Злоключения Элиана Пруво. Часть 1. Пруво! Пруво!

Мон-Руврэ раз за разом встречал Элиана жаркими рассветами, не сделанным домашним заданием, походами в церковь и попытками вести городскую хронику. Он проходил переулок за переулком, выискивая, о чем написать еще. Понедельники стали его любимым днем – когда он по крупицам собирал от Кассена критику, пытался понять, как ему лучше писать и изо всех старался стать лучше, выразительнее и важнее для газеты. Он держался зубами за все, что ему поручали, и даже небольшие промахи сходили ему с рук – все-таки таких упертых мальчишек во всем округе поискать надо было. Он мог по четыре раза переправлять заметки, кусать костяшки на руках, снова и снова пачкая пальцы чернилом. Нарукавники защищали манжеты, но не пальцы и не губы. Он был снова коротко обстрижен – как дворовый мальчишка, что ему совершенно не нравилось, но спорить с Жоэлем было бесполезно – волосы у Элиана росли так быстро, что любая прическа требовала бы постоянного внимания. В одно воскресное утро, когда он привычно торчал в церкви – с усмешкой, поглядывая по сторонам и делая то одни, то другие наброски, он заметил силуэт – светлый лен, лента в волосах. Девочка лет четырнадцати, совсем светлая, почти как цыпленок, тоненькая, но с уже начавшей оформление грудью, стояла недалеко от священника, пытаясь понять, разрешат ли ей помочь с крещением ребенка или нет. Наконец, осознав, что и без нее желающих хватает, она быстро села – заняв место рядом с Элианом, так как в церкви уже становилось тесновато. Она оправила юбку и кротко улыбнулась ему – почти незаметно. Они посидели рядом всю службу и Элиан, обычно делавший зарисовки или записи, в этот раз был вынужден сфокусироваться на службе – хотя ему и не слишком это нравилось. Девочка пела гордо, громко, чисто попадая в ноты. Элиан – себе под нос, почти бурчал. Когда подошло время причастия, она вскочила с места и послушно пошла к алтарю – Элиан остался на месте, рядом с маленькой сумочкой, слишком серьезной для ее возраста, как будто она уже начала играть во взрослую. Пруво с интересом поразглядывал сумочку, после чего вернулся к блокноту – причастие затягивалось, можно было наконец сделать пару мелких зарисовок. Когда она вернулась, Элиан быстро закрыл страницу и чуть нахмурился, словно бы был чем-то недоволен, но хорошо знающие Элиана люди понимали, что это просто его манера – он всегда так делал, если был занят мыслями, работой или эмоциями. Она снова бросила взгляд на Элиана – открытая, добродушная улыбка. Элиан попробовал улыбнуться в ответ, но вышло кривовато, не по-настоящему. Он смущенно опустил лицо в молитвенник, делая вид, что ищет следующий номер с доски. Когда песнопения подошли к концу (Элиан – пытаясь не слишком отвлекаясь, но все равно возвращаясь к своему излюбленному занятию – пролистыванию молитвенника в поисках чьих-то отметок, вложенных записок и открыток – в этот раз ему повезло найти сложенный вчетверо листок с описанием действий для литургии, который он счел полезным и положил в карман), Пруво на мгновение задержался перед тем, как подняться, затем – прошел к выходу совсем вплотную к новой знакомой, пока их не разделил священник – он строго говорил с детьми, поучал их при выходе из церкви, красивой незнакомке пожелал хорошего дня («Не забудьте, Лизо, репетиция во вторник» - «Ни в коем случае не забуду, святой отец»), на Элиане его взгляд задержался чуть дольше. - Все строчите в свою газетенку, Пруво, - покачал он головой, - А маме привет не передадите? Она и ее сестры были очень набожными… Когда-то, - холодно сказал он, затем, снова задерживая Элиана, - Давно не исповедывались, молодой человек? - Да, признаться… - он увидел взгляд девочки, серьезный, словно требующий ответственности именно в эту минуту, - Сегодня совсем запамятовал. А Вы… Ну, когда на этой неделе, во вторник, может? Священник, посмотрел сначала на Элиана – невысокого, темноволосого, слишком уж громкого для этого холла, затем – на тонкую и светлую фигурку девочки, которую он называл «Лизо» - и ответил. - Да, вторник репетиция хора. Можете прийти до или после. - Я бы посмотрел репетицию хора, - ответил Элиан, - Мне подойдет. Когда они вышли из церкви, девочка шла чуть впереди – аккуратные светлые туфельки мягко шагали по брусчатке, каблучки отбивали тонким «цок-цок». - Тебя зовут Лизо? – спросил Элиан через несколько метров, держа руку на ремне своей сумки. - Не совсем. Лизетт – полное имя, - представилась она, - Но все зовут меня Лизо. Лизо Мурле, - она улыбнулась – кажется, она вообще улыбалась почти постоянно. Элиан коротко кивнул, затем – протянул руку. Она пожала. Ее ладонь была сухая, чуть мягкая, пальцы – несколько длиннее, чем у него, и, конечно же, без единого чернильного пятнышка. - Элиан Пруво, - представился он, чуть хмурясь, по слишком въевшейся в него привычке. - Ты часто исповедуешься? – спросила она, внимательно вглядываясь в его лицо, - Я стараюсь хотя бы раз в месяц. Это очень помогает. Элиан покачал головой. - Не слишком часто. Работы много. - Ты работаешь? Уже? Сколько же тебе лет? - Скоро пятнацдать, - почти гордо ответил он, - Работаю в «Le Réveil du Doub», проверяю качество печати, некрологи, немного – футбольные репортажи и заметки. - Я не слишком часто читаю газеты, - призналась Лизетт, - Но мой отец выписывает Le Réveil du Doub». Я поищу твои заметки. - Я подписываюсь как «Э.П.», найти не сложно будет. - А где ты учишься? – спросила Лизо, с любопытством рассматривая Элиана, - Не похоже, чтобы ты носил форму или знаки отличия. - Ничего особенного, - Элиан пожал плечами, разведя их слишком широко – как если бы он пытался выглядеть шире, коль уж не мог казаться выше, - Колледж Жюль-Ферри. Лизетт показалась заинтересованной. - Серьезно? Я слышала… Это немного шумное место. Мило. Я учусь в колледже при приходе Сен-Мартен. - Частный, получается? – в голосе Пруво послышалось что-то навроде зависти, но человек, не знавший его близко, вряд ли уловил бы эту ноту. - Да, - Лизетт кивнула, - Я пою в хоре и учусь печатать на машинке. У меня один из самых лучших показателей в классе – семьдесят восемь знаков в минуту. - А? – Элиан на секунду призадумался, - Я никогда не считал знаки. Тем более в минуту, - его густые брови чуть сползлись друг к другу, - У нас в газете заметки только словами измеряют. - Ну так ты журналист, - она склонила голову набок, — Это очень хорошая работа. Ты пойдешь в лицей в Безансон? - Наверное, - Элиан снова повел плечами, - Пока не думал об этом. - А я вот уже все знаю. Я заканчиваю, а потом отправляюсь прямиком на курсы машинописи в Безансон. Думаю, у меня будет хорошо получаться. - Моя мама – наборщица, - отозвался Элиан, - Ну или… Была такой во время войны. Потом все больше секретаршей. - Мм… Пруво, да? – Глаза Лизо чуть сузились, словно она что-то вспоминала, - Она, кажется, работала в мануфактуре Крамера одно время, - на мгновение лицо Лизетты показалось почти сияющим, - Это же замечательно! Моя мама проектировала форму для его сотрудниц. И пиджаки для самого Крамера, - она хихикнула, - Для него приходилось добавлять выточек вокруг живота постоянно. Элиан лишь опустил подбородок, не слишком понимая в вытачках. Они уже были у церковной ограды, и Лизо взяла свой велосипед за руль. - Значит, до вторника? – спросила она веселым, почти довольным голосом, - Раз уж хочешь послушать хор. Элиан подтвердил. - Не забудь про исповедь, - добавила Лизо, уже запрыгивая на сиденье. Конечно, теперь шансов забыть ему уже не оставалось. Делать было нечего, и пришлось во вторник прийти на исповедь. Элиан был в школьной рубашке, плотной, фланелевой, серой с парой пятен чернил в самых неожиданных местах. Репетиция еще не началась, но священник уже был тут как тут – точнее, должна была идти исповедь, и перед Элианом в кабинку уже зашел мужчина – кажется, мсье Сюпервиль – и Пруво