Алое пламя

Унижение имеет свой запах. Не тот, что исходит от кожи или одежды, а тот, что живет внутри, — едкий, удушливый, как дым от сырых дров. Дейна просыпалась с ним три дня подряд. Он стоял у неё в носу, скребся в горле, мешал дышать. Стоило закрыть глаза, и она снова видела кривую усмешку Деймона, слышала его смех, чувствовала, как он небрежно убирает её руку со своей груди. «Ты дитя». «Это скучно». А затем — Эймонд. Его единственный глаз, сверлящий её с холодным презрением. «Ты выглядела как перезрелый плод, готовый сам упасть в грязь». Она ворочалась в постели, сминая простыни, и снова и снова прокручивала в голове каждое слово. Её пальцы сжимали подушку так, словно это была шея врага. Спать не получалось. Аппетит пропал. Днём она бродила по замку бледной тенью, не отвечая на поклоны слуг, не замечая косых взглядов придворных дам. В её голове зрел план. Если Деймон хотел добычу — что ж, он её получит. Но не ту, за которой охотятся. А ту, которая сама расставляет силки. На третий день она позвала к себе Мирру. Мирра была её личной служанкой — низенькая, пухлая женщина с румянцем на щеках и вечно испуганными глазами навыкате. Она служила Дейне с тех пор, как принцесса вышла из детской, и за эти годы научилась держать язык за зубами. А ещё она была бетой — ни альфа, ни омега, что делало её незаметной и безопасной. В замке на таких никто не обращал внимания. — Мирра, — Дейна сидела у окна, расчесывая волосы и стараясь придать голосу небрежность. — Расскажи мне кое-что. — Всё, что угодно, моя принцесса, — служанка склонилась в поклоне, нервно теребя край передника. — Ты ведь выросла в Королевской Гавани, верно? В Блошином дне. Мирра вздрогнула, и её щеки побледнели. — Да, принцесса. Но это было давно. Моя мать держала маленькую пекарню у Драконьих ворот, и мы... — Меня не интересует пекарня, — перебила Дейна, откладывая гребень и впиваясь в служанку взглядом. — Меня интересует другое. Ты знаешь город. Знаешь, где и что можно купить. Скажи мне, Мирра, — она понизила голос до шёпота, — ты когда-нибудь слышала о порошке, который действует на альф? Такой, от которого они теряют разум. Повисла тишина. Служанка замерла, и её глаза стали круглыми, как серебряные монеты. — Принцесса, я... я не знаю, о чём вы... — Знаешь. — Дейна поднялась, подошла к ней вплотную и взяла её за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Я не дура, Мирра. И ты не дура. Я не сделаю тебе ничего плохого. Просто скажи, где это можно достать. Мирра судорожно сглотнула. Её горло дёрнулось, на лбу выступила испарина. — Есть... есть одно место, — прошептала она наконец, дрожа. — На улице Шёлка, за лавкой красильщика. Там живёт старуха по имени Мейгель. Она омега, очень старая. Говорят, в молодости она была любовницей какого-то лорда, а потом он выгнал её, и она стала... торговать тайными снадобьями. Но это запрещено, принцесса! Стража следит за такими местами, и если вас поймают... — Меня не поймают, — отрезала Дейна. — А теперь помоги мне одеться. Она выбрала самое простое платье, какое только нашлось в сундуке: тёмно-серую шерсть, грубую на ощупь, без единого намёка на драконью роскошь. Никаких гербов, никаких серебряных застёжек. Поверх она накинула длинный плащ с глубоким капюшоном, который скрывал лицо и блеск серебряных волос. У пояса она закрепила маленький кинжал — больше для храбрости, чем для защиты. Выбраться из замка оказалось проще, чем она думала. Слуги сновали туда-сюда, готовясь к очередному пиру, который затеял король, и никто не обращал внимания на ещё одну фигуру в плаще. Дейна знала замок как свои пять пальцев: каждый потайной ход, каждую лестницу, каждый тёмный угол. Она выскользнула через кухонный двор, где пахло жареным мясом и прокисшим пивом, прошла мимо псарни, где заходились лаем гончие, и нырнула в низкую дверь в крепостной стене, которую использовали для вывоза отбросов. От вони Дейну едва не вывернуло наизнанку, но она стиснула зубы и пошла дальше. Блошиное дно встретило её шумом. Даже в вечерних сумерках улицы здесь не