Такая корова нужна самому

Тепло дали внезапно, как это обычно и бывает с коммунальными службами — когда уже никто не ждал, перестали надеяться и почти смирились с мыслью, что зимовать придется в обнимку с ветродуйчиком и собственным отчаянием. Саша вернулся с работы, по привычке потрогал батарею в прихожей — и обжёгся. Не в прямом смысле, конечно, но ладонь ощутила то самое, почти забытое за полторы недели тепло, от которого по коже побежали мурашки не то облегчения, не то недоверия. Он замер, прижав руку к ребристому чугуну, и стоял так, наверное, с минуту. Просто стоял и грел ладонь, чувствуя, как тепло медленно, но верно просачивается под кожу, разгоняет кровь, напоминает о том, что цивилизация всё-таки существует. В домовом чате уже стоял ликующий вой — люди писали восклицательными знаками, слали смайлики, благодарили всех богов разом и конкретно сантехника Васю, который, по слухам, лично руководил работами. Саша пролистал это всё без особого энтузиазма — ну дали и дали, чего орать-то, — но в глубине души, там, где еще вчера скреблась тоска по горячей воде из крана, а не из кастрюли, разлилось что-то тёплое и почти счастливое. Первым делом он, разумеется, пошел в ванную. Открыл кран — и зажмурился от удовольствия, когда оттуда хлынула сначала холодная, а потом, постепенно, горячая вода. Настоящая. Из трубы. Не надо греть кастрюлю, не надо поливаться из сотейника, стоя в неудобной позе и проклиная всё на свете. Просто встал под душ, закрыл глаза и стоял минут двадцать, чувствуя, как смывается не только грязь, но и накопившееся за эти дни раздражение, усталость, ощущение собственной ущербности перед лицом бытовых невзгод. После душа он натянул чистую футболку, домашние штаны и прошлепал на кухню, где уже вовсю шпарила батарея, делая помещение почти уютным. Серёга пришел позже, когда Саша уже допивал чай и размышлял, не приготовить ли на ужин что-то особенное в честь возвращения цивилизации. Серёга вошел, потрогал батарею, хмыкнул удовлетворенно и, не говоря ни слова, скрылся в ванной . Саша слышал, как зашумела вода, как Серёга что-то там напевал себе под нос (медведь, наступавший на ухо всем несчастным, и тот пел бы лучше), и подумал, что жизнь, кажется, налаживается. Можно будет снова нормально спать, не кутаясь в три слоя одежды. Можно будет не таскать за собой ветродуйчик, который уже начал раздражать своим гудением. Можно будет вернуться в свою комнату, на свой диван, под своё одеяло. Можно. И нужно, наверное. Саша посидел еще немного, глядя в окно на темнеющий ноябрьский вечер, и отчего-то почувствовал не радость, а странную, почти неуловимую тоску. Как будто вместе с отоплением и горячей водой закончилось что-то еще — что-то, чему он даже не успел дать название. Короткий, трудный, но по-своему уютный период, когда они с Серёгой спали в одной постели, потому что так было теплее. Потому что так было нужно. Потому что выживать вдвоем оказалось легче, чем поодиночке. Он допил чай, вымыл кружку и пошел в свою комнату. Разобрал постель, взбил подушку, лег. Одеяло было тяжелое, теплое, батарея под окном шпарила так, что в комнате стало почти жарко. Саша закрыл глаза и попытался уснуть. Не вышло. Он ворочался, перекладывал подушку, то натягивал одеяло до подбородка, то скидывал до пояса. Смотрел в потолок, слушал, как за стеной сопит Серёга — тот, кажется, уже благополучно вырубился, — и чувствовал, что чего-то не хватает. Какой-то детали. Какого-то элемента пазла, без которого картинка не складывалась. Тепло есть. Одеяло есть. Подушка на месте. Всё как всегда. Но не спится. Саша промучился, наверное, с полчаса, прежде чем сел на кровати и честно признался себе: он привык. Привык засыпать под чужое дыхание, под тяжесть чужой