пришлось подождать некоторое время, ошиваясь вокруг да около вокруг разукрашенных статуй, не слишком удачных, и оттого оставленных в Мон-Руврэ, а не увезенных в город получше. - Отец, простите меня, ибо я согрешил. Я не исповедовался... Кажется, с девяти лет? – голос у Элиана чуть скакнул в шутку, но он остановился, - Не важно, наверное. Я не молился, не причащался, не посещал мессу практически ни разу... И, э, я воровал. Книги, мелочь. Голос с другой стороны кабинки кашлянул, став жеще. - Сколько раз ты воровал, сын мой? - Ну… Четыре раза книги на рынке, около семи из библиотеки, мелочь раз десять, бывает, просто беру ненужные вещи или бумажки. - Я не слышу раскаяния в твоем голосе, - строгий голос явно был недоволен почти самодовольством в перечислении Элиана. - Простите, святой отец, прошу, простите, - сбивчиво ответил Элиан. Затем – продолжил. - Так, ну, курить Господь не запрещает, пить тоже, так что это не считается... Да и все мальчишки курят, - Элиан чуть нахмурился, вспоминая свои "пригрешения", - Врал матери, врал отцу. Мать... Ушла, так что, думаю, я достаточно наказан. Не чту своих отца и мать, не уважаю учителей. - Не уважаешь учителей? В чем это проявляется? - Иногда могу пошутить на уроке. Ругаться, повысить голос. Часто сплю на занятиях. Ну они сами те еще… - Ты исповедуешься, сын мой, а не хвалишься. - Точно. Простите. Что там еще было? Непристойные мысли... Ну, скажем два раза. В день. - Это очень плохо, сын мой. Ты не пытаешься им… сопротивляться? - Да нет, наверное. Чего им сопротивляться? - И что же за мысли тебя посещают? Про одноклассников? Про девочек на улице? - Да по-всякому. Про взрослых женщин, про девушек, про… девчонок из церковного хора. Повисла небольшая пауза. - Наглец, - отозвался голос, - Ты как будто бы гордишься собой. Думаешь, Господь простит такого негодяя? И какая же твоя самая частая непристойная мысль? - Ничего особенного, святой отец, - Элиан чуть засмущался, - Просто… Ну вот в редакции есть одна женщина. Ей, наверное, тридцать пять или тридцать семь, но она красивее, чем Анна Карина. Или… Она как Жанна Моро, только глаза красит ярче. Каждый раз, когда я вижу ее ноги, обтянутые чулками, я думаю, как бы хорошо было бы провести ей рукой по колену… Хотя дочь у нее тоже очень даже ничего. И Лизо тоже весьма неплоха, если бы не этот задранный кончик носа. Священник раздраженно запыхтел по ту сторону от шторки. - А гордости тебе тоже не занимать, наглый мальчишка. - Гордость? Ну… Наверное. Просто другие мальчики все по школе бегают, а я вот – курю, работаю, хожу в кино для взрослых… - Кино для взрослых? – голос священника, до того сухой, холодный, почти сорвался. Вообще, судя по всему, в кабинке помимо Элиана находился мужчина, лет за сорок, скорее всего – худой, коротко стриженный и с пронизывающим взглядом, который сейчас силился предположить, что за дерзкое существо сидит по ту сторону шторки. - Ну оно не прямо «для взрослых». Ничего такого – но там иногда мужчины лежат в кроватях с женщинами. Как будто половина класса не видела такого! - Ты даже не раскаиваешься, - отметил голос. - О нет, Вы что, я раскаиваюсь, очень и очень! – попытался убедить его Элиан, ощущая, что если не раскается, то Лизо точно об этом узнает и не пойдет с ним никуда после своей репетиции. - Ну что же… Будешь контролировать свои грязные мысли впредь? - Конечно, святой отец. - И гордость свою усмиришь? Не бахвалься перед мальчишками, а лучше сделай порядочное и богоугодное дело. Вместо гордости поблагодари ближнего своего, ведь только благодаря ему ты смог достичь чего-то в своей грязной жизни. Элиан едва слышно цокнул языком – хотел было пожалеть, но, кажется, святой отец не услышал – повезло. - Ворованное вернешь? - Я бы с радостью, но я уже и не помню, что где брал. - Тогда возместишь. Будешь работать днями и ночами на благо библиотеки, на благо тех, кого грабил и будешь учиться – смиренно и достойно. - Да, святой отец, обещаю. - Ладно. Прочти три раза «Отче наш» и три раза «Аве Мария». «Акт сожаления» знаешь? - Признаться честно, не очень хорошо. - Тогда повторяй: «Боже, я сердечно сожалею…» Элиан тихо повторял, иногда путая слова, но не поправляясь. В его голосе вместо раскаяния повисла скука, а вместо искреннего желания быть прощенным Богом – желание поскорее увидеться с Лизо.  Элиан, выйдя из исповедальной кабинки, коротко выдохнул - он сам не был уверен, зачем отвечал честно, когда мог соврать, умолчать. Однако, будучи теперь свободным от каких-либо религиозных обязательств, он скользнул к репетирующему хору и приземлился на скамье, закинув ногу на ногу и принявшись рассматривать, как ряд девушек от 12 до 16 стоят, крепко держа в руках папки с нотами и словами, открывая рты и пытаясь тянуть высокие и средние ноты. В основной церкви было тише, прохладнее и спокойнее – плитка гулко отзывалась на шаги, и даже завывания хора не портили спокойного, светлого дня, где лучи солнца пробивались через разноцветные витражи и пахло чем-то старым, деревянным, словно полы недавно претерпели небольшое наводнение. Лизо, со светлым волосами, подвязанными белыми лентами, в аккуратном льняном платье, таком же, как у других девочек, внушала Элиану смесь мыслей – порочных и вполне обыденных. Он расположился на одной из лавок, лениво взяв в руки молитвенник и полистав объемные латинские тексты – в которых он мало что смыслил, но хорошо умел путать строчки так, чтобы получалась откровенная крамола. Когда хор закончил, Элиан ловким, юрким движением развернулся со скамьи и засиял. - Привет, - сказал Пруво, поравнявшись с Лизетт – она чуть отделилась от остальных хористок и посмотрела на него внимательно, словно пытаясь понять – о чем он исповедовался. На миг Элиан расслабился – раз так смотрит, значит точно ничего не услышала, - Хочешь, пойдем в центр? Там сейчас, кажется, цветочная ярмарка. Говорят, часть цветов привезли из Бельгии и Италии, - он положил руки в карманы, но тут же выдернул левую, задев одну из старых добрых прорек – кажется, эти брюки служили верой и правдой его развлечениям уже не первый год, - Тебе нравятся цветы? - Да, они довольно красивые, - отозвалась Лизо, - Особенно лилии. У тети в саду много лилий – тигровых, например. А у нас в саду только розы и тюльпаны. А что в саду у твоих родителей? – спросила она, идя совсем рядом, проходя к деревянной двери с металлическими скреплениями. - У моих? Да у нас и садо-то нет. Мы же в квартире живем, - Элиан развел руками. - Аа, точно. Поэтому тебе-то и не нужен велосипед. Школа, дом, работа – все близко. Очень удобно. - Ага. - Исповедовался сегодня, как я заметила? – спросила она с небольшой ухмылкой, - Это хорошо. Надо часто-часто исповедоваться. Знаешь, я иногда сама не замечаю, как совершаю грех. Он как будто сам находит меня. Потом прихожу исповедоваться. Это немного постыдно, но лучше, чем ничего. Ты часто приходишь? Я раньше тебя что-то не видела. - Я молюсь дома, - выпалил он, - Вот и редко хожу.  Рынок в Мон-Руврэ был главным событием недели. Пятница, суббота и воскресенье окрашивали город в яркие цвета, иногда – в запахи. Раз в месяц это был блошиный рынок, любимый Элианом и Жюлем, где они постоянно выглядывали то немецкие бинокли (руки прочь, мелочь! У вас таких денег нет!), то потрепанные книжицы (не порвите!), то старые-престарые часы на цепочке. Один раз в два месяца была ярмарка, с каруселями, мороженым и газировкой, сладкой и немного кислой одновременно, от которой в носу щекотало. Еще раз в месяц был цветочный рынок – прям как в этот день. Большая часть рынка заполнялась женщинами всех возрастов и комплекций, иногда можно было увидеть мужчин от двадцати и до пенсионных лет, снующих тут и там – словно пытаясь угадать, какой из цветков понравится их женам и девушкам больше. Лукавые цветочницы хихикали, подначивали, продавали цветы поярче, да поароматнее.  