затихали. Факелы чадили на перекрестках, отбрасывая пляшущие тени на облезлые стены домов. Кричали торговцы рыбой, предлагая последний улов по сниженной цене. Пьяный моряк, пошатываясь, брёл мимо, горланя непристойную песню. Из открытых дверей таверны пахнуло кислым вином и потом. Где-то за углом дрались собаки — их рычание сливалось с хриплым смехом пьяных мужчин. Дейна прижалась к стене, натянув капюшон до самого подбородка. Её сердце колотилось где-то в горле. Она не боялась — так она говорила себе. Но запахи... Запахи сводили с ума. Каждый второй мужчина на этой улице мог оказаться альфой. Она чувствовала их присутствие кожей: мускусные ноты, животное тепло, разлитое в воздухе. А они могли почуять её. Её собственный запах, сладкий и манящий, становился всё более навязчивым с каждым днём, приближающим её к первой течке. Если какой-нибудь бродячий альфа учует немеченую омегу, одну, в тёмном переулке... Она ускорила шаг, скользя по грязной мостовой. Улица Шёлка, несмотря на название, оказалась узкой, вонючей кишкой, зажатой между двумя покосившимися зданиями. Красильщика она нашла по запаху: едкая вонь индиго и марены висела в воздухе, перебивая все остальные ароматы. Это было удачно — здесь даже самый чуткий альфа не разобрал бы её сладкого следа. За лавкой красильщика обнаружился тёмный проулок, который заканчивался низкой дверью. Ни вывески, ни огонька в окне. Только грубый деревянный молоток в виде головы горгульи. Дейна трижды стукнула, как велела Мирра. Долгое время ничего не происходило. Затем дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щели показался глаз — тусклый, слезящийся, окружённый сеткой глубоких морщин. — Кого принесло в такой час? — прошамкал голос. — Я пришла за товаром, — тихо ответила Дейна, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужен алый порошок. Для альфы. Глаз в щели сузился. — Ничем не торгую. Проваливай. — Меня прислала Мирра. Дочь пекарши. Пауза. Цепочка звякнула, и дверь отворилась. Внутри было темно, тесно и пропитано запахами, от которых у Дейны закружилась голова. Сушёные травы пучками свисали с потолка, задевая её капюшон. Вдоль стен тянулись полки, уставленные глиняными горшками, стеклянными флаконами и медными котелками. Где-то тихо потрескивала свеча. Посередине комнаты, в старом деревянном кресле, сидела старуха. Она была древней, как само Валирийское проклятие. Её кожа напоминала пергамент, высушенный на солнце до коричневого оттенка, и была так же испещрена морщинами. Редкие седые волосы торчали в разные стороны из-под грязного чепца. Но вот запах... Запах был неожиданным. Не старческим, не болезненным, а тонким, пряным — так пахнут старые книги и лепестки засушенных роз. Это был запах омеги, прожившей долгую жизнь и давно утратившей свои течки, но сохранившей что-то от прежней породы. Когда-то эта женщина была желанной. Когда-то за ней охотились альфы. — Дай взглянуть на тебя, — прошамкала старуха, поднимая подсвечник. Дейна нехотя откинула капюшон. Свет упал на её лицо, на серебряные волосы, на фиалковые глаза. Старуха вздрогнула, и в её глазах мелькнуло узнавание. — Таргариен, — выдохнула она. — Вот так гостья в моей скромной лавке. — Это не твоё дело, кто я, — резко ответила Дейна. — Мне нужен алый порошок. У тебя он есть. Старуха откинулась в кресле, скрестив костлявые руки на груди. — Алый порошок — запретный товар, дитя. За него ломают пальцы. За торговлю им — вешают. — Я заплачу втрое против цены. — Дело не в деньгах. — Глаза старухи блеснули. — Дело в том, что такие вещи не продают первому встречному. Откуда мне знать, что ты не шпионка мастера над законами? Что ты не заманишь меня в ловушку? Дейна почувствовала, как внутри закипает нетерпение. Она вытащила кошелек, бросила его на стол. Монеты звякнули, рассыпавшись по деревянной столешнице, — золотые драконы, те самые, что она копила некоторое время. — Это всё, что у меня есть. Бери. Или я уйду к другому торговцу. Старуха не двигалась. Её ноздри дрогнули, втягивая воздух. Она принюхивалась к Дейне, как гончая к