руки, под мерное сопение, которое раньше бесило, а теперь стало почти колыбельной. Привык к тому, что рядом кто-то есть — большой, горячий, надёжный, как скала. Привык, и теперь, когда условия жизни вернулись в норму, норма вдруг оказалась какой-то... недостаточной. Он посидел еще немного, взвешивая «за» и «против». «Против» были те же, что и в первый раз: неловко, странно, нарушает границы. «За» было одно, но весомое: он, чёрт возьми, хочет спать. А завтра на работу. И утром вставать в несусветную рань, чтобы собрать Серёге пайку — суп, второе, выпечку из морозилки, — и если он сейчас не выспится, то весь день будет ходить зомби и путать Чехова с Достоевским. Маргарита Павловна такого не оценит. В конце концов, что такого? В квартире всё ещё прохладно. Да, батареи греют, но за полторы недели стены промерзли так, что теперь, чтобы прогреть их до конца, понадобится еще пара дней. По крайней мере, Саша очень хотел в это верить. А раз в квартире холодно — точнее, недостаточно тепло, — то спать одному неразумно. Можно простудиться. Можно заболеть. А кому это надо? Правильно, никому. Он встал, накинул одеяло на плечи, подхватил подушку и, стараясь не шуметь, прошлепал в комнату Серёги. Дверь была приоткрыта — Серёга никогда не закрывал её до конца, то ли из-за привычки к постоянной готовности, то ли просто потому, что ему было лень. Саша протиснулся внутрь, подошел к кровати и остановился. Серёга лежал на спине, раскинув руки, и дышал ровно, глубоко. В комнате было теплее, чем в Сашиной, — может, потому что батарея здесь работала лучше, а может, потому что сам Серёга грел пространство вокруг себя, как маленькое солнце. Саша постоял немного, глядя на него, потом вздохнул, положил подушку рядом и начал забираться под одеяло. — Ты чего? — голос Серёги прозвучал неожиданно, хоть и сонно. Саша замер на полпути, одна нога под одеялом, вторая еще снаружи. — Я думал, ты спишь. — Спал. Пока ты не пришел. Ты зачем? Саша помолчал. Потом сказал первое, что пришло в голову: — Холодно. — Отопление же дали. — Ну дали. Но стены еще холодные. Я у себя замёрз. Серёга приподнял голову, посмотрел на него — в темноте было плохо видно, но Саша почувствовал этот взгляд, оценивающий, немного подозрительный. — Врёшь, — сказал Серёга. — У тебя батарея горячая, я проверял. — А ты откуда знаешь, какая у меня батарея? — Заходил. Проверял, везде ли тепло. Саша открыл рот, чтобы возмутиться — какого чёрта он заходит в его комнату без спроса, — но потом закрыл. Потому что, во-первых, Серёга заходил проверить отопление, а не из праздного любопытства. Во-вторых, Серёга вообще не признавал границ, и спорить с этим было бесполезно. В-третьих, какая разница, если Саша всё равно здесь, с подушкой под мышкой и одной ногой под Серёгиным одеялом. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Не холодно. Но я не могу уснуть один. Серёга помолчал. Потом вздохнул — тяжело, по-своему, по-серёгиному — и отодвинулся, освобождая место. — Забирайся. Только не вошкайся. Саша залез окончательно, устроил подушку, натянул одеяло. От Серёги шло тепло — сухое, ровное, успокаивающее. Он лежал на спине, Саша — на боку, лицом к нему, и чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как веки тяжелеют. — Привык, — сказал вдруг Серёга в темноту. — Что? — Говорю, привык ты. Ко мне. Спать. Саша хотел возразить, сказать что-то про холодные стены и необходимость выспаться перед работой, но потом подумал — а зачем? Серёга ведь прав. Привык. И, кажется, Серёга не против. — А ты? — спросил Саша. — Что я? — Ты привык? Серёга долго не отвечал. Саша уже решил, что он уснул, но потом услышал: — Может, и привык. Не мешаешь. Это, в переводе с серёгиного на человеческий, означало примерно «мне тоже так лучше, но я не скажу этого вслух, потому что я — Серёга». Саша улыбнулся в темноте и закрыл глаза. Утро началось с того, что Саша, как обычно, выползал из-под Серёги. Тот опять во сне повернулся на бок и навалился всем телом, придавив Сашу к матрасу так, что тот проснулся с ощущением, будто его переехал асфальтоукладчик. Саша покряхтел, потолкал Серёгу в плечо, добился того, что тот перевернулся на другой бок, и наконец смог вдохнуть полной грудью. В комнате было уютно. Батарея под окном тихо гудела, отдавая накопленное за ночь тепло. За окном светало — ноябрьский рассвет, серый, невыразительный, но всё-таки рассвет. Саша сел на кровати, потёр лицо ладонями и вдруг поймал себя на мысли, что выспался. По-настоящему выспался — без ночных пробуждений, без ворочания, без попыток согреть окоченевшие ноги. Просто лёг, закрыл глаза, открыл — и уже утро. Он посидел немного, глядя на спящего Серёгу. Тот лежал, раскинувшись, занимая собой две трети кровати, и дышал глубоко, размеренно. Лицо во сне у него было спокойное, почти умиротворенное — не то что днём, когда он хмурился, сжимал челюсть и смотрел на мир так, будто тот должен ему денег. Саша смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё пару недель назад он считал, что спать с кем-то в одной постели — это интимность, которая требует отношений, чувств, взаимных обязательств. А теперь он спит с Серёгой просто потому, что так удобнее. Теплее. Спокойнее. И никаких тебе отношений, никаких чувств — только практическая выгода и обоюдное молчаливое согласие. Он встал, накинул халат и пошёл на кухню. Первым делом — чайник. Потом — достать из холодильника контейнеры, которые он приготовил вчера: суп-лапша с курицей, гречка с котлетой, чебуреки из морозилки, которые нужно разогреть и упаковать. Ветродуйчик, который ещё вчера стоял на кухне и гнал теплый воздух Саше в ноги, теперь был выключен и отправлен в угол — на всякий случай, вдруг опять отключат. Но Саша подозревал, что теперь он там и останется пылиться. Пока грелся чайник, Саша разогрел чебуреки в микроволновке, уложил их в пластиковый контейнер, добавил туда же пару салфеток и вилку. Потом проверил ланч-бокс с супом — не протёк ли, плотно ли закрыта крышка. Всё было в порядке. Он уже привык собирать Серёге пайку, и это стало таким же рутинным утренним делом, как чистка зубов или проверка почты. Даже приятным в каком-то смысле — знать, что там, на работе, Серёга откроет контейнер, съест домашнюю еду и не будет мучиться изжогой от столовского хрючева. Серёга вышел на кухню, когда Саша уже допивал чай. Взлохмаченный, в одних домашних штанах, он прошлёпал к столу, сел и молча уставился на Сашу. Саша, не оборачиваясь, подвинул к нему кружку с чаем и тарелку с разогретыми чебурками — себе он оставил пару штук, остальное отдал Серёге, потому что знал: тот сейчас проснётся окончательно и потребует завтрак. — Спасибо, — буркнул Серёга, вгрызаясь в беляш. — Пожалуйста. Обед я собрал, в холодильнике. Не забудь. — Не забуду. Саша сел напротив, обхватил кружку ладонями и посмотрел на Серёгу. Тот ел быстро, но аккуратно — как человек, который привык ценить время, но не привык давиться. Саша машинально пододвинул к нему салфетку. Серёга взял, вытер рот, продолжил есть. — Слушай, — сказал Саша, когда Серёга доел и принялся за чай. — А тебе вообще нормально, что я у тебя сплю? Серёга поднял на него глаза. Взгляд был спокойный, даже немного удивлённый — как будто вопрос показался ему странным. — А что такого? — Ну... не знаю. Вдруг тебе неудобно? Вдруг я мешаю? — Я тебе в прошлый раз сказал «не вошкайся», и ты не вошкался. — Я не про это. Я про то, что я вообще там. В твоей кровати. Каждую ночь. Серёга отставил кружку и посмотрел