Рынок казался необъятным, вытекая с рыночной площади на соседние переулки, раскатываясь вверх и вниз по наклонной брусчатке, как будто кто-то разлил по Мон-Руврэ ведра с красками – красной, фуксией, индийской желтой, титановыми белилами. Все эти разноцветные реки растекались по мелким проулкам, где то здесь, то там сидели женщины в клетчатых передниках, в синих рабочих робах, а, порой, просто в рубашках с юбками, и с бесчисленными ведрами, кадками и ящиками цветов. Лизо шла рядом с Элианом, рассматривая – астры, розы, хризантемы, георгины, тюльпаны – из Голландии, Бельгии, Италии, даже испанские цветы персиков и мандаринов. Была и веточка с цветками лимонов. Лизо потянулась к ней и, недолго думая, Элиан оплатил ей эту незначительную покупку – это было все равно в разы дешевле, чем настоящий букет, а ей, казалось, цветы в таком виде нравились едва ли не больше, чем в красивых, подобранных мягкими руками композициях. Пруво довольно шел, но каждый раз, когда его взгляд чуть дольше задерживался на женских руках, лицах и улыбках, чем на соцветиях, что-то в Лизо словно бы подрагивало – словно она боялась упустить его внимание. Замечая это, Элиан начинал обсуждать тот или иной цветок – вот, гранат, а знаешь ли ты, что он символизирует? Лизо пыталась припомнить упоминание гранатов в Библии, но Элиан в ответ лишь посмеивался. Негодный мальчишка совершенно не осознавал, а, может, как раз прекрасно видел, что начинает нравиться Лизетте – и оттого ему все веселее было отвлекаться то на одну продавщицу, то на другую, тем более часть из них озорно окликали его – видя жадные глаза, шустрые пальцы, снующие между рядами, выискивая обломавшиеся цветочки и собирая их себе в карманы. - Что творишь, черт? – раздался голос справа, и Элиан обернулся, как ни в чем не бывало, - А ну выложи, что украл! Элиан послушно достал из кармана пару мягких, чуть расплавленных стоянием в воде листков хризантемы. Продавщица смачно сплюнула на землю. - Вот же негодник! Ладно, катись отсюда быстрее. И все-таки на рынке Пруво понравилось. И внимательные, пристальные глаза Лизо, которые следили за каждым его жестом, понравились ему чуть ли не больше всего. Когда они обошли весь рынок, а из ободранных поломанных листиком и соцветий, маковых головок и стручков мышиного горошка Элиан скрутил жуткое подобие венка и водрузил его на голову девочки, добавив, что она теперь полностью готова для получения роли в пьесе «Сон в летнюю ночь», то они после еще около получаса ходили по улочкам Мон-Руврэ, пока Элиан, наконец, не вызвался проводить Лизетту домой. В доме Лизо дверь в сад всегда нараспашку, старые часы бьют раз в час свое унылое «бом-бом». Родители говорят спокойно, не кричат, не шипят друг на друга – но порой как будто слишком спокойно. Словно бы они просто соседствуют в этой квартире, а не живут вместе, как муж и жена. У Лизо было два брата – оба старших, один постоянно пропадал в Безансонском лицее, не возвращаясь порой даже на каникулы. Второй же, вечно на своем велосипеде, громкий, быстрый – любитель прогулять причастие – хотел стать священником и проходил какую-то муторную подготовку в Страсбурге. Он был высок, белобрыс и похож на свою сестру – разве что, у нее в лице смиренность смешивалась с какой-то едкой искринкой, которую ее брат напрочь удалил из своей души. Лизо не было скучно одной в родительском доме, даже напротив, ей нравилось, что она была единственным ребенком, достаточно взрослым, чтобы запираться в своей комнате, не отчитываться о своих коллекциях журналов и комиксов, при этом иногда заходить в бывшую комнату братьев, смеяться над их «иконостасом» из фотографий американских артисток, размещенным равноудаленно от обеих кроватей, а также, чтобы заходить в комнату матери и брать там свою печатную машинку – точнее, машинка была мамина, но ей на работе позволили купить другую, и эта теперь стояла на небольшом постаменте, деревянной полке для пластинок (в основном – классика, и немного Эдит Пиаф), и Лизо могла брать ее, когда вздумается. Лизетта была аккуратной, смышленой девочкой, она знала, что Элиан – из другого мира. Не там, где белый воротничок крепится поверх платья в воскресенье и не там, где частный католический колледж, но – в мире, где твой отец – железнодорожник, а мама уехала в Нанси. Лизо смутно помнила, как когда ей было шесть или семь, а она иногда гуляла с отцом по городу, то, заходя в северный район, где вместо осоки рос один ковыль, а здания казались особенно старыми, брусчатка лежала неровно, и дети играли на одной-единственной площадке, она всегда избегала играть с ними – они казались совсем маленькими, глупыми, в основном четырех-пяти лет, но тогда ей казалось, что между ними целая пропасть. Она видела, как маленький черноволосый мальчик постоянно сидит носом в книжке – причем настоящей, почти без картинок – пока его не окликала огромная, злая бабка. «Элиан» - кричала она. Иногда добавляла что-то про его здоровье, про некоего Ансельма, но Лизо тогда только смеялась – а вот отец отчего-то нет, ему было совсем не весело. - Это же старуха Пруво, - сказал как-то ее отец, - Совсем свихнулась. Знаешь, что говорят? У нее первый сын пропал без вести, так ее муж после этого и помер. А дочери эти… Лоранс и Жюстина – ни стыда ни совести. Легкое поведение, оно и есть. Лизо тогда просто кивнула – не желая узнавать, о каком именно поведении он говорит. - Да… Не повезло мальчишке у них родиться. Хотя он вообще какой-то цыганенок. Точно нагулянный. Когда Лизо подросла и стала учиться в католическом колледже, она уже не вдавалась в то, кто такие Пруво. Знала только, что – вот такая вот семья. Темным, жирным пятном расползавшаяся по Мон-Руврэ. Семья Мурле, напротив, была хорошо известной и даже почитаемой. Вывеску «Костюмы от Мурле» только ленивый не знал – открытые ножницы и катушка с нитками, напоминающие о роде занятий мадам Мурле. Лучшие пиджаки и свадебные платья в городе делала мадам Мурле. Лизо могла бы гордиться матерью, но гораздо больше она гордилась собой – что хорошо учится, что поступит в лицей, что уже немного умеет водить папину машину, но чаще ездит на велосипеде, на котором крутит педали так быстро, что ни одна другая девочка и колледжа не могла ее догнать. Их встречи с Элианом продлились две недели. Они виделись во вторник, после хора, в четверг – у нее в колледже был сокращенный день, потом – в воскресенье, после мессы. Они ходили по центру города, потом Элиан провожал ее до дома, а затем – ходил вокруг центра, собирая материал для своей хроники. Сначала она не замечала, но однажды увидела в газете наброски с цветочного рынка. Она удивленно приподняла брови. С тех пор, как они начали гулять, она брала у отца газету за прошлый день и потом иногда проглядывала в поисках «Э. П.». Заметив наброски цветочниц, она спросила Элиана: - Это и есть твоя работа? – она хихикнула, - Они же все старухи совсем. - Эта – нет, - Элиан показал на женщину в темном пиджаке, нарисованным кистью и тушью, - Она ничего. - Ничего? Смешной ты. Еще пару минут Лизо вглядывалась в строки, пока наконец не сложила газету в четыре раза и не убрала в сумку. - Это и есть твоя работа? И сколько ты получаешь? Элиан пожал плечами. - Мне хватает на сигареты, на ярмарку и на все, что я хочу. - «Чтобы вступить во французскую гвардию, ты слишком мал,[1]» - пропела