Под старой сливой.

Утро. Гостевые покои. Син проснулась до колокола. Несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок. Вчерашнее тепло ещё тлело где-то в груди — но уже не грело, только напоминало о себе. Она села. Мэй уже не спала. Сидела у окна, смотрела во двор. Услышав движение, обернулась. Син кивнула — всё хорошо. Мэй кивнула в ответ. Син сидела молча, думая о своём. Вчерашняя находка лежала в тетради — несколько строк, переписанных дрожащей рукой. «Первый ученик Баошань Саньжэнь... информация утеряна... по слухам, вступил на темный путь...» По слухам. Она искала его уже как год. Объехала четыре ордена. Прочитала сотни свитков. И нашла — несколько строк, начинающихся со слов «по слухам». Радость вчера была настоящей. Но утро всё расставило по местам. Она всё ещё ничего не знала. Ни имени. Ни дат. Ни правды. Только подтверждение: он существовал. Мэй собралась выйти — забрать завтрак, как обычно. Но в дверь уже постучали. Слуга с круглым лицом — тот самый, что приносил еду в первый день — вошёл с подносом. Поставил на стол, поклонился. Син кивнула в ответ. Он вышел — но перед тем, как дверь закрылась, Син успела заметить взгляд. Скользнул по ней быстро, но цепко — любопытствующий, оценивающий. А потом лицо снова стало бесстрастным, и дверь закрылась. Син посмотрела на Мэй. Та сидела с непроницаемым лицом. Но пальцы на миг сжались в кулак — и расслабились. Завтрак стоял на столе. Син взяла палочки. --- Мэй убирала посуду. Син сидела у окна, глядя на горы вдалеке. Мысли текли медленно, как утренний туман. «Зачем я это делаю?» Она задавала себе этот вопрос не впервые. Обычно отгоняла — некогда, надо искать. Но сегодня, после вчерашней вспышки, вопрос вернулся. Никому не нужно имя древнего заклинателя. Мир проживёт без него. Ордена процветают, адепты учатся, демонов изгоняют — и без Яньлина Даожэня. Даже ей самой... не нужно? Нет. Нужно. Она вспомнила храм. Холодные камни, тихие жрицы, бесконечные часы медитаций. Другие дети играли за воротами — у них были родители, дома, будущее. У Син не было ничего. Кроме записей. Они лежали в ветхом конверте, перевязанном выцветшей лентой. Старые, как та магнолия, что росла в углу храмового сада — кривая, корявая, но всё ещё живая. Записи предка. Одни иероглифы были понятны — на её языке, на том, которому учили в храме. Другие — чужие, непонятные, написанные другой рукой. Она тогда ничего не понимала. Но чувствовала: это важно. Это её. Единственное, что у неё есть. Потом в храме появился он. Син не помнила его имени — кажется, она вообще никогда его не знала. Сбежавший чиновник из Цзянху, приговорённый к казни за какие-то придворные интриги. Храм дал ему убежище в обмен на смирение и тишину. Он согласился учить её за гроши — те жалкие монеты, которыми Мэй обеспечивала его жалкий остаток жизни. Сидел в углу, кашлял в рукав и рассказывал. О традициях. О войнах. О великих орденах заклинателей, которые живут где-то там, за морем, и творят чудеса. Он сам был обычным человеком — ничего не понимал в заклинательствах, но истории... истории у него были хорошие. Однажды она показала ему катану. Старик долго вглядывался в иероглифы у основания клинка, водил по ним сморщенным пальцем, шевелил губами. — «Ночная звезда», — сказал он наконец. — «Е Син». Син запомнила звучание. Перевод. И больше никогда не переспрашивала. Син слушала и переводила строки предка. Постепенно картина складывалась. Её предок пришёл оттуда. Из того самого мира, о котором рассказывал старик. Был великим заклинателем. А потом исчез — так, что даже имени не осталось. И Син поняла: она найдёт его. Не потому, что это кому-то нужно. Не потому, что это изменит мир. А потому, что это единственное, что у неё есть. В Дунъине на неё смотрели косо. Чужая кровь. Она выросла в храме, но храм был ей не домом — просто местом, где можно жить. Она приехала в Цзянху искать предка — и оказалась чужой здесь. Говорит с акцентом, одевается не так, кланяется не так, мыслит не так. И пользуется энергией не так. «Инь и Ян не враги, — говорил сенсей. — Тьма не хуже света. Они просто разные. Как зима и лето. Одно не может существовать без другого». Син запомнила это. В Дунъине она использовала обе энергии. Катана слушалась, ци текла свободно. А здесь… здесь говорили о «тёмном пути». О том, что Инь — это скверна. Она замолкала, когда заходила речь о её даре. Перестала использовать половину того, что умела. Син чувствовала это каждый день. Как будто дышала одним лёгким. Везде чужая. Кроме как в этих