавно. Может, час назад. Может, два. Но он был здесь. — Обыскать всё, — скомандовала она. — Каждую комнату, каждый шкаф, каждую щель. Спецназовцы рассыпались по квартире. Эмма прошла вглубь, в единственную жилую комнату, которая служила и спальней, и кабинетом, и складом оружия. И она замерла на пороге. Стена напротив кровати была покрыта картами. Карта города, карта области, карта штата. И на каждой карте были фотографии. Её фотографии. Дженны. Их совместные фото, которые Холлидей, должно быть, скачал с телефона Дженны, с их социальных сетей, с камер наблюдения. Фотографии, приколотые булавками, соединённые красными нитями, образующими паутину, которая сходилась в центре — к их дому. Эмма смотрела на эту стену и чувствовала, как внутри закипает ярость. Холодная, чистая, как дистиллированная вода. Он следил за ними. Годами. Он знал, в какие кафе они ходят, по каким улицам гуляют, в каких ресторанах заказывают столики. Он знал их привычки, их маршруты, их слабые места. — Заместитель шефа, Майерс. Вам нужно это видеть, — позвал один из криминалистов. Она обернулась. Криминалист стоял у стола, на котором стоял компьютер. Монитор был выключен, но системный блок гудел. Рядом лежал блокнот. Обычный блокнот в кожаном переплёте, потрёпанный по краям. Эмма взяла его. Открыла на первой странице. И её кровь застыла. Это был дневник. Холлидей записывал всё. Каждое их перемещение за последние три года. Каждый раз, когда Дженна выходила из дома. Каждый раз, когда Эмма задерживалась на работе. Каждую ссору, которую он подслушал через телефон Дженны. Каждый разговор, каждое «я тебя люблю», каждое «прости, я была не права». Он записывал их жизнь. Как биолог записывает поведение подопытных насекомых. Эмма пролистала блокнот до конца. Последняя запись была сделана вчера. Его почерком, аккуратным, почти каллиграфическим: «Они думают, что они в безопасности. Они думают, что любовь защитит их. Но любовь — это просто химия. А химию можно взорвать». Эмма закрыла блокнот. Сунула его в карман куртки, туда, где лежал пистолет. Это было нарушением протокола. Она должна была отдать его криминалистам, упаковать в пакет, отправить на экспертизу. Но она не сделала этого. Потому что этот блокнот был её. Личным. Так же личным, как шахматная доска на стене их спальни. — Упакуйте всё, — сказала она криминалистам. — Компьютер, оружие, взрывчатку. Всё, что найдёте. Она вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, и она глубоко вдохнула, пытаясь прогнать запах плесени и предательства. Она достала телефон и набрала Дженну. — Его здесь нет. Но мы нашли убежище. Компьютер, блокнот, оружие. Взрывчатка, Дженна. У него была взрывчатка. — Боже... — Дженна замолчала на секунду. — Ты в порядке? — Я в порядке, а ты? — Я готовлюсь к вечеру. Эмма закрыла глаза. Ловушка. План, который они разработали утром, когда Эмма допрашивала Мартинеса, а Дженна говорила с Сэм. Использовать Мартинеса как канал дезинформации. Передать через него Холлидею, что Дженна вечером будет одна в старом архивном здании ФБР. Заставить его поверить, что у него есть шанс. — Ты уверена, что хочешь делать это сама? — спросила Эмма. — Мы можем подключить группу захвата. — Если он увидит группу захвата, он не придёт. Он должен думать, что я одна. Что я уязвима. Что он наконец может меня взять. — Это опасно. — Я знаю. — Дженна... — Эмма, мы уже обсуждали это. Другого способа нет. Он слишком осторожен, слишком умён. Единственный способ выманить его — это приманка, которая ему нужна. А ему нужна я. Эмма сжала телефон так сильно, что пластик затрещал. Она знала, что Дженна права. Знала, что другого выхода нет. Но знала и то, что если что-то пойдёт не так, если Холлидей окажется быстрее, если у него будет засада, если... — Не смей умирать, — сказала она. — Не планировала. — Я серьёзно, Дженна. Если ты умрёшь, я найду тебя даже на том свете и убью сама. Дженна тихо рассмеялась. Но в смехе не было веселья. — Встретимся дома, — сказала она. — Хорошо. Она убрала телефон и посмотрела на закат. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Цвет крови. Цвет войны. Вечером Эмма заехала домой. На двадцать минут, как и обещала. Дженна уже была там, переодевалась в бронежилет. На кухне горел свет, пахло кофе и чем-то ещё, чем-то горьким, что Эмма не могла определить. Она вошла в спальню. Дженна стояла перед зеркалом, застёгивая липучки на бронежилете. Её лицо было сосредоточенным, почти спокойным, но Эмма видела, как дрожат её пальцы. Видела тени под глазами, которые не скрывал даже тональный крем. Видела страх, который она прятала за маской профессионализма. — Помочь? — спросила Эмма. — Застегни сзади. Не могу дотянуться. Эмма подошла, застегнула липучки, проверила, как сидит бронежилет. Потом положила руки на плечи Дженны и посмотрела на их отражение в зеркале. Две женщины в броне. Две женщины, которые готовились к войне. — Я ненавижу это, — сказала Дженна. — Что именно? — Всё. Что мы должны делать это. Что он вынуждает нас играть по его правилам. Что я должна идти туда одна, а ты не можешь быть рядом. — Я буду рядом. Не физически, но по рации. Я буду слышать твоё дыхание. Я буду знать, что ты жива. — А если я перестану дышать? Эмма повернула её к себе. Взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Тогда я приду за тобой. Даже если мне придётся пройти сквозь ад. Дженна улыбнулась. Слабо, едва заметно, но это была улыбка. Эмма поцеловала её. Нежно, почти благоговейно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами. Всю любовь, весь страх, всю надежду, всю ярость. Дженна ответила, прижалась ближе, и на секунду Эмма почувствовала, что всё будет хорошо. Что они справятся. Что любовь действительно защитит. Потом Дженна отстранилась. — Мне пора. — Знаю. Эмма взяла её за руку. Провела пальцем по костяшкам, по шраму на указательном пальце, который Дженна получила в академии, когда порезалась о разбитое стекло. По родинке на запястье, которую Эмма целовала сотни раз. — Будь осторожна, — сказала она. — Хорошо. Дженна вышла из спальни. Эмма слышала её шаги в коридоре, звук открывающейся двери, потом тишину. Она осталась одна в пустой квартире. Посмотрела на кровать, на смятые простыни, на подушку, где ещё хранилось тепло Дженны. Потом перевела взгляд на стену в гостиной. На шахматную доску, которая чернела на обоях. Она подошла к стене. Посмотрела на чёрные линии, на квадраты, на невидимые фигуры, которые Холлидей расставил на этой доске. Пешки. Офицеры. Королева. Король. Она видела эту партию. Она знала, как в неё играют. Эмма схватила край обоев там, где маркер въелся глубже всего, и рванула. Бумага затрещала, поддалась, и кусок обоев с чёрными линиями остался у неё в руке. Под ним была голая стена, серая, безликая, без намёка на шахматную партию. Эмма рвала обои полоса за полосой, пока от доски не осталось ничего, только клочки бумаги на полу и ободранная стена, похожая на лицо после боя. Она собрала клочки, скомкала их и выбросила в мусорное ведро. — Хватит играть по его правилам, — сказала она вслух пустой квартире. Потом надела куртку, проверила кобуру и вышла. В десять вечера Эмма сидела в фургоне в двух кварталах от архивного здания. Рядом с ней были четверо спецназовцев, готовых к бою. На мониторе перед ней горела карта здания, а в наушнике звучало дыхание Дженны. — Я на месте, — сказала Дженна. Голос её был спокоен, почти безразличен. — Вхожу в здание. — Принято, — ответила Эмма. — Трекер работает. Я вижу тебя. Дженна шла по тёмному коридору. Эмма видела её перемещение на карте, видела, как она минует первый этаж, как поднимается на второй, как останавливается у большого зала. Она слышала её шаги, её дыхание, тихий скрип половиц под