она себе под нос, - «Этот красавчик слишком мал, слишком мал.» - Это грустная песенка. - «Нам нужен высокий архангел». Элиан отвернулся. Ему не очень нравилась песенка – постоянно, как будто бы про него. - Но Иисус же взял его в рай, - покачал головой Пруво, казавшийся сейчас более хрупким, больше похожим на четырнадцатилетнего мальчика, чем на маленького репортера. Лизо пожала плечами. - А рисуешь ты плохо. У меня двоюродная сестра в Страсбурге, так она гораздо лучше рисует, - сказала она, смотря на Элиана как-то чуть снизу вверх, из-под своих тонких, почти незаметных бровей. - Я знаю, - голос Элиана стал чуть ниже, будто он пытался показать, что его это никак не задело, - Я и не художник. Просто для газеты. Они еще некоторое время посидели на больших бетонных блоках, выложенных вдоль дороги, допивая газировку – она уже стала теплой и не такой вкусной, а у Элиана к тому же размокла трубочка и ему пришлось пить из стакана. Когда он закончил, Лизо хихикнула. Он быстро провел рукой по губам, догадываясь, что пузырчатая жидкость очутилась у него в районе планируемых усов. - Ты не все вытер, - она попыталась скрыть улыбку, но Элиан уже отвернулся, чуть смущенный. - Обижаешься что ли? - А если и да? - Так не обижайся, - отозвалась Лизо, откидываясь чуть назад. Светлые волосы с двумя лентами спустились вниз и стали казаться чуть длиннее, чем обычно. Элиан осторожно коснулся ее плеча, повернувшись снова лицом к ней – рассматривая ее глаза, а также тонкие, редкие ресницы – на мгновение ему стало неловко, что его собственные, густые-прегустые, выглядят гораздо лучше. Провел пальцами чуть вниз, от плеча к локтю, остановился. Стало как будто чуть тише. Сухая трава вокруг бетонных блоков казалась почти золотой, а небо – темнее, чем обычно – почти ярко-синее. Элиан коротко поцеловал Лизо – неуверенно, одними губами. Но, увидев в ее взгляде почти серьезную уверенность, попробовал еще раз – по-настоящему, тепло, и это даже было почти как в «На последнем дыхании» - но все-таки иначе. Элиан скользнул рукой по ее спине, провел по ней мягко, одними подушечками пальцев – но в этом жесте было что-то еще, почти интимное. Он снова и снова смотрел на Лизо. Парой поцелуев позже они уже лежали в траве неподалеку, но Элиан все никак не мог зайти дальше. Только касался ее платья, рук, иногда – они снова возвращались к поцелуям. Казалось, эти мгновения продлятся вечно. После она сразу вскочет на велосипед и уедет. Элиан – еще некоторое время будет сидеть на бетонной плите – горячий, чуть мокрый от пота и пытающийся понять – что же между ними произошло. Но после этого все стало… Как будто разлаживаться. Они встретились на следующий день, Элиан снова приобнял Лизо, но она отстранилась, не позволив себя поцеловать. - Что-то случилось? – он чуть нахмурился – типичный «Пруво», с этой его складкой между бровей, которая чаще бывала на лице, чем отсутствовала. - Просто хочу погулять, - она пожала плечами, словно бы это ничего не значило – но Элиан остался на месте, чуть сжимая губы – и это ничего хорошего не сулило. - Хочешь, поужинаем у меня дома? – вдруг предложила она, только бы сгладить этот странный, неловкий момент. Элиан согласился – слишком быстро. - Да. Твой дом – это хорошо, - сказал Пруво, после чего положил руки в карманы и пошел рядом с ней по дороге – переходящей из Мон-Руврэ в полупустой район, с высокой растительностью и редкими домами – большими, красивыми. На одной ограде значилось имя выдающегося врача, на другой – юриста. Наконец они дошли до металлической таблички «Мурле Д. костюмы», «Мурле П. налоговые консультации». Элиан на мгновение ощутил себя посетителем музея – огромная лестница, двухэтажный дом, фотографии Лизо в форме колледжа – и огромные серванты – в три-четыре раза больше, чем были у бабушки. И картины – не нагромождены, как у дяди, натасканные и чужие, а благородно расправленные вдоль стен. - У нас две кошки. А у тебя есть животные? – спросила Лизо, снимая туфли на пороге, ожидая того же от Элиана – он чуть помедлил, вспоминая, не дырявые ли у него носки. Затем – стянул наконец ботинки и поправил носок, стараясь сделать это в момент, когда Лизо не смотрит – и тактически спрятав дырку между большим и указательным пальцем ноги. Когда она снова смотрела на него, Пруво уже выглядел снова серьезным и почти приличным. В столовой – большой открытой комнате с высокими окнами, большим столом, закрытым белоснежной скатертью и с серебряными подносами, тонкой тканью на гарнитуре и знатной хрустальной люстрой, висящей в нескольких метрах над столом – настолько здесь были высокие потолки. Элиан на мгновение застрял, не вполне понимая, куда ему лучше сесть, но Лизо подсказала – напротив нее. За столом было не меньше десяти стульев – не в пример кухне Жоэля, куда, если приходили гости, что случалось крайне редко, стаскивали стулья со всей квартиры. Через некоторое время в помещение зашла кухарка – женщина в темном холщовом платье и грубом переднике, чуть хмурая, смотрящая на обоих ребят с недоверием. - Обед еще не подавали, - сказала она, - Лизо, ты привела приятеля? Могла бы заранее сказать. Придется порции пересчитать. Элиан чуть смущенно улыбнулся – вот уж чего он не ожидал. Если он и приходил к кому-нибудь из приятелей, например, Лорану, то они просто тащили из холодильника родителей что похуже лежало – или могли вовсе купить бутербродов вне дома. А специальная порция для гостя казалась Пруво чем-то почти нереальным. Он заерзал на своем месте, пока Лизетта спокойно и почти чинно брала с буфета тонкие хлопковые салфетки и раскладывала. - Умница растет, вся в мать, - довольно отметила кухарка, и удалилась за тяжелой деревянной дверью. - Кухарка? Вот уж чего я никогда не видел, - Элиан удивленно посмотрел ей вслед, - Вы вроде местных аристократов, что ли? - Да нет, - Лизо пожала плечами и положила салфетку ему на колени, после чего вернулась на свое место, - Ничего особенного. Просто у папы отец юрист, а он занимается налогами. Ничего серьезного. - Ну да, точно, - Элиан явно чуть засуетился, но в момент, когда он уже думал подняться из-за стола, в столовую вошли мсье и мадам Мурле. Мадам Мурле, высокая, привлекательная женщина около сорока пяти лет, с подкрашенными в модный оттенок волосами, была в строгой блузке и юбке, а темные губы изогнулись в приятной, стандартизированной улыбке. Мсье Мурле, крупный и светловолосый, с несколько озабоченным лицом человека, который что-то активно обдумывает, посмотрел на Элиана и подошел ближе. Словно повинуясь некоему вшитому в подкорке инстинкту, Пруво вскочил с места и пожал мсье Мурле руку. Рука Мурле оказалась крепкой, сильной, с мозолями на кончиках трех пальцев, Элиан же обладал кистью типично подростковой, мягкой, с не до конца вытянувшимися пальцами. - Привет, - сказал отец Лизо, - Ты, должно быть, Элиан Пруво? - Да, мсье, - Элиан быстро моргнул. - Пьер Мурле, а это моя жена – Фелисе Мурле. Приятно познакомиться. Лизетта много о Вас говорила, - он отошел от мальчика и занял один из стульев – ближе к дочери. - Взаимно, - быстро ответил Элиан. - Ваши родители – случайно не из Лионских Пруво? У меня с ними были кое-какие дела… - Нет-нет. Мой отец, Жоэль Пруво, он сирота и фамилию ему дали в приюте по телефонной книге, выбрав случайную. А моя мама – Деврэ, - сказал Элиан и почувствовал, как нога