поисках. Син перевела взгляд на тетрадь. Если она найдёт правду — что тогда? Она не знала. Никогда не задумывалась. Наверное, просто... продолжит жить. Она не представляла жизни без этого. Без цели. Без «паразита», который грызёт изнутри и заставляет двигаться. Может, поэтому она и не думает о конце пути. Потому что конца быть не может. Пока она ищет — она жива. Син не знала, сколько просидела так. Мэй не торопила. Только когда солнце поднялось выше и заглянуло в окно, она моргнула, возвращаясь в настоящее. Пора было идти в библиотеку. Она взяла тетрадь, сунула за пазуху. Тепло в груди почти угасло. Но что-то осталось. --- Вечер. Кабинет Главы ордена. Свитки громоздились на столе неровными стопками. Лань Сичэнь разбирал их уже третий час — отчёты из разных концов территории Гусу, списки новых адептов, прошения о пособиях, жалобы на нехватку материалов для ремонта восточной стены. Обычная работа. Ничего особенного. Он перечитал одну бумагу дважды, прежде чем понял, что не запомнил ни слова. Отложил. Взял следующую. «...в связи с чем просим разрешения на дополнительный завоз бамбука для...» Мысли уплыли. Вчерашний вечер стоял перед глазами. Как она сидела в полумраке подвала, склонившись над свитком. Как замерла, когда нашла. Как подняла глаза — и в них впервые за всё время появилось что-то живое, тёплое. Она не показала ему, что именно нашла. Не попросила помощи. Не объяснила. Просто смотрела на него с этим новым светом, и этого было достаточно. Лань Сичэнь не понял, почему стало легче дышать. Опустил взгляд в свиток. Бамбук. Просят бамбук. Он макнул кисть в тушь, поставил резолюцию. Отложил. Взял следующий. «Доклад о состоянии дисциплины среди младших адептов...» Он снова улыбнулся. Вспомнил, как она сказала вчера у входа: «Спокойной ночи». Голос ровный, как всегда. Но что-то в нём изменилось. Или ему показалось? — Сичэнь. Голос дяди вырвал его из задумчивости. Лань Цижэнь стоял в дверях. Когда он вошёл — Лань Сичэнь не заметил. — Дядя, — он поднялся, поклонился. — Простите, задумался. Лань Цижэнь шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. В руках у него был свиток — видимо, с каким-то важным делом. — Я принёс проект нового расписания для старших адептов, — сказал он сухо. — Нужно твоё утверждение. — Конечно. Лань Сичэнь принял свиток, развернул. Пробежал глазами первые строки. Расписание было составлено безупречно — дядя никогда не ошибался в таких вещах. — Всё верно, — сказал он, поднимая глаза. — Я подпишу сегодня же. Лань Цижэнь кивнул. Повисла пауза. Слишком долгая. Слишком напряжённая. Лань Сичэнь поднял взгляд на дядю и встретил его пристальное, тяжёлое выражение. Лань Цижэнь смотрел на него — нет, не на него, а куда-то чуть выше, словно изучал его лицо со стороны. А потом опустил глаза к свиткам на столе. — Ты много работаешь, — сказал Лань Цижэнь. Не спросил — констатировал. — Обычный день. — Обычный. Лань Цижэнь помолчал. Лань Сичэнь ждал. Он знал этот тон. Когда дядя молчит, значит, собирается с мыслями. Значит, скажет что-то важное. — В библиотеке всё спокойно? — спросил Лань Цижэнь. Сердце пропустило удар. — Да, — ответил Лань Сичэнь ровно. — Гостья из Дунъина по-прежнему работает с хрониками. Никаких проблем. — Хорошо. Лань Цижэнь кивнул. Ещё раз окинул взглядом племянника — быстро, цепко, оценивающе. — Я пойду, — сказал он. — Утверждённое расписание пришли с вечерним отчётом. — Конечно, дядя. Лань Цижэнь развернулся и вышел. Дверь закрылась. Лань Сичэнь стоял неподвижно, глядя на створки. Он знал этот взгляд. Дядя что-то заметил. Дядя недоволен. Но дядя ничего не сказал. Это было хуже, чем если бы сказал. Лань Сичэнь медленно опустился на циновку. Взял следующий свиток. Буквы плыли перед глазами. Он заставил себя читать. Разбирать. Подписывать. Но краем сознания всё время возвращался к одному: к ее улыбке. Он снова поймал себя на том, что уголки губ тянутся вверх. Опустил взгляд в свиток. И снова улыбнулся. --- Он шёл медленно, глядя прямо перед собой. Улыбка. Сичэнь улыбался, глядя в пустоту. Не той вежливой улыбкой, которую надевает для гостей, — настоящей. Тёплой. Рассеянной. Лань Цижэнь стиснул челюсть. Он не вмешается. Пока. Сичэнь — глава, он имеет право на свои решения. Но если эта женщина причинит вред — если из-за неё пострадает орден, или репутация, или сам Сичэнь... Он уже распорядился, чтобы за чужеземкой следили. Не потому, что она опасна. А потому, что Сичэнь слишком добр, чтобы видеть опасность. Лань Цижэнь развернулся и пошёл дальше по коридору.