её ногами. — Я в зале, — сказала Дженна. — Никого нет. — Жди, — приказала Эмма. — Он придёт. Дженна замолчала. Тишина в наушнике была такой плотной, что Эмма слышала даже, как бьётся её собственное сердце. Спецназовцы за её спиной сидели неподвижно, как статуи. Все ждали. Пять минут. Десять. Пятнадцать. — Свет включился, — вдруг сказала Дженна. Голос её напрягся. — Это не я. Лампы на стеллажах. Мощные. Я слепну. — Уходи оттуда, — скомандовала Эмма, хватаясь за дверь фургона. — Немедленно. — Поздно. В наушнике раздался голос. Не Дженны. Другой. Спокойный, размеренный, почти мелодичный. Голос человека, который наслаждался каждым произнесённым словом. — Здравствуй, Дженна. Я ждал тебя. Эмма замерла. Холлидей. — Я знал, что ты придёшь, — продолжил он. — Знал про Мартинеса, про приложение, про адрес. Всё это было частью плана. Ты думала, что ты охотник, но ты всегда была добычей. — Ты просчитался, — ответила Дженна. В её голосе не было страха. Только холодная решимость. — Я не одна. — Я знаю. Твоя подружка в двух кварталах с группой захвата. Я знаю, потому что я видел, как вы готовились. Через камеры на улице. Через микрофоны в твоей машине. Ты думала, что удалила все жучки, но ты пропустила один. Под бампером. Маленький, незаметный. Он передаёт всё, что вы говорите, уже три года. Эмма выругалась сквозь зубы. Спецназовцы зашевелились, готовясь к вылазке. — Не двигайтесь, — приказала она им. — Ждите моего сигнала. — У тебя есть три минуты, Дженна, — сказал Холлидей. — Три минуты, чтобы сдаться. Если ты сделаешь это, твоя подруга останется жива. Если нет — я убью вас обеих. Выбор за тобой. — Я не сдаюсь. — Тогда умри. В наушнике раздался звук выстрела. Нет, не выстрела. Другой звук. Свист. И мгновение спустя — взрыв. Эмма вылетела из фургона, не помня себя. Она бежала к зданию, слыша за спиной топот спецназовцев, слыша треск рации, в которой кто-то кричал, но не разбирая слов. Она бежала и молилась всем богам, в которых не верила, только бы Дженна была жива. Она ворвалась в здание через выбитую дверь. Внутри было темно, пахло дымом и гарью. Где-то наверху стреляли, кричали, ругались. Эмма побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя ног. На втором этаже её встретил дым. Белый, едкий, он заполнил весь коридор, и Эмма на секунду ослепла, закашлялась, но не остановилась. Она шла на звук выстрелов, на крики, на голос Дженны, который пробивался сквозь шум битвы. — Дженна! — закричала она, но голос потонул в очередном взрыве. Она ворвалась в зал. То, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Зал был разрушен. Стеллажи повалены, стёкла разбиты, повсюду дым и пыль. Посреди этого хаоса Дженна перебегала от колонны к колонне, отстреливаясь от трёх наёмников, которые зажимали её в угол. Один из них был с автоматом, второй с пистолетом, третий держал гранатомёт, из которого только что выстрелил. — Ложись! — закричала Эмма, открывая огонь. Она стреляла короткими очередями, прикрывая Дженну, пока спецназовцы занимали позиции у входов. Один из наёмников упал, раненный в плечо. Второй бросил дымовую шашку, и зал заполнился ещё большим количеством дыма. — Эмма, справа! — закричала Дженна. Эмма обернулась. Из дыма вынырнул наёмник с ножом, замахнулся, и Эмма едва успела уклониться, подставив под удар предплечье. Лезвие полоснуло по коже, и Эмма закричала от боли, но не остановилась. Она ударила наёмника прикладом в лицо, потом коленом в корпус, потом ещё раз прикладом, пока он не рухнул на пол и не замер. — Дженна! — закричала она, оглядываясь. Дженна перебегала от колонны к колонне, стреляя короткими очередями. Она попала в одного наёмника, тот упал, выронив оружие. Но второй, с автоматом, зашёл с фланга, и Дженна не видела его. Эмма рванула вперёд, забыв про боль в руке, про дым, про пули, которые свистели вокруг. Она успела. Она сбила