сама по себе начинает раскачиваться под столом. - Деврэ… Ла Монтанские Деврэ, верно? – сказал он, чуть задумавшись, - Жером Деврэ из Ла Монтана? - Да, мсье, это мой дядя. - Весьма наслышан. Он, кажется, все еще в жандармерии. - Да, мсье. - Тогда твоя бабушка – Анриэтта Деврэ. Да… - он сжал переносицу двумя пальцами, словно что-то вспоминая или, что более вероятно, с учетом характера покойной мадам Деврэ, прогоняя неприятную мысль, - Что-то знакомое. - Она давно не работала, мсье, - покачал головой Элиан, - И умерла, когда я был ребенком. - Ах, вот как. Понятно, - отец Лизетты кивнул. В столовую вошла кухарка с кувшином и стала переливать воду в графин. - Доброго дня, мсье и мадам, - голос ее прозвучал низко, хрипло, - Вам подать апперетив? - Да, пожалуй, уже можно, - мсье расправил салфетку на коленях, и Элиан невольно проверил, не потерял ли он еще свою. Лизо выглядела спокойной – почти размеренной, словно бы каждый ее обед выглядел именно так. - Знаешь, на выходных приезжают наши сыновья, - в первый раз за все время подала голос мадам Мурле – голос оказался низким, бархатистым и что-то кольнуло Элиана в груди – отчего он тотчас же перевел взгляд на Лизетту, только бы не ловить тяжелый, притягательный взгляд мадам, - Ты мог бы с ними поладить. Придешь на обед? - Да, конечно, мадам, - Элиан чуть пожал плечами. Кухарка пришла через все ту же дверку, которая раз за разом жалобно хлопала, и внесла бутылку белого вина – налила полноценные бокалы мадам и мсье, Лизо и Элиану – совсем немного. Меньше, чем Элиану в детстве наливала тетя Жюстин. Кроме того, присутствовали крошечные тарталетки из сухого теста, с чем-то бежево-розовым – Элиан сделал вывод, что или это полупереваренный фарш, или что похуже, поэтому не рискнул трогать их. Другие же участники застолья взяли по одной, причем мсье и мадам, словно бы забыв о присутствии мальчика, начали обсуждать сегодняшние новости. Через некоторое время было внесено блюдо из тонкого, почти прозрачного фарфора с мелким цветочным узором по краю, и поставлено правее от тарталеток. На нем было множество вареных яичных половинок, с нежным, словно бы и нежирным майонезом и дробленым орехом, а также, кажется, горчицей. Элиан потянулся за одной из половинок, подождав, пока такую же возьмет Лизетт, чтобы понять, как именно она возьмет эту половинку. Да, с картофельным салатом обед был бы куда проще! Элиан быстро запихнул половинку яйца в рот и был несколько разочарован – как ты его не украшай, но вареный желток свой вкус не слишком меняет. - Как дела в колледже, милая? – спросила мать, отрываясь от своей половинки яйца. - О, все прекрасно, - короткая, вежливая улыбка одними уголками губ, - Отец Реми говорит, что у меня талант к латыни и греческому. Весь Новый Завет был написан на греческом, было бы просто постыдно не знать его, - Лизо чуть кашлянула, - Хотите, прочитаю, какой отрывок мы сегодня учили? Мать и отец мягко согласились, после чего Лизетта, чуть прикрыв глаза, иногда делая паузу для вдоха, произносила слово за словом слабо понимаемый Элианом текст. Он чуть хмурился, не понимая, стоит ли ему взять еще одну половинку яйца или дождаться непосредственно обеда. От волнения он осушил вино в своем бокале. Кухарка, к этому моменту подошедшая снова, чтобы убрать тарталетки, чуть покачала головой, заметив его волнение, но ничего не сказала, а лишь убрала бокалы из-под белого вина. Следующая часть обеда подошла к тому моменту, как Лизо уже закончила свою пламенную речь. - Потрясающе, - сказала мать, делавшая вид, словно заслушалась рассказа. - О, Canard à l'orange[2], мое любимое, - с гордостью отметил отец семейства, - Мари просто прекрасно готовит, ты будешь в восторге, - он кивнул на внесенную утку, - А какой у нас сегодня гратен! – мсье Мурле подвинул к себе утку и с явным удовольствием принялся ее разделывать. Элиан, получив свою порцию, также был вынужден взять себе гратен, и попутно сделать вид, что не уронил небольшие его кусочки на скатерть. Улучив момент, когда на него не смотрят, он быстро схватил просыпавшиеся обломки картофеля с сыром и забросил к себе в тарелку. На мгновение его взгляд пересекся со взглядом мадам Мурле – кажется, он не смог совершить свое действие совсем незамеченным. Тем не менее, она продолжила. - На следующей службе будешь нести свечи? – она как будто бы снова вернулась в русло обсуждений с дочерью.

- Разумеется, - Лизо взяла в руку свой бокал – теперь это уже был новый, с красным вином, совсем небольшим количеством – и Элиан также выпил свою порцию, довольный, ибо привычка у него была куда больше выработана к красному столовому, чем сухому белому. - А ты, Элиан, ты ведь тоже католик? - Да, мсье. Я иногда хожу в церковь. - А твои родители? - Они не очень, - Элиан развел руками, - Особенно после войны. Но у меня была весьма религиозная бабушка, - проговорил он, не добавляя, что ее религиозность заключалась в том, что она заставляла его исповедоваться каждую неделю, и порой на исповеди он выдумывал, что убил кого-то или ограбил, а один раз почти полчаса морочил голову Святому Отцу пересказом истории о некоем бродяжке, которую вычитал в одной из бабушкиных книг, только описывал все так, будто это происходило с ним самим. Когда Святой отец обнаружил обман, ох как же влетело Элиану! - Это похвально, - в глазах мсье Мурле читалась уверенность, - А как твои успехи в учебе? Элиан как раз запихнул в рот слишком большой кусок утки, и ему потребовалось некоторое время, чтобы прожевать его. - Мм… М… Неплохо, - наконец мясо было проглочено, - У меня хорошие оценки по математике и французскому. - Довольно необычное сочетание, - заметил отец Лизо. - Я собираюсь идти в журналистику, - Элиан чувствовал, что этот ответ будет наиболее удачным, - Мне нужно немного подтянуть латынь и английский. - Да ты как раз по адресу, верно? – мсье Мурле усмехнулся, - У нашей малышки настоящий талант к языкам. Французский, латынь, греческий, немецкий – все на «отлично». Элиан глянул за спину отцу семейства, где открывался вид на балконную дверь, чуть скрытую занавеской – побег представлялся наиболее удачным исходом обеда. - Спасибо, мсье, я буду стараться, - он опустил глаза на вилку, которая так и норовила прилипнуть к сыру. К салату, сыру с хлебом и десерту Элиан оказался морально совершенно не готов – он итак ощущал, что вот-вот лопнет, а тут еще и листья латука с уксусом (которые показались ему настоящим кулинарным преступлением), сыр он умял без какого-либо шарма – в противовес окружающим, которые расхваливали разные сорта, он просто утянул пару кусочков особо желтушного оттенка и остался этим доволен. На сладкое же оставалось нечто из крема и карамели, что вызвало у Элиана привычный укол где-то в животе – все-таки подобного рода сладости были для него жирноватыми, особенно после утки. В выходные он пришел на обед в своей лучшей рубашке – белой, для школьных мероприятий, с темным, коротким галстуком, в грубой куртке с широкими лацканами, подпоясанной того же тона ремнем, и в брюках в тон. Ему казалось, так он будет выглядеть старше, серьезнее. На самом деле, так он просто смотрелся, как совсем мальчишка – еще и за что-то хорошенько наказанный. Братья Лизо оказались… Интересными молодыми людьми. Старшему было девятнадцать, его звали Франсуа, у него были густые светлые волосы, слишком