Тьма и еще темнее

По гостинным их начали разводить только через час, если Фёдора не обманывали внутренние часы. Хотя они редко обманывали. Николай всё еще сжимал его руку, при этом находясь неизвестно где, видимо в этом Мире из-за такого количества магии Шинель стала работать на большие расстояния. Дазай, это ходячее, перемотанное кучей бинтов бедствие, куда-то испарился, видимо доставать мелкого рыжика, то бишь Чую. Драко о чем-то рассказывал двум своим приятелям, настолько активно жестикулируя руками, что казалось, что он сейчас улетит. Фёдор жмурится, сосредотачиваясь на тепле в левой ладони, хоть и немного разбавленом тонкой тканью красной перчатки, которые Николай умудрился обнаружить и в этом Мире. — Вот мы и дошли. Пароль "Чистая кровь". Понимаю ваше возмущения, но видимо у нашей двери вообще нет фантазии, — староста расхохотался, потом через некоторое время успокоился. Потом сказал пароль перед цельной каменной стеной, практически непримечательной, если не считать того, что она завершала тупиком довольно длинный коридор. Достоевский немного разочарованно отметил, что тепло чужой руки испарилось в неизвестном направлении, из-за чего последний не замёрзший кусочек тела мгновенно окоченел. В гостиной змеиного факультета было холодно, а зеленоватое освещение навевало мысли о пыточных подвалах мафии. Неприятные воспоминания опять окатили волной, напоминая, что даже самый шикарный план влечёт за собой жертвы, чаще всего достаточно серьёзные. — Тоже не по себе, да? —Дазай, по видимому, подцепил от Николая неприятную привычку появляется из ниоткуда прямо за плечом. — Ну как... Тебя небось в подвалах мафии не пытали, максимум сам кого-нибудь мучал. А мне, не поверишь, пришлось пережить это неземное удовольствие, когда тебя кормят раз через три и периодически мучают какой-нибудь способностью, чтобы не прикасаться. — Достоевский поймал себя на мысли, что желает разодрать Дазаю горло. Решив, что спокойно может сделать это попозже, натянул маску безразличия и пошел искать куда все таки подевались его вещи, после похищения Гоголем и последующей неизвестной судьбы. К своему огромнейшему сожалению Фёдор выяснил, что его поселили в одной комнате с Осаму. Оставшиеся два соседа, Драко и один из его прихвостней, кажется Винсент Кребб, не показались Достоевскому огромной проблемой. Драко боится Фёдора похлеще, чем Дазай стремится сдохнуть, так что подчиненных своих скорее всего упел предупредить. Фёдор как раз разбирал бардак в вещах. Каждому ученику выдали сундук и парочку полок, которые Достоевский практически сразу же завалил "творческим беспорядком". Нет, ну как ещё назвать соседствующие на одной полке череп с выбитой на нём пентаграммой, Библию и штук пять различных крестиков и распятий? И ни одного серебряного или осинового. Местный гений, или "демон", как раз наслаждался творением рук своих и подумывал, не сыграть ли на виолончели, как позади раздался тихий шелест, как при открытии портала, и на глаза легли две чужих руки в бордово-коричневых перчатках. —Дост-кун, угадай кто! —Николая похоже ни капли не смущало, что только он использовал это дурацкую японскую версию его, Достоевского, фамилии. Вот угадай, и всё тут. — Коль, отстань пожалуйста. Мне надо вещи доразбирать, а учёба уже завтра начнётся. И вообще, тебе случаем не запрещено находится в чужой гостиной почти прямо перед отбоем? —Настроение у Фёдора ближе к ночи стремительно полетело под откос. Желание выпить чей-нибудь крови всё росло, Осаму, попытавшийся ткнуть Достоевского серебряной монеткой, отделался лёгким испугом и неглубокой царапиной на груди от кухонного ножа, украденного у Малфоев в особняке, Драко, присутствующий на этом знаменательном событии по быстрому ретировался, а те, кто просто полюбовались на красивые красные пятна решили, что Дазай пробует новый способ суицида. А тут ещё и Николай. —Федя, ну не злись, я же скучал. Три года страдал, между прочим. А теперь, —Гоголь лучезарно улыбнулся, наконец-таки убирая руки от лица лучшего друга, —угадай, что я сейчас хочу тебе сказать? Достоевский бесстрастно приподнял одну бровь, скорее из вежливости, чем из реального интереса. Николаю скоро надоест и он сам ответит на свой же вопрос, как и на кучу других вопросов до этого. — Понятия не имею. И что же? —Фёдор всё таки решает принять участие в этой, хоть и маленькой, но всё же игре. Николай неожиданно притихает, потом появляется прямо перед лицом Достоевского. Тот отшатывается, скорее инстинктивно, чем реально хочет отстраниться. Гоголь бесцеремонно хватает его за руки, прямо как тогда, в Мерсо. И почему-то начинает наливаться румянцем. —Это... Федя, ты если что прости. Просто если не скажу, то если ты опять умрешь, я не знаю что со мной будет, —сбивчивая речь Николая настолько не похожа на привычные выкрики, что Достоевский вначале пугается и удивляется, но не успевает ничего предпринять. Коля резко прижимает его к себе, целуя в потрескавшиеся от сентябрьского ветра губы. Фёдор какое-то время сопротивляется, потом смиряется и даже включается в процесс. Рот наполняется небольшим количеством крови, своей или чужой, не разобрать. Губы разбиты у обоих, только у Фёдора кровь ядовитая. Николай наконец отрывается от вожделённой цели и тихо шепчет в чужие приоткрытые губы. — Я тебя люблю. И любил. И... Гоголь попытался по быстрому юркнуть в открытый на середине тела портал, но не успел. То ли порция крови так подействовала на вампирскую составляющую "демона", то ли реакция у него всегда была хорошей. Ну хотя что еще от гения ожидать. —Стоять. Ты никуда не идёшь, по крайней мере без противоядия точно, — Фёдор дёргает безнадёжно влюблённого друга за галстук, раскрашенный дурацкими жёлто-чёрными полосками и тот падает на пол одной из слизеринских спален целиком и полностью, даже вместе с Шинелью. Тот смотрит недоуменно, даже немного обиженно. Дост какое-то время копается в чемодане, потом машет на это дело рукой и одним заклинанием достаёт небольшой пузырёчек. Коля выпивает всё без сопротивления, хотя так и подмывает спросить, что Фёдор думает по поводу его неожиданного признания и вообще зачем это самое противоядие нужно. —А теперь брысь отсюда, горе мое. Ну вот сам подумай, что как я буду объяснять Дазаю твою присутствие в чужой гостиной за 15 минут до отбоя? Вот именно, что никак. — Достоевский заматывает Николая в Шинель, надеясь, что тому хватит мозгов всё-таки активировать способность и смыться. И только перед самым исчезновением местный клоун успевает услышать заветное "Я тебя тоже".