наёмника с ног за секунду до того, как он нажал на спусковой крючок. Пули ушли в потолок, осыпав их штукатуркой. — Беги! — закричала Эмма, но наёмник оказался сильнее. Он ударил её головой в лицо, и Эмма отлетела назад, чувствуя, как из носа течёт кровь. Наёмник вскочил, наставил на неё автомат, и Эмма увидела дуло, направленное прямо в её лицо. Выстрел. Наёмник пошатнулся, выпустил оружие и рухнул на пол. За его спиной стояла Дженна с пистолетом в руке. Она выстрелила ему в затылок с трёх метров, и теперь смотрела на Эмму глазами, полными ужаса. — Ты как? — спросила она, подбегая. — Жива, — прохрипела Эмма, поднимаясь. — Где Холлидей? Дженна обернулась. В дальнем конце зала, у чёрного хода, мелькнула тень. — Туда! — крикнула она. Они бросились за ним. Холлидей бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дженна стреляла ему вслед, но пули только отбивали щепки от стен. Эмма бежала за ней, чувствуя, как кровь из раны на руке заливает пальцы, делая их скользкими. На втором этаже Холлидей споткнулся. Дженна настигла его, схватила за куртку, и они покатились по лестнице, сцепившись в клубок. Эмма слышала удары, крики, глухие звуки, с которыми тела бились о бетонные ступени. Она добежала до них в тот момент, когда Холлидей вырвался. Он отшвырнул Дженну, вскочил и побежал вниз. Дженна выстрелила ему вслед, пуля задела плечо, Холлидей вскрикнул, но не остановился. Он выбежал на улицу, прыгнул в машину и уехал, визжа шинами. Дженна выбежала следом, но поздно. Машина скрылась за поворотом, и только красные огни фар мелькнули в темноте и исчезли. — Блять! — закричала Дженна, пиная стену. Эмма подбежала к ней. Схватила за плечи, развернула к себе. Дженна была в крови, но не своей. Лицо её было разбито, из рассечённой брови текла кровь, смешиваясь с потом и слезами. — Он ушёл, — прошептала Дженна. — В следующий раз мы будем быстрее, — ответила Эмма, тяжело дыша. — А если не будет следующего раза? — Будет. Мы найдём его. Мы всегда находим тех, кто нам нужен. Дженна смотрела на неё. В её глазах была усталость, боль, разочарование. Но был и свет. Тот самый, который Эмма видела утром на кухне. Свет решимости. Они стояли посреди разрушенного здания, среди дыма и пыли, среди тел поверженных врагов, и держались за руки. Эмма чувствовала, как кровь из её раны капает на бетонный пол, смешиваясь с кровью Дженны, и думала о том, что это не конец. Это только начало. В больнице их встретили врачи. Дженну осмотрели, нашли два сломанных ребра, огромный синяк на боку и сотрясение. Эмме наложили двенадцать швов на предплечье, она отказалась от обезболивающего, потому что хотела чувствовать боль. Боль напоминала ей, что она жива. Что Дженна жива. Что они проиграли битву, но не войну. Они сидели в одной палате. Дженна на койке, с перевязанными рёбрами, с заклеенной бровью, с синяками на лице. Эмма на стуле рядом, с забинтованной рукой, с разбитым носом, с тёмными кругами под глазами. Они держались за руки и молчали. За окном вставал рассвет. Серый, тяжёлый, с низкими облаками, которые обещали дождь. Но в этом рассвете было что-то новое. Не обещание и не насмешка. А вызов. — Он знал, — сказала Дженна. — Он знал про Мартинеса, про квартиру, про здание. Он использовал наши же шаги против нас. — Он сделал ошибку, — ответила Эмма. — Какую? — Он показал, что он не неуловимый. Он был здесь. Мы его почти взяли. В следующий раз возьмём. Дженна сжала её руку. Эмма посмотрела на неё, на её разбитое лицо, на уставшие глаза, на слабую улыбку, которая тронула уголки губ. — Я люблю тебя, — сказала Дженна. — Я тебя тоже люблю. Они сидели так, пока солнце не поднялось выше, разгоняя утреннюю мглу. Эмма смотрела на спящую Дженну и клялась себе, что в следующий раз Холлидей не уйдёт. Она закроет эту партию. Любой ценой. Потому что теперь это была не просто война. Это была месть.