уж напоминавшие саму Лизо, он постоянно усмехался, мог хлопнуть в ладони – и окружал младшую сестру своеобразным вниманием. Он мог схватить ее, поднять над землей, или резко повалить на кушетку и защекотать – словно бы она была совсем маленькой. Мсье Мурле был довольно внушительным, но оба сына уже перегнали его в росте – и Элиан с холодом заметил, что едва достает им до груди. Средний же ребенок в семье, Жан, имел волосы еще светлее, почти писчей бумаги, но также его чертой были и совершенно невыразимые серо-голубые глаза. В сочетании с его стремлениями, Элиан был готов увидеть скромного, невинного юношу, но в своих шалостях Жан едва ли отставал от Франсуа. Он постоянно опаздывал, его часто ругали, в своей подготовке в Страсбурге он преуспевал больше из-за настойчивости родителей, чем из-за своих талантов. Оказавшись с Элианом наедине, они почти сразу закурили, словно интересуясь, присоединится ли к ним гость. Конечно же, Элиан тут же закурил свои «Житан». - Маленький Пруво, значит, - усмехнулся Франсуа, закидывая ногу на ногу. Они были внизу, в просторной гостиной, Жан сидел напротив, на витиеватой кушетке, рядом с ним – Лизо, с почти серьезным выражением лица, словно бы при ней свершается что-то ужасно. Элиан сидел на стуле, явно из того же гарнитура, что и стулья в столовой, - И уже в «Le Réveil du Doub». Как пишется? - Да нормально, - развел руками Элиан, - Сейчас вот начал рубрику. - Ого, своя рубрика. Сколько тебе, напомни, двенадцать? - Четырнадцать, - почти себе под нос буркнул Элиан, сжимая руки на коленях – он знал, что не выглядит на свой возраст, но не настолько же. - О, прости, малыш. И что за рубрика? Хроники колледжа? - Вовсе нет. Это почти целая колонка. Лизо, ты им не показывала? Лизетта только чуть покачала головой. - Франсуа приехал в пятницу, а Жан – только сегодня. Мы ничего толком не обсудили еще. - А, ну… В общем, я пишу городские новости. В основном вроде, ну, в сторону фельетона. Что-то колкое и немного смешное, - его уши мягко начали краснеть от того, что он не мог сформулировать лучше. - А-а-а, - протянул Жан, откидывая челку, - Типа сплетней. - Не сплетни, а фельетоны, - поправил Элиан, - И я сам делаю наброски. Если бы у меня только была газета, я бы показал. - Да… А я слышал, у тебя с французским так себе. Тебе Лизо помогает, да? Добрая душа, - Франсуа хихикнул, и Лизо едва смогла сдержать улыбку. - У меня все нормально. Это английский не очень… - Элиан чуть нахмурился, напрягся. Широкие, густые брови, стали сползаться, как две особо ядовитые гусеницы. - Ну, ничего. У нашей Лизо зато порядок с языками. Как и у мамы, - Жан подмигнул Элиану, - Будешь брать уроки – быстро натаскаешься. - Да мне вроде и не надо уроки, - голос Элиана стал тише, и он снова затянулся сигаретой. Франсуа играл в футбол, а Жан хорошо разбирался в литературе. Элиан пару раз поймал его на несоответствиях – в основном, в цитатах Бальзака, Золя и Гюго, но Жан легко парировал, что он, в противовес Элиану, почти полный отличник, кроме того, прекрасно знает латынь, греческий и испанский и после окончания своего обучения поедет паломником в далекие, вероятно, испаноязычные, края. Они с Франсуа начали активно спорить про Алжир, но Элиан никак не мог вклеиться в этот разговор – он мало что знал о текущих проблемах в регионе, помимо того, о чем упоминалось в газете, а также ворчания Жоэля – что, мол, вот, сначала все было хорошо, а теперь вот так, столько лет и все – коту под хвост. Причем Жоэль был абсолютно уверен, что оружие Алжиру поставляла не только Куба, но и сам Советский Союз. Впрочем, Элиан воздержался от таких заявлений – он давно понимал, что в политических вопросах мсье Пруво иногда был несколько… Остро консервативен. Жан и Франсуа же явно были хорошо осведомлены в алжирском вопросе, и даже Лизо иногда вставляла то одну, то другую фразу – «полтора года назад такие митинги были, говорят в Алжире строили полноценные баррикады». Элиан только успевал вертеть головой. Наконец, алжирский вопрос отступил, и Элиан было вздохнул с облегчением, но здесь Франсуа заговорил о возможной отправке его в США на обучение или в Бельгию, смотря, как он себя поведет. Он говорил об этом легко, просто, как будто этот вопрос мог решиться прямо здесь, в гостиной. Элиан, не бывавший дальше Ла Монтана, не выдержав, спросил: - Много ты понимаешь. Как ты можешь ехать туда, где не был еще? - Отец ездил в Нью Йорк, - возразил старший сын Мурле, - И у него там хорошие друзья. А в Брюгге мы катались с приятелями на прошлые каникулы. - Ты забываешь, у нас в детстве была дача под Буйоном, - Лизо качает головой, - Такой красивый город, с настоящими крепостями, а какие там холмы… Конечно, теперь мы гостим летом в Ницце, но, конечно, дом там совсем маленький, приходится ютиться в трех комнатах, - она разводит руками. Элиан кивает – не спрашивает, как это можно «ютиться» в доме, а не в кладовке или на лестничном пролете, как спал Лоран, когда к нему приезжал двоюродный брат из Марселя. Еще некоторое время они скакали от темы к теме – даже чуть не подрались в вопросе, что важнее у девушек – грудь или задница, от чего Лизо почти отвернулась, в осуждении, а Элиан не понял – стоит ли ему занять сторону девочки или же посмеяться вместе с ребятами – и в итоге добавил что-то вроде «а как же ноги? Коленки вон по-моему гораздо интереснее, чем жирные задницы». На это оба брата мгновенно примирились. - Да ты что? Прям уж коленки? А ты я смотрю, уже нашел себе призвание, журналист. Уже заметки пишешь про чьи-то ноги? Элиан посмеялся в ответ – сухо, неловко, словно не понимая, стоит ли ему отвечать. Братья, впрочем, тут же перескочили на другую тему, потом еще, и еще. - Значит, «Le Réveil du Doub»? Кого уже из мертвых пробудили? Я слышал, что главный редактор там старый мсье Навар, а в подчинении у него не то Моро с Кассеном, не то еще какие-то из городских. - Да, мадам Моро и мсье Кассен являются значимыми редакторами в газете. Я работаю непосредственно с мсье Кассеном, но и мадам Моро иногда дает мне рекомендации, - Элиан ответил живо, быстро, ухватившись за свою главную гордость. - Ах, вот как… Кассен, говорят, во время войны немцам ботинки подбивал. Повисла небольшая пауза – неловкая, неприятная. Элиан отвернулся, словно бы в поисках чего-то на серванте – но там стояла только пара хрустальных ваз, в одной из которых были сложены монпансье. - А эта Моро? Она разве не прямиком из квартала Роз сбежала? – Франсуа хихикнул, - Потому-то и дочь у нее без отца растет. Элиан вскочил с места – и, кажется, это точно было перебором. - Ты чего? - Извините, кажется… Мне надо отойти, - Элиан покраснел, и продвинулся к двери, решив попросту уйти от разговора. Жан издал кривоватый смешок. - Смотри, как про Моро заговорили, так отойти нужно. Уж не на ее ли ноги ты засматриваешься? Элиан вцепился пальцами в холодный металл дверной ручки. - Да зачем мне такая старуха, - выдавил он из себя почти уверенным голосом, - Ничего в ней и нет такого. Киношница. Выйдя в коридор, он пару мгновений просто стоял, пытаясь отдышаться, успокоиться, не краснеть дальше. Через дверь – оглушительный смех братьев. - Ну и ребенок, - голос Франсуа, - Он совсем не понимает, где работает. - Перестань. Он умный и старательный, - возразила Лизо, - Мало кто так работает в нашем-то возрасте. - Ага. Только