Надежда

      — Слышала, у «Туриста» желудки дают!       — Много?       — Не зевай и успеешь! Там Авдеевы стоят, вклинься к ним, — хлопнула дверь за старшей Купиной, и на стылой лестнице зазвенела тишина.       «Еще успеешь», — Надя кинулась к шкафу, достала из потайного кармана дедовской вязаной жилетки пять рублей.       «Еще успеешь», — мигом к столу, писать: «Стась, буду поздно. Покорми Ленку. Мама».       «Еще успеешь», — укутать кастрюлю с недоваренными, пустыми щами. Чтобы тепло подольше задержалось, затомило капусту под самодельной бугристой крышкой.       «Еще успеешь», — руки в стылую рыхлую шубу. Ноги во влажные, с утра непросушенные валенки.       «Еще успеешь», — бегом на трамвай, натягивая на ходу платок. В душном трамвае закусилась губа от глупой мысли: «А вдруг врут, вдруг продали все. Вдруг и не было ничего? А Купинка, стерва, мстит за испорченный чемодан».       «А если вдруг не врет, то какое же это дело? То какая же ты будешь дура, что вот так, с дороги развернулась. И что, доваривать так, пустые снова…» — выскочила Надя из трамвая.       Если не брать билет в кассе, то можно выгадать пять или десять минут, сесть на товарный или забежать в уходящую. Снег мокрый, топтаный, как кисельные комки, облеплял валенки. В левом начала предательски жмякать намокшая пятка. Фонари еще не везде горели постоянно, только у шоссе. Страна стояла темная, стылая и голодная. По весне отгремела Победой. К осени она стала сухой, как состарившаяся старуха. Люди ходили осунувшиеся. Счастье, словно медный гвоздь, упало на дно бочки с мутной водой. Горожане стали походить на осенние листья. Их щеки втянулись, полы пальто шелестели по углам. В свете мерцающих редких фонарей они казались трупами, выглядывающими из темноты. Зима принесла с собой бодрость, стало веселее, но сейчас, в январе, внезапно наступила оттепель и расползлась вязкой жижей по городу. В этой жиже вязли лошади, машины, люди. Месили сапогами кашу, бредя на вокзал.       Надя выскочила на дорогу, как ненормальная. Над головой ветер качал большие фонари. Новые, яркие, на фоне черневших в сумерках хитросплетении проводов. Бежала сквозь площадь, пропуская вперед колонну груженых мебелью ЗИСов. В их деревянных прицепах рядом со стульями и тюками примостился фикус. Такой большой, зеленый. Надя встала, как вкопанная.       Фикус проехал мимо, как и вся ее прошлая счастливая жизнь с Юркой. Мужа забрала война. Похоронки не приходило, но пришел его друг — Сашка Нефедов, — они вместе отправились на фронт. Сашка с Юркой были не разлей-вода. Вместе учились, потом вместе распределились на завод.       Там она с ними и познакомилась. Сейчас-то казалось, что лет сто назад… Когда Надю устроили по блату в заводскую охрану, ей выдали пистолет. Тогда, впервые оставшись в будке одна, она долго смотрела на холодную сталь. На рукоятке была выбита большая звезда, а чуть выше номер — 38795. Надя зарядила обойму и заступила на смену. Что уж скрывать — она боялась, что кто-то узнает про ее неопытность и решит проникнуть на объект как раз мимо ее поста. Она тогда боялась стрелять. Разве в человека можно стрелять?       Оказалось, что можно. Пулеметной очередью, не глядя, не думая. Исполняя приказ.       Надя толкнула тяжелую вокзальную дверь, выскочила на платформу, припустила к вагонам.       — Когда отправляется? — спросила она у курившего в тамбуре мужчины.       — Скоро уже. Пара минут.       Надя заглянула в набитый людьми вагон. Поезд дернулся, заскрипел. Она отлетела к дверям, больно ударившись локтем.       — Опаздывают… — с досадой пробормотал мужчина, взглянув на ручные часы. Выкинул окурок на пол и шагнул в толпу.       Надя прислонилась лбом к холодному стеклу. Иней таял, капли медленно стекали вниз. Стекали не только по вымороженному стеклу, но и по коже. Пара маленьких капелек запуталась в бровях.