на Сашу долгим, внимательным взглядом. Потом пожал плечами. — Сань, мне пофиг. Серьёзно. Ты спишь, я сплю. Тепло, уютно. Чего ещё надо? Саша хотел сказать, что обычно люди, которые спят в одной постели каждую ночь, находятся в каких-то отношениях. Что это подразумевает определённый уровень близости, который выходит за рамки простого соседства. Что это, в конце концов, может быть неловко, если кто-то узнает. Но он посмотрел на Серёгу — на его спокойное, даже скучающее лицо, на то, как он допивает чай и тянется за еще одним чебуреком, — и понял, что все эти доводы разбиваются о серёгино «мне пофиг», как волны о скалу. И правда. Кому какое дело? Кто узнает? Мама? Так мама вообще считает, что из Саши вышла бы отличная жена, и, наверное, только порадовалась бы, узнав, что сын спит с кем-то в одной постели — неважно, в каком смысле. Соседи? Да они и так шарахаются от Серёги, лишний раз не поздороваются, а уж лезть в их личную жизнь точно не станут. Коллеги? Серёга на работе вообще не распространяется о личном, а Саша — тем более. В книжном его личная жизнь никого не касается, пока он исправно выкладывает новинки на витрину. Так что да. Всем похуй. И это, как ни странно, успокаивало. — Ладно, — сказал Саша, поднимаясь из-за стола. — Тогда я вечером опять приду. Если не прогонишь. — Не прогоню. Только подушку свою не забывай, а то опять мою отберёшь. — Я не отбирал. Я просто спал на ней, потому что моя на полу валялась. — Вот и не роняй. Саша усмехнулся и пошёл собираться на работу. Впереди был обычный день — книги, покупатели, Маргарита Павловна с её неизменной причёской, обед в кафе через дорогу или, может, что-то из дома, если он успеет собрать и себе. А вечером — домой. Готовить ужин. Смотреть, как Серёга уплетает за обе щеки. И ложиться спать. Не в свою комнату, не на свой диван. В комнату Серёги. На его кровать. Под его бок. И Саша, шагая к остановке, вдруг поймал себя на том, что ждёт этого. Ждёт вечера. Ждёт момента, когда можно будет залезть под одеяло, прижаться к горячему боку и закрыть глаза, зная, что рядом кто-то есть. Кто-то, кому не всё равно. Кто-то, кто, может, и не говорит этого вслух, но показывает каждый день — едой, обогревателем, ремонтом, проверками телефона и молчаливым согласием делить постель. И это, пожалуй, было лучшее, что случилось с ним за последние несколько лет. Вечером, когда Саша вернулся с работы, Серёга уже был дома. Сидел на кухне, пил чай и листал что-то в телефоне. Увидев Сашу, он отложил телефон и сказал: — Я там ужин разогрел. Твой борщ. — Сам? — Сам. По инструкции. Огонь средний, мешать иногда. Саша улыбнулся, снимая куртку. — Молодец. Прогресс. — Я стараюсь. Они поужинали вместе. Борщ получился нормальный, еще и настоялся. Серёга ел и довольно щурился, как большой сытый кот. Саша смотрел на него и думал, что, наверное, вот так и выглядит счастье. Не в киношном смысле, не с фанфарами и признаниями. А просто — ужин вдвоём на кухне, тепло от батареи, чай в кружках и молчаливое понимание, что вечером они снова лягут спать вместе. Не потому, что так надо. А потому, что так хорошо. После ужина Саша помыл посуду, Серёга вытер. Потом Саша пошёл в душ, долго стоял под горячей водой, наслаждаясь тем, что не надо греть кастрюлю и поливаться из сотейника. Потом — в свою комнату, за подушкой. Потом — в комнату Серёги. Серёга уже лежал, уткнувшись в телефон. Увидев Сашу с подушкой, он молча отодвинулся, освобождая место. Саша забрался под одеяло, устроился поудобнее и закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной. Через минуту Серёга отложил телефон, выключил свет и повернулся на бок. Его рука привычно легла Саше на плечо — тяжелая, теплая, успокаивающая. Саша вздохнул и провалился в сон.