дичи. — Ты на пороге течки, — прошамкала она. — Я чую. Сладкая, как мёд. И ты пришла за алым порошком. Не нужно быть мейстером, чтобы сложить два и два. Ты хочешь, чтобы какой-то альфа обезумел от желания и взял тебя. Кто он? Рыцарь? Лорд? Может, один из принцев? Дейна стиснула зубы. — Это не твоё дело, старуха. — О, дитя. — Мейгель покачала головой, и в её голосе прозвучала странная, хриплая нежность. — Я была такой же, как ты, когда-то. Думала, что могу управлять альфами с помощью зелий и уловок. И вот чем это кончилось. — Она обвела рукой убогую лавку. — Порошок не даёт тебе власти. Он даёт только иллюзию. Альфа, опьянённый зельем, будет зверем, а не мужчиной. Ты этого хочешь? Быть взятой в грязном припадке, без ласки, без нежности, только ради инстинкта? А потом, когда зелье выветрится, он возненавидит тебя. И ты сама возненавидишь себя. — Я не просила советов! — голос Дейны сорвался на крик. — Продай мне товар, или я ухожу. Старуха долго смотрела на неё. Потом вздохнула и поднялась с кресла, кряхтя и придерживая спину одной рукой. Она подошла к одному из шкафчиков, отперла его крошечным ключом на цепочке и извлекла маленький кожаный мешочек. — Одна щепотка в вино, — сказала она, не отдавая мешочек в руки, а держа перед собой. — Не больше. Иначе альфа может впасть в бешенство. Ты поняла меня, девочка? Дейна кивнула, выхватывая мешочек. Он был лёгким, почти невесомым. Внутри что-то тихо шуршало, как песок. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — прошамкала старуха ей вслед. Дейна не ответила. Она была уже у двери. Обратный путь через Блошиное дно показался ей короче. Эйфория бурлила в крови, горячая, пьянящая, почти как предвкушение течки. Она сжимала мешочек в кулаке, спрятанном в складках плаща, и улыбалась. У неё получилось. Она достала запретное зелье. Осталось только дождаться подходящего момента — и Деймон будет её. Пусть он посмотрит на неё иначе, когда инстинкт альфы ударит ему в голову, когда запах её готовности сведёт его с ума, усиленный алым порошком. Пусть тогда попробует назвать её «дитя». Она почти не заметила, как свернула не в тот переулок. Улицы Блошиного дна имели свойство меняться в темноте. Днём они были просто грязными проходами между домами. Ночью же они превращались в лабиринт, полный ловушек. Этот переулок был тупиком — она поняла это слишком поздно, когда впереди выросла кирпичная стена. А позади раздался смех. — Глядите-ка, — произнёс грубый голос. — Какая птичка залетела в нашу клетку. Дейна резко обернулась. Из тени выступили трое. Грязные, небритые, в рваных плащах. От них разило кислым вином и немытыми телами, но под этой вонью она различила другое — мускус. Животный, тяжёлый запах. Альфы. По крайней мере, двое из них. Третий, низенький и щуплый, был, скорее всего, бетой. — И что же такая милая фигурка делает одна в столь поздний час? — тот, что был выше, сделал шаг вперёд. У него был сломанный нос и не хватало переднего зуба. — Заблудилась? Хочешь, проводим до дома? — Не подходите, — голос Дейны прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она откинула плащ и положила ладонь на рукоять кинжала. — Я вооружена. Бандиты переглянулись. А затем расхохотались. — Зубастая, — одобрительно сказал второй альфа, коренастый и лысый, с руками, похожими на пивные бочонки. — Это даже интереснее. А затем сломанный нос принюхался. — Погоди-ка, — его глаза расширились. — Ты чуешь это, Джин? Чуешь? Лысый тоже потянул носом. И ухмыльнулся — медленно, масляно, обнажая гнилые зубы. — Омега, — выдохнул он. — И почти текущая. Вот это подарочек нам подкинула ночка. Всё произошло очень быстро. Дейна выхватила кинжал и полоснула воздух перед собой, пытаясь удержать дистанцию. Но щуплый бета метнулся сбоку, схватил её за запястье и вывернул руку. Кинжал со звоном упал на мостовую. А в следующую секунду сломанный нос прижал её к стене, вжимая в холодный кирпич. Его рука скользнула по её талии, сминая ткань плаща. — Сладкая, — прошептал он ей в ухо, обдавая смрадным дыханием. — Как же ты сладко пахнешь. Я таких