учится с «семерки» на «девятку». Когда они остались вдвоем, в саду семьи Мурле, Элиан, чуть отстранившись, ходил кругами вокруг аккуратных розовых кустов, вокруг веток миндаля, словно о чем-то размышляя. Лизо, идя чуть позади, заметила его внимание – и прищурилась, словно пытаясь понять, чего он задумал. Пару раз она касалась пальцев его руки, и Пруво даже сжимал ее кисть, но через несколько минут разжимал – словно не уверенный, хочет он держаться за руки или нет. - Они просто идиоты, - наконец сказала Лизетта, - Не слушай ты их. Просто искали, чем тебя поддеть. Знали бы, что у тебя дядя жандарм, называли бы тебя фараончиком. Элиан слабо улыбнулся. - Да, просто шутки, я понимаю, - он кивнул словно бы сам себе, не нуждаясь в ее утверждении. Она попыталась заглянуть в глаза Пруво, но тот словно бы все время уходил от ее взгляда – то переводя его на листву, то себе под ноги. - Ты же знаешь, что мы все – я, мама, папа – очень гордимся твоей работой. - Да? – Элиан спросил это не ярко, не громко, но словно бы сам себя, под нос. - Конечно. Папа сказал, в этом есть что-то от произведений Золя или Пруста. Она мягко улыбнулась и снова попробовала коснуться руки Элиана. В ответ он перехватил ее кисть, тут же развернулся, и взял за другую – притянул Лизо к себе и резко, коротко поцеловал. Она так же быстро оттолкнула его – обеими ладонями. - Не здесь же, прекрати, - она отвернулась, словно бы не желая больше с ним говорить. Элиан все еще смотрел на Лизо – на ее светлые волосы, на аккуратные ленты, из которых не выскочило ни одного волоска. - А где? Снова у дороги? - Да хоть там. Или… Ты говорил, что твой отец часто на сменах. Мы могли бы зайти к тебе. - Тебе не понравится. У нас нет кухарки, - резко ответил Элиан, - И у меня нет спальни, только бывшая кладовка. Лучше снова погуляем. - Когда я смогу тебя увидеть? – спросила Лизо, все еще не смотря на Пруво. - Не знаю. Завтра? Я работаю в редакции до пяти, но после, если у тебя будет время… Мы могли бы пройтись от редакции. - Ну, это же в городе, - она пожала плечами, - А мне больше нравится за городом. - Тогда погуляем за городом. У тебя же есть велосипед. - У тебя же нету. Ты же считаешь себя городским, - фыркнула она, делая шаг в сторону. Элиан схватил ее за предплечье, останавливая. - Ничего. Я могу сесть на багажник, - он чуть нахмурился, - И поедем, куда ты скажешь. Хорошо? - Ладно. Но если я устану, то поведешь ты, - Лизо выдохнула, ощущая, как допускает какую-то неприятную ошибку – словно бы приглашая его на прогулку, она поступает неправильно, и ее родители точно бы это не одобрили. Они встретились на следующий день, в пять часов. Лизетта не подошла к дверям редакции, но осталась ждать на другой стороне улицы, поглядывая в большую витрину, за которой виднелись новейшие платья, шляпки, платки. Она была со своим неизменным велосипедом, а Элиан был в простой куртке поверх рубашки, и с потертым ранцем на перекинутом через плечо ремне. Брови, как всегда, чуть нахмуренные, волосы уже отросли и торчат во все стороны – хотя в школе он наверняка сидел причесанным, если его, конечно, не выставили с уроков. - Ну что, садись, - сказала Лизетта, не поздоровавшись. Она все еще как будто была обижена не него – не то за недопонимание с братьями, не то за поцелуй. Элиан уселся сзади Лизетты – на мгновение ему стало неловко, от того, что даже на велосипеде он казался чуть меньше нее, но зато он получил возможность положить руки ей на талию – чтобы крепче держаться. Лизо не возражала. Они довольно быстро спустились по западной дороге, пересекли шоссе и оказались на проселочной тропе, уходящей в теплый, зеленый лес. Трава была густой, то тут то там она была совсем жухлой, местами среди нее появлялись цветы – то розовые, то желтые, то грубые, высокие чертополохи и репеи, цеплявшиеся за штанины и юбки. Вскоре им пришлось спешиться и Лизо покатила свой велосипед, постоянно шипя, когда он зацеплялся то за мелкие корешки, то за камни, то за кочки. - Помочь тебе? – спросил Элиан, когда она в очередной раз зашипела, а заднее колесо зацепилось за крапиву. - Нет уж, сломаешь еще, - Лизетта снова дернула велосипед вперед и остановилась. Лес в этом месте еще только начинался, деревья были довольно редкими, но уже давали ощущение приятной защищенности. Казалось, здесь их точно не достанут ни братья Лизо, ни ее родители, ни редакция во главе с Кассеном. - Кассен сказал, что он действительно работал сапожником в первые годы войны. Пока не подучился достаточно для газеты. И он сказал, что не подбивал обувь немцам… Только лишь всем в городе. И немцам, и тем, кому потом мемориал за городом поставили, - Пруво неопределенно провел рукой в воздухе в сторону направления, по которому должен был быть тот самый мемориал участникам сопротивления – большой черный обелиск, ничего толком не говорящий, но достаточный, чтобы город выполнил свое обязательство перед погибшими за него. - Тебе было важно это проверить, да? – спросила Лизетта, выставив подножку у велосипеда и отставив его в сторону. Они вместе прошли еще несколько шагов вниз, пока не оказались у самого склона, где деревья по большей части были представлены соснами, а среди цветов особенно выделялись маки – как красные лужицы, они блестели то тут, то там, словно кто-то разбросал их повсюду. - Ну, не то, чтобы очень важно, - Элиан чуть смутился. - Про Моро тоже узнал? – голос Лизо показался чуть более острым, чуть более капризным, чем ранее – и Пруво уже не раз замечал, что при упоминании мадам Моро она всегда становится чуть острее, чуть резче – и всегда становится более открытой. - А если и узнал, - Элиан коснулся двумя пальцами запястья девочки, - Какая тебе разница? - Нет, ты скажи, что ты узнал о ней, - возразила Лизо, перехватывая его руку – точнее, взяв за обе руки. Они теперь стояли друг напротив друга, и Лизо чуть поджимала губы от недовольства. - Ничего я не узнал. Ее не было сегодня в редакции, - Элиан покачал головой, - Спрошу в другой день. - Нет, ты спросил, - возразила Лизо, - Я по глазам вижу. Не ее, так Кассена, наверняка же спросил. - Ну хорошо, да. Я спросил, действительно ли Селин – дочь немца. - И что он тебе ответил? - Ничего интересного. - Так уж ничего? - Совсем ничего, - Элиан задвинул руки чуть назад, так, что Лизо оказалась ближе – но не отпрянула. Она поцеловала его. Тепло, близко. Потом – коснулась его шеи, горячей, чуть влажной под воротником рубашки. Элиан – в ответ – коснулся ее талии, бедер, плотной льняной ткани юбки. Провел по ней сверху вниз, затем – попытался обнять Лизетту. Из леса они вернулись, пожалуй, слишком поздно. Уже начало темнеть, а велосипед решил предательски потерять часть давления в шинах. В итоге до города половину дороги им пришлось пройти пешком – и, хотя Элиан был быстр, но ему приходилось постоянно останавливаться и ждать, пока Лизо догонит. Иногда она жаловалась, что он слишком уходит вперед, что он не думает о ней – в тонких кожаных сандалиях бегать ей было совершенно несподручно. Оказавшись на окраине города она снова залезла на велосипед – хотя переднее колесо и приспустилось, но по ровной дороге ехать еще вполне можно было. - Пустишь меня? – спросил Элиан, коснувшись багажника велосипеда. - Нам в разные стороны, - возразила она, - И вообще. Увидимся… После репетиции. Или после службы. У тебя в редакции