***

      Сашку она не узнала. Открыла дверь, а на пороге стоит мужчина. Незнакомый.       — Вам кого? — растерялась Надежда.       — Тебя, Надюш…       — Вы кто такой? — зло буркнула она.       В тазу кипятилось белье, она мыла полы — зашивалась, одним словом. Через час уходить на смену.       — Александр Николаевич Нефедов, — мужчина протянул ей руку, словно знакомился.       — Са-а-ашка… — едва повернулся во рту тяжелый язык.       — На-а-адя…       Дверь она захлопнула перед его носом. С размаха бахнула, так что даже треснул косяк. Запихала в рот какой-то платок, так чтобы не разрыдаться в голос. Ходила по квартире, сжимая его в зубах — дешевая ткань намокла и скрипела. Лишь через двадцать минут она вновь повернула ключ, сняла цепочку. Александр Николаевич не сказал ни слова. Он молча зашел в коридор, полазил в шкафу, нашел какие-то Юркины инструменты и принялся чинить дверь. Надя выключила газ, обожгла руки о таз, доставая щипцами Ленкины колготки. Отскочила, под ноги попалось ведро, разлилась по полу вода, вытекла дырявая тряпка…       И тут Надька заголосила, по-бабски, навзрыд. Она помнила, как однажды в деревне соседка также орала. Муж ее упал с водокачки, все село прибежало. Надя тоже побежала, ей было всего лет десять, она тогда еще так быстро бегала, словно ветер. Сейчас она уже мало что помнила из того чужого горя, кроме женского воя. Но, переезжая в город, к родственникам, она почему-то зареклась быть обычной деревенской бабой. Хотелось стать статной и сильной. Она и стала, неплохо так получалось. Ровно до этой самой минуты.       Александр Николаевич сжал ее. Положил мозолистую руку на затылок, уткнул носом в грудь:       — Нас ночью десантировали, Надюш. Юрка твой первый прыгнул, я за ним. Нас тогда две роты прыгнуло. Самолет улетел, тишина такая, ей богу, даже страшно стало. По нам огонь открыли, мы еще до земли не добрались… Там он, под Пищалино. Отвезу тебя по весне, как снег сойдет.       — Стася взять надо… — только и смогла она выдавить.       Дверь резко открылась, Надя спрыгнула на платформу. Вновь замесила галошами жижу, побежала к мосту. Ветер бил в лицо, но это было к лучшему. Он выбивал воспоминания, дисциплинировал. «Желудки!» — вспыхнула мысль и повела за собой. Надежда бежала к мелькавшей на той стороне вывеске магазина «Турист». У «Туриста» еще толпились люди.       — Надя! Надь, давай скорее! — услышала она трубный голос Авдеевой.       Светка была хорошей. Большой, теплой и энергичной. Она втащила Надю в очередь со словами: «Это мои, мои. Брата жена, я им занимала!» Люди недовольно забубнили, но огромная грудь Светки закрыла собой. Надя быстро достала из кошелька бумажку:       — На все взвесьте! — попросила она.       — Килограмм бери, куда столько? — ядовито загундел какой-то тип, все же сумев протиснуться сквозь амбразуру Светкиной ширины.       — У нее дети, дети у нее, ясно? — тут же вступилась Авдеева.       Надя не слушала — она смотрела чтоб не обвесили. Наконец, заветные пять килограмм завернули в бумагу, протянули в руки.       — Дуй домой! — деловито приказала Светка. — Я еще Волковым взяла, поеду сразу на завод, там мужу ее отдам. До дома лень мотаться.       Надя шла, сжимая в руках сумку с заветными желудками. «Мелко так порублю, отварю и сразу в щи! Стась с Ленкой будут уплетать за обе щеки. Хлеба только надо взять, чтоб со свежим…» — она, улыбаясь, смотрела под ноги, не торопясь обходила комки мокрого снега. Те покрывались ледяной корочкой. Перед глазами уже нож проворно шинковал желудки, а остальное было спрятано за окном, в деревянном уличном холодильнике. «Подморозило, это хорошо. Дольше свежие пролежат и отваривать все сразу не надо!» — радовалась она.       Снег пошел мелкой колючей крупой, хлестал по щекам, заставлял щуриться. Вдалеке показался фонарь электрички. Скользил по путям. Нужно было бы пройти в начало платформы, но Надя не стала. На вокзале всегда толкучка, а ей некуда спешить. Можно сесть в последний, неторопливо пройтись, пропуская вперед толпу. Поезд остановился, открыл двери. Она отошла и тут, размышляя: «Пусть себе торопятся, постою одну остановку». Электропоезд открыл двери, люди хлынули внутрь. Надя покрепче стиснула в руках тряпочные ручки сумки, пошла уже следом, но громкий крик заставил оглянуться. Опираясь на холодные поручни моста, к перрону спешил дедушка. Смешной такой — бородатый, шапка набекрень, нога не гнется. Надя шагнула в тамбур. Оглянулась вновь.       — Обожди! Обожди! — кричал дедушка, маша рукой.       Кто-то втянул ее внутрь. Двери резко захлопнулись, защемив пальто.       — Не зевай, тут тебе не там! — рассмеялся ей в лицо человек с огромным красным носом и направился в вагон, искать место.       — Обожди! — вновь раздался крик.       Стекло последней двери было выбито, Надя высунула голову наружу. Пыталась повернуться, да мешало зажатое дверьми пальто. Поезд тронулся, лязг сцепки вагонов полоснул по сердцу нехорошим предчувствием.       — Стойте! — прокричала она в окно.       Дед заметил ее, рванул к дверям, да поскользнулся на подмерзших буграх жижи. Он по инерции заваливался на бок — негнущаяся нога подвела. Надя зажмурилась и тут же раздался свист поезда. Он набирал обороты, разгоняясь. Состав качнуло, но не сильно. Стон появился снизу, в момент превратившись в вой. Надя заскулила, рванулась с места, вырвала из дверей подол пальто. В тамбур уже набежали люди. Они припечатали ее обратно к дверям, стало душно и трудно дышать. Грудь тесно вжалась в металл.       — Что случилось?       — Кто-то кричал?       — Что происходит? Вы кричали?       Колеса стучали, казалось, в ее груди. Все быстрее и быстрее, чаще и глуше. Надя пыталась распихать людей.       — Женщине плохо, идите к окну… — услышала она чей-то бас.       — Нет! — в ужасе завопила она. — Там человек был! Человек! Остановите поезд…       — Какой человек?       — Где человек?       Голоса наполняли тамбур, такие же быстрые, резкие как удары колеса о шпалы. Кто-то взял ее под локоть, увел. Надя отказывалась садиться на уступленное ей место. Но поезд снова пронзительно засвистел, и она плюхнулась на сиденье без сил.       — Вы видели, кто там был?       — Да что вы прицепились! — заботливо рявкнула на толпу девушка.       — Ты тут не дерзи, — перебил ее взрослый мужчина в форме. — Что вы видели, гражданочка?       Надя собралась с силами. В вагоне было душно. Ее взгляд блуждал по чужим, таким незнакомым лицам. Голубые глаза сменяли карие, рты говорили, головы поворачивались и пытливо вглядывались в нее вновь. Проглотив сухой комок, она прошептала:       — Там был дедушка, бежал за поездом. Я думаю, он попал под колеса…       — Так. Сейчас разберемся! — деловито гаркнул мужчина в форме и направился в сторону первого вагона.       Бабулька потянулась к ней, хотела взять сумку.       — Не надо! — вскрикнула Надя.       — Ишь ты… Нервная какая. Дома сиди, нечего по вагонам прыгать.       — Точно упал, видели прямо? — спросила женщина с огромными голубыми глазами навыкате. Из-под ее шапки выбивались рыжие волосы. На их мелких кудряшках скопилась целая сеточка крошечных капель растаявшего снега.       — Вы тоже слышали, как кто-то кричал? — донеслось сзади.       — Ничего. Милиция со всем разберется.       — Несчастный случай! — уверенно сказала молодая девушка.       — Халатность! — надменно буркнула бабулька.       Надя перевела взгляд за окно, но лишь с досадой сжала зубы. За окном была непроглядная темень, изредка прерываемая фонарями, высвечивающими изгиб дороги. В стекле отражались те же люди. Толпились вокруг, никак не собираясь уходить. Надя смотрела в свое отражение, прямо себе в глаза, и нехорошая мысль формировалась в ее голове. «Сказать или промолчать?», — молча спрашивала она сама себя.       — Думаете, мы задели его? — потрепала ее по колену рыжая, с огромными глазами.       Надя пожала плечами. Подумав, еле заметно кивнула.       — Вот! Гражданочка говорит, что видела, как человек попал под поезд!       Она подняла голову и увидела, что это вернулся тот мужчина, в форме. Рядом с ним стоял милиционер.       — Представьтесь, — строго попросил он.       — Цветкова Надежда Львовна, — прошептала она, вставая.       — Замужем? — спросил милиционер, быстро взглянув на ее руки, все еще с силой сжимавшие сумку. Остановился на тоненьком колечке.       — Вдова.       — Как давно?       — С войны… — еле слышно прошептала Надя.       Поезд резко затормозил. Пару раз пронзительно засвистел и пошел плавно, медленно. Аккуратно менял рельсы, направляясь к нужной платформе. Милиционер кивнул Наде, и она послушно пошла за ним в тамбур. Следом потянулись люди.       — Я последняя зашла. Оглянулась, а он бежит. Поскользнулся, я потом отвернулась, — смотря на фуражку, рассказала она.       Мужчина кивнул. Подошел к дверям, выглянул в пустое окно. Люди шептались, а Надя чувствовала, что не сможет молчать. «Что бы сказал Юрка, если бы узнал? Наругал бы, дурой обозвал. А вдруг бы ушел…»       Поезд остановился. Они высыпали в вокзальную тьму гурьбой. Милиционер и тот, позвавший его мужчина ловко спрыгнули вниз. Достали фонарь. Свет забегал где-то внизу, под металлической кромкой поезда.       — Было касание, — крикнул мужской голос. — Дуй к машинисту, задержи состав! Скажи, пусть направляют на другой.       Милиционер появился вновь, нагнулся и достал из-под платформы булыжник. Крякнув от тяжести, привалил его рядом с путями и встав ногой на камень лихо запрыгнул вверх. Его тут же облепила толпа. Надя смотрела, как он коротко отвечал, нехотя. Наконец, ему надоело и он, достав свисток резко свистнул:       — Расходимся, расходимся. Нечего тут.       Надежда робко топталась на месте. Сумка отдавила руку, резала покрасневшие пальцы.       — Товарищ милиционер.       Тот сразу повернулся. Взглянул на нее, слюнявя карандаш.       — Товарищ милиционер, я живу на Кирова, 16. Там угловая квартира на втором этаже…       — О чем…       — Только приходите до обеда. Стась и Ленка…       — Вы о чем говорите, гражданочка? Какой Стась?       — Сын. Он в школе до обеда, а Ленка — дочка, в садике.       Милиционер пытливо смотрел на нее. Снег колол лицо, фонарь скрипел, качаясь на ветру.       — Я виновата. Крикнула ему: «Стойте!». Если бы не крикнула, то он может и не поскользнулся бы…       Теперь, когда она сказала это, стало совсем не страшно. Только отчего-то так пронзительно одиноко. От того ли, что поняла в этот миг, что вернется домой сегодня, а рассказать-то и не кому. Был бы Юрка, он сжал бы ее в комочек, ругал бы и гладил по голове. Ругал, что дурочка, что никогда не умела смолчать, когда надо. А когда не надо всегда трепала лишнего. Гладил бы и успокаивал. Заступился бы за нее. «Можно и Александра Николаевича попросить, да Оля ему недавно двойню родила…», — закусила обветренную губу Надя.       Милиционер кивнул, записал ее адрес в блокнот.       — С работы ехали?       — У «Туриста» желудки давали… — прошептала она, — Магазин «Турист» там рядом. Боялась, что не успею. Мне ночью на смену. На завод. — Надя с готовностью достала из сумки два кулька.       — Аккуратней идите. Приморозило, — тот окинул ее взглядом и отвернувшись, спрыгнул на рельсы. Надя стояла посреди одинокой платформы.       Металлическое крепление фонаря скрипело. Так трудно было сделать шаг. Ноги, такие тяжелые. Валенки, мокрые вдрызг из-за драной галоши — руки все никак не доходили отнести в ремонт. Встали, вкопанные. Как не свои. Пальцы упираются, а шагу не ступить. Подтолкнул бы хоть кто-нибудь!       Поезд вдруг резко тронулся, с лязгом проехал метр. Надя вздрогнула от испуга и пошла. Шаг за шагом брела к выходу, понимая, что нельзя останавливаться. Что нужно дойти до дома. Пусть даже пешком, она внезапно испугалась садиться в трамвай. Из него же тоже будет не выйти, а там люди. Начнут снова лезть к ней с вопросами… Ну уж нет, лучше пешком, да тут и недалеко совсем. Она пристроилась за высоким усатым мужчиной, юркнула за ним сквозь тяжелую дверь. Руки покалывало, словно под кожей ползали маленькие муравьишки. Она проскочила в следующие двери, выбежала в мороз площади. Лаяли собаки, люди бежали мимо, каждый со своей скоростью.       — Главное не останавливайся! — прошептала она сама себе приказ.       Прямо перед ней пробежала толпа ребят. Пришлось сбавить скорость, но останавливаться нельзя. Мелкими шажочками засеменила она к лестнице. Навстречу вышел мужчина — Надя умело обогнула его сбоку. Кто-то тронул ее за рукав.       — Где тут у вас почта, не подскажете…       Подвела нога, скользнула по наледи ступеньки. Надя кубарем скатилась вниз, желудки выпали из рук. Бумага порвалась, и тут же внезапно тощая черная дворняга схватила один сверток и рванула прочь. Надя хотела встать, да колено пронзило болью. Мужчина подбежал к ней, стал поднимать, держа за подмышки. А Надя смотрела лишь на то, как вторая мохнатая псина с красным обмороженным боком, давясь, доедала желудки. Рычала, скалилась и не жуя заглатывала мясо. Жадно, с рыком. Скаля зуб и придавливая Надю взглядом к земле.       Она бы забрала, не испугалась, да вдруг в ушах закричало: «Обожди! Обожди!!!» Колени подогнулись, и она с ревом опустилась на асфальт. Кто-то отогнал собаку. Та, поджав хвост, шмыгнула в подземный переход. Серая оберточная бумага полетела вдоль бордюра. Поднялась в воздух, упала плашмя.       «Что же это вдавило нас всех в снег — жизнь или смерть? Я же желала добра, почему вышло зло? Почему грань так трудноуловима… Вот дернуло же меня закричать, открыть свой рот. Ведь я-то думала, что он добрый. А он вот какой. Рот мой оказывается злой, ведь я злилась тогда что он так бежит. Злилась на незнакомого человека за его неуклюжесть, за то, что спешит. Что глупый, деревенщина, и не знает, что придет другая электричка! Злой рот, злая и я стала теперь. Злая, потому что одинокая. Потому что больно. Потому что Юрке желудков уже не поесть. Юрка, Юрочка… Злая я стала… Такая злая», — Надя с шумом шмыгнула носом.       Мужчина, спрашивающий дорогу, все пытался ее поднять.       — Уйдите. Я сама.       Надежда поднималась постепенно. Сначала руки, покрасневшие, уперлись в дорогу. Потом плечи, с хрустом, словно она старуха. А ей всего-то тридцать пять. Дальше поворот. «И правда, как бабка встаю. Черствая стала», — мелькнула мысль в голове.

***

      Надежда шла домой переулками. Старательно обходила людей, вжималась в стены, пропуская вперед. Лампочка во дворе снова перегорела. Она незамеченной прошла мимо подъезда. Зашла в дом, словно вползла.       — Где ты была? — тут же спросил сын. — Я Ленку еле уложил.       Взрослый уже. Даже мамой не зовет. По отцу скучает, взял ее под опеку, под крыло.       — На «Туриста» ездила, — ответила Надя из коридора.       — Зачем?       — Желудки давали. По рублю за кило.       — Успела? — с надеждой спросил Стась.       — Нет. Передо мной забрали последние. Весы упаковывали, как я приехала.       — Жалко, — сын закурил.       Он впервые закурил при ней. Это было правильно, он большой уже, что прятаться, от кого. Может и самой закурить, да табаком руки пропахнут. Ленка будет морщиться, если обнять.       — Стась, меня обокрали, — как-то снова зло прозвучала ложь. — Пять рублей в толкучке вытянули.       — Скоты, — не поворачиваясь, ответил сын.       Надежда сидела на скрипучей табуреточке, смотрела из коридора на такого взрослого сына. Ему четырнадцать. Она в четырнадцать плела венки из ромашек, они бегали с подружкой смотреть через забор, как соседские братья колют дрова. Как квас течет по потной шее. Как же они смеялись, когда стремглав сиганули в овраг, замеченные ими. «Деда жалко», — подумала она. — «Войну пережил, а тут…»       Скрипнула табуретка, чавкнула пятка.       — Ты вырос, Стась. Давай тебе завтра брюки купим и рубашку новую на весну.       — Лучше что-то Ленке… Папкину рубашку перешьем…       — Нет, — строго пресекла она, тоже подходя к окну. — Ленка в лагерь поедет, там и будут ей мячи и куклы.       Надя закрыла глаза. В ушах скрипели тормоза. И крик, этот нечеловеческий крик, тоже почти что скрип. Сын обнял ее, слегка потрепал по плечу. «Буду глупой, буду растеряхой. Кем угодно буду, лишь бы закончилось это все побыстрей. Лишь бы весной снова на углу квас из бочки продавали, а мой Стась был бы таким же веселым, как те соседские мальчишки. Может и я, глядя на него, снова стану доброй…» — загадала она желание.       — Спасибо, мама.       Надежда кивнула. В их маленьком дворике замигал и зажегся единственный целый фонарь.