ещё не пробовал. Дейна зарычала. По-настоящему, как драконица, вырвавшаяся из клетки. Она брыкалась, царапалась, пыталась укусить. Её колено врезалось в пах противника, и тот на миг ослабил хватку, выматерившись. Но затем лысый схватил её сзади, заламывая руки, а бета уже шарил по её плащу в поисках кошелька. — Что тут у нас? — его пальцы нащупали кожаный мешочек. «Нет, — пронеслось в голове у Дейны. — Только не это.» И тогда в переулке зазвучал лязг металла. Факелы. Топот сапог. Чей-то резкий окрик: «Стоять, именем короля!». Бандиты замерли. Сломанный нос отпрянул, отпуская Дейну и разворачиваясь к новой угрозе. Но было поздно. В переулок ворвались стражники — не менее десяти, в стальных шлемах и с обнажёнными мечами. Они быстро рассыпались, отрезая все пути к бегству. Коренастого скрутили первым. Щуплый бета попытался проскочить под локтями, но получил удар древком алебарды по голове и рухнул, как подкошенный. Сломанный нос бросился с кулаками на ближайшего стражника, но тот спокойно, почти лениво принял его на меч, и бандит с воем схватился за плечо, из которого хлестала кровь. Дейна прижалась спиной к стене, тяжело дыша. Её плащ был разорван, волосы растрепались, на щеке краснела царапина. Она чувствовала, как дрожат колени. Но ещё больше ужаса она почувствовала, когда из-за спин стражников вышел он. Эймонд. Его длинные серебряные волосы были собраны на затылке, а единственный глаз сиял холодной, безжалостной синевой сапфира. Он был в чёрном дублете с застёжками до горла и высоких сапогах, и его правая ладонь покоилась на рукояти меча. Он не спеша обвёл взглядом поле боя, задержавшись на стонущем сломанном носе, на скрученном лысом и на растянувшемся в грязи бете. А затем его взгляд упал на неё. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но Дейна почувствовала его ярость — не запахом, нет (он умел держать свои феромоны в узде), но всей кожей, всем своим омежьим чутьём. Ярость, холодную, как лёд, и острую, как валирийская сталь. — Посадить этих троих в подземелье, — произнёс Эймонд, и его голос был тихим, почти скучающим. — Пусть мастер над законами решит их судьбу. А с принцессой я разберусь сам. Он подошёл к ней в три шага. Его пальцы сомкнулись на её предплечье — не ласково, не заботливо, а как капкан, что захлопывается на лапе лисицы. Стальная хватка альфы. Дейна ахнула от боли. — Ты пойдёшь со мной, — сказал он негромко, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — И ты объяснишь мне, какого дьявола принцесса из дома Таргариен, моя сестра, накануне течки, одна, без стражи, без сопровождения, делает в самой грязной дыре Королевской Гавани. — Это не твоё дело, — прошипела она, пытаясь вырвать руку. Бесполезно. Хватка была железной. — Теперь моё, — отрезал Эймонд и потащил её прочь из переулка. Они шли через Блошиное дно, и стражники с факелами сопровождали их, разгоняя редких прохожих. Эймонд не отпускал её руки. Его пальцы впивались в предплечье так, что назавтра наверняка останутся синяки. Дейна спотыкалась, но не просила пощады. Молча шла, высоко подняв голову, чувствуя, как внутри закипает смесь страха, ярости и стыда. Она попалась. Попалась глупо, по-детски, как неумелая воровка в лапах городской стражи. Но хуже всего было то, что поймал её именно Эймонд. Тот самый Эймонд, который три дня назад смеялся над ней. И теперь он снова получил повод для издевательств. У ворот замка он отпустил её наконец, но лишь для того, чтобы сжать локоть с другой стороны и повести по коридорам к её покоям. Стража расступалась перед ними, слуги жались к стенам. От Эймонда исходила такая волна ледяной угрозы, что даже придворные сплетницы, обычно жадные до любого скандала, не рисковали задерживать на них взгляд. Только когда дверь в её спальню захлопнулась за ними, Эймонд заговорил снова. — Я жду объяснений, — произнёс он, отпуская её и скрещивая руки на груди. — И лучше бы им быть убедительными. Дейна стояла посреди комнаты, растирая ноющее предплечье. Её щёки пылали. Волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Плащ был разорван, платье в грязи. — А если мне нечего тебе сказать? — она попыталась придать голосу прежнюю дерзость, но он предательски дрогнул. — Тогда я сейчас же иду к отцу, — спокойно сказал Эймонд, и от этого спокойствия у неё кровь застыла в жилах. — Король Визерис будет счастлив узнать, что его младшая дочь, омега на пороге течки, тайком бегает в Блошиное дно, как потаскуха. И едва не поплатилась за это. Как думаешь, сколько стражи он приставит к твоей двери? И как скоро он найдёт тебе мужа — любого, лишь бы запихнуть в чью-то постель и сбыть с рук? — Ты не посмеешь. — Посмею. — В его глазу не было и тени сомнения. — И ты это знаешь. Она сжала кулаки. — Я ходила туда по своим делам. Это не твоё дело, Эймонд! — По каким делам? — он шагнул ближе. — Что такого важного ты покупала, что ради этого рисковала честью и жизнью? — Ничего! — Лгунья. Он принюхался. Резко, как хищник. Его ноздри дрогнули. Он учуял не только её страх и гнев, но и что-то ещё. А затем его взгляд упал на мешочек, который Дейна инстинктивно прикрывала ладонью у пояса. Рука Эймонда метнулась быстрее молнии — и выхватила добычу. — Нет! — она рванулась к нему, но он уже вскрыл мешочек и поднёс к лицу. Его ноздри втянули воздух. Его глаз расширился. А затем его лицо исказила усмешка — не веселая, а полная холодного, ядовитого презрения. — Алый порошок, — произнёс он тихо, и каждое слово упало, как капля ледяной воды. — Запрещённый возбудитель для альф. Лишённые разума, ведомые только инстинктом. И кому это ты хотела подсыпать его? Нашему дяде? Деймону? Дейна застыла. Кровь отхлынула от её лица. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. — Значит, я был прав, — продолжал Эймонд, и его голос стал почти ласковым, отчего делалось ещё страшнее. — Ты не просто безрассудная дура. Ты жалкая, Дейна. Жалкая омега, готовая на любую низость, лишь бы заполучить то, что Рейнира имеет по праву. — Замолчи, — прошептала она. — Ты хотела, чтобы Деймон овладел тобой, как зверь? Без выбора, без воли, без малейшего желания с его стороны? Ты правда думаешь, что это сделало бы тебя желанной? Что он бы посмотрел на тебя как на женщину, а не как на ошибку, которую совершил в опьянении? — ЗАМОЛЧИ! Она бросилась на него. С кулаками, с криком, с дикой, неконтролируемой яростью, которая кипела в ней долгие недели. Она била его в грудь, в плечи, пыталась дотянуться до лица. Её ногти оставляли царапины на его дублете. Но Эймонд перехватил её запястья одной рукой, без видимого усилия, словно она была не принцессой крови, а буйным ребёнком. — Довольно, — сказал он ледяным тоном. И она замерла. Не потому, что хотела. А потому, что альфа приказал. Что-то в его голосе, в его запахе — сухом, перечном, — заставило её омежью суть замереть на месте. Инстинкт. Проклятый инстинкт. Эймонд смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде читалось не торжество, а странное, почти усталое отвращение. — Ты останешься здесь. К двери будет приставлена стража. А завтра наш отец узнает обо всём. И о твоей ночной прогулке, и о её цели. — Он разжал пальцы, и мешочек с алым порошком шлёпнулся на пол. — Драконье семя. Грязь в нашей крови. Ты позоришь наш дом. Он развернулся и вышел раньше, чем она успела ответить. Дверь захлопнулась. Снаружи лязгнул засов. Дейна бросилась следом, заколотила кулаками в дубовые доски. — Эймонд! Не смей! Не смей рассказывать ему! ЭЙМОНД! Тишина. Только её крик эхом разнёсся по коридору. Затем — звук удаляющихся шагов. Он ушёл. Она сползла по двери на пол. Её кулаки дрожали. Из горла вырвался всхлип — не плач, а хриплый, злой звук, похожий на скулёж раненого зверя. Мешочек с алым порошком валялся на ковре в трёх шагах от неё, недосягаемый символ её глупости. Её плаща больше не было. Деймон никогда не будет её. А завтра весь двор узнает о её позоре. И хуже всего было не это. Хуже всего было то, что, закрывая глаза, она видела не Деймона, а единственный сапфировый глаз, полный холодного, убийственного презрения. И не могла понять, почему от этого взгляда ей так горько.