работы много, забыл? - Хорошо, тогда я встречу тебя после репетиции, - сказал Элиан, громко, чуть более резким голосом, достав сигареты, по привычке, доведенной до автоматизма. - Ладно. Встречай, если хочешь, - Лизо уже начала крутить педали, - До встречи, Элиан! Когда она отъехала, Пруво побрел домой – было уже достаточно поздно, и до его дома дорога была раза в три дальше, чем до дома Мурле, так еще и без велосипеда – он добрел в итоге совсем в темнотень. Когда он поднялся по лестнице и зашел в квартиру, то заметил в кухне свет – Жоэль вернулся со смены. - Поздно как-то для редакции, - раздался его голос с кухни – И телевизор совсем сломался. Надо будет в ремонт отнести. Да только ты от него пополам переломишься. Придется мне в свой выходной. Элиан несколько секунд стоял в прихожей, не вполне в силах ответить. Наконец, подобрав более или менее достоверную теорию он ответил: - Я был у Жюля. Мы играли в карты. - У Жюля? Это хорошо. У него серьезные родители. А сам что, поработал? - Да, в архиве и еще немного посидели с Дювалем. Он попросил меня подписывать конверты с исходящей почтой. - Это полезно. Хорошо в индексах разбираешься? - Да, немного научился. - Будешь теперь отправлять квитанции за свет? - Если хочешь, - Элиан пожал плечами – он все еще стоял у входа, теперь уже без обуви и без куртки, и собирался свернуть к себе в крошечную комнату – оставаясь только, чтобы услышать, что еще ему следует сделать. - Я написал Лоранс письмо, - сказал Жоэль, и на мгновение во всей квартире повисла тишина. Он думал, что сын захочет что-нибудь спросить, но Элиан, откровенно говоря, был пойман слишком врасплох этой новостью – он не знал, как реагировать, и вообще, после сегодняшнего дня ему хотелось поскорее в душ, по крайней мере, не общаться с Жоэлем вот так – через половину квартиры, да еще и с ароматом чужого шампуня, намертво прицепившемуся к его собственным волосам. - Если она ответит, ты можешь тоже что-нибудь ей написать. Я думаю, она скучает по тебе. Элиан не ответил. Не стал спрашивать – «почему же не напишет сама?». Не стал ничего возражать. - Я, наверное, пойду спать, - сказал он спокойно, словно бы и не желая никак вникать в подробности – будто бы позволяя родителям самим разбираться в своей переписке. - Давай. Я завтра выходной, вот и потащу телевизор тогда. - Ага. Удачи там, - Элиан сделал шаг к своей комнатке и коротко открыл дверь – негромкий скрип ознаменовал, что он сейчас закончит разговор. - Хорошего вечера, Элиан, - голос из кухни стал чуть глуще. - Тебе тоже! В дом Мурле его стали звать реже – не то из-за того, что он подчистую съедал свои порции и даже не замечал, не то из-за братьев. Теперь с Лизо они виделись в основном в церкви или на улице. Элиан стал больше заниматься газетой, ходил по городу, собирал материал для еженедельной хроники, иногда – делал зарисовки. Времени на Лизо оставалось все меньше, и все чаще ему хотелось просто пойти в кино вместо утомительной, пустой прогулки, где она снова будет пытаться взять его за руку. Лизо тоже как будто изменилась – после репетиции она не захотела идти с ним ни в лес, ни на долгую прогулку – но сказала, что ее ждут родители. Они все чаще ждали ее, звали, иногда у нее появлялись дела в церкви, и они уже совсем не оставались наедине – и Элиан никак не мог взять в толк, почему – неужели из-за того единственного вечера? Когда он пытался ее приобнять, Лизетта отталкивала его, но позволяла брать себя за руку, а вот Пруво это было уже совсем малоинтересно. Она говорила о хоре, о Боге, о новых выученных псалмах – а он о кино, о Джин Сиберг и Анне Карине. - Это вульгарно, тебе так не кажется? – спросила Лизо, когда они вдвоем сидели на небольшой скамейке в двух кварталах от церкви, - Эти накрашенные девицы. Твои рисунки.

Я видела у тебя – девица с мужчиной, она читает, а он курит – причем на ней только лифчик и юбка на резинке. - Думаешь, твои братья такое же не рисуют? И разве не также мы выглядели неделю назад, в лесу? - Ну в жизни это одно, а на экране… На экране это же совсем некрасиво. - Ты правда так думаешь? А что тогда красиво на экране? – возразил Элиан, - Женщина на экране должна притягивать взгляд, нравится тебе это или нет. - Это какой-то дурацкий взгляд, - возразила Лизо, - И некрасивый. Разве нельзя снимать красиво? Чтобы женщины выглядели хорошо, а не так. И ты еще и рисуешь такое. - Потому что я рисую гармоничные кадры. Ты не понимаешь. У Годара любой кадр – это как искусство. Вот, погоди, знаешь, что он написал в Cahiers du Cinema в своей статье от июля пятьдесят седьмого года? Что идея кадра может происходить из идеи сцены, и если выстраивать сцену целиком, а не кадры по отдельности, то станешь великим режиссером. - Что? Ты серьезно в это веришь? Еще скажи, что сам хотел бы стать этим самым режиссером. Который снимает женщин в белье. Лизо отвернулась, словно бы Элиан сказал или сделал что-то некрасивое. Но больше всего ее пугало то, что Элиан не отрицал свой интерес, не говорил, что согласен с ней, не рвал свои рисунки – но упорно стоял на своем, на Годаре, на журналах, на редакции. Она поджала губы. Ждала, что он схватит ее за плечи или снова расстегнет ее блузку. Но Элиан не сделал этого. Он только провел спичкой по коробку и снова закурил. Лизо фыркнула. - Все вы, мальчишки. Лишь бы на девиц попялиться и покурить. Я думала, ты не такой. Элиан хотел возразить, сказать, что он действительно не такой – что он никогда не мастурбировал ни на мысли об изящной фигурке Сиберг, ни на сцены, которые зарисовывал, что он видит в них вовсе не полуголых женщин, но гораздо больше – сцену, кадр, мгновение, режиссуру – но ему не хватало слов, чтобы это высказать, а заставить ее читать Годара, Риветта, Базена и Ромера он не мог. Он только затянулся горькой сигаретой и сжал свободную руку в кулаке – словно не зная, стоит с ней заговорить или нет. Лизо пошла от него – не прощаясь. Думала, что он пойдет следом – но Элиан остался на месте – с портфелем, где хранились десятки рисунков, потрепаный выпуск Cahiers и черновики к еженедельной хронике. Он только снова и снова ловил взглядом, как на солнце переливаются ее белоснежные ленты – и подумал, что даже, если бы он и снял ее сейчас, она бы увидела в этом только пошлость. Через неделю он не пришел на репетицию хора. Больше к Мурле его уже не позвали. Иногда он видел Лизо издалека – светлые волосы, ленты в волосах, начищенный до блеска велосипед. Но не подходил. Она – иногда смотрела на него, с каким-то болезненно-грустным выражением, словно он что-то забыл, что-то очень важное, и теперь, пока он не вспомнит, она с ним не заговорит уже ни за что. Хронику он сдавал всегда в срок, всегда аккуратно оформленную, без ошибок и – снабженную пояснительными иллюстрациями. Обзор рынка, новости мэрии, реже – церковные. И не знал – покупают ли теперь в семье Мурле «Le Réveil du Doub» или все-таки прекратили. [1] Строка из французской комической песенки Le Petit Grégoire (XIX век) о мальчике, слишком маленьком для службы в гвардии; популярна в уличном и кабаретном репертуаре. [2] Canard à l’orange — классическое блюдо французской кухни, особенно популярное в середине XX века. Представляет собой утку, запечённую или тушёную с кисло-сладким апельсиновым соусом на основе цедры, сока, бульона и карамелизированного сахара с уксусом.