Злоключения Элиана Пруво. Часть 1. Пруво! Пруво!

Вороны к вечеру стаями слетались на самом высоком здании в округе. Иногда один-два запоздалых черных силуэта проносились мимо окна квартиры Элиана и скрывались ввысь, несясь к огромному, строгому девятиэтажному заводу. Элиан Пруво, тощий, неприлично маленький для четырнадцати лет мальчишка, лежал на своей узкой кровати в столь же неприлично маленькой комнате. Кажется, раньше ее использовали вместо кладовой, но чья-то злая воля поместила туда окно. Теперь здесь была – узкая металлическая кровать, время от времени поскрипывающая, стол, переходящий в широкий подоконник и, собственно, на этом все. Книги стопками стояли на полу – в том числе и под кроватью. На стенке напротив кровати – ряд крючков. На одном – школьный портфель, на другом – ржавая вешалка проволоки, с рубашками на три ближайших дня, по соседству – вешалка с пиджаком и брюками. Где-то между стопок книг – туфли на случай важных мероприятий, тщательно вычищенные еще матерью. Элиан иногда вставал на кровати, смотрел через свое окно на зеленый двор, на дома кругом. Мог пронестись через эту крошечную комнату и воскликнуть, громко, оглушительно – «Луна свой выкатила глаз на миг короткий. Ну, что же вы! Пускайтесь в пляс, мои уродки![1]» - ему, видно, казалось крайне оригинальным цитировать Рембо в два часа ночи. Иногда ему за это потом прилетало от соседки или Жоэля, но чаще такие выходки оставались безнаказанными. Над кроватью – выцветшая репродукция Моне, вырезанная из календаря трехлетней давности, табель за прошлое полугодие с обведенными оценками за латынь и английский, а также – вырезанная первая заметка о футболе. С тех пор Элиан еще несколько раз писал про спорт – каждый раз с помощью Жюля – но эти, новые заметки, уже не внушали ему такой распирающей гордости, превращаясь в обыденность, но никак не признание. Элиан сейчас пытался сфокусироваться на улучшении оценок за английский и латынь – в обеих ужасно хромал, но желание развиваться хоть в чем-то, что у него начало получаться, не отпускало. Впрочем, осень собиралась преподнести ему еще не один сюрприз. Так, узнав о том, что они с Жюлем теперь заядлые фанаты футбола, с ними начали общаться еще двое мальчишек – Лоран Дюре, не сильно притязательный сын лавочника, но популярный в классе, учился из рук вон плохо, но за усердие и открытость ему это часто прощалось, а также Мишель Лефевр, третий с конца по росту, что уже делало Элиана не таким одиноким в этом отношении, к тому же сильно кудрявый и, поговаривали, его мать была наполовину итальянкой. Впрочем, его это лишь красило – и некоторые девчонки в очередь выстраивались за ним, особенно те, что помладше. Они иногда ходили вчетвером на футбол, удивляясь, как абсолютно апатичный к спорту Элиан вообще еще не вылетел из газеты, но, тем не менее, уважавшим его – за то, что он зарабатывал, хоть и мелочь, но сам, и даже не у родителей в лавке или на подхвате. К тому же, заметки он писал сам, хоть и обсуждал их регулярно – или в своей компании или, сдержанно, с Жоэлем. В эту же осень Элиан открыл для себя новый, гораздо более сильный и всепоглощающий интерес, чем правка некрологов и выделение ошибок печати красным. В один день он, с помощью Мишеля, кое-как выскребший по английскому «семнадцать» (небывало высокая для Элиана оценка по этому тягучему, вялому языку), и получивший небольшую премию в газете (за несколько неплохих правок), он откинулся было на своем табурете, оперевшись спиной о бетонную стену и закусил привычно кончик ручки. С нарукавниками рубашки и свитера стали чуть чище, но из-за своей привычки Элиан регулярно оказывался вымазан в чернилах - то губы, то подбородок. - Пруво, - окликнула его Моро, что она делала редко - словно бы по негласному правилу его непосредственным руководителем был Кассен, - Ты же у нас хулиган, да? Элиан чуть насупился. Ему не нравились лишние напоминания о том, что он вообще учится в школе, а не живёт жизнью почти взрослого - с заметками, правками и щелчками и позвякиванием печатной машинки. - Ну? - спросил он, снова перечитывая церковный листок - почему-то крестины некоего Флориана Дюбуа стояли на следующую неделю, но в газете его рождение не упоминалось ни разу за последние месяцы. - Сходи-ка в кино. Там показывают 'Ноль за поведение'[2]. Как раз для тебя. - Впервые слышу, - отозвался Элиан. - А ты больше любишь вестерны? - спросила Моро, внимательно наблюдая за тем, как Элиан снова пролистывает подшивки за последние два месяца. - Нет. Я.. у нас телик старый и мне не до него. Я больше по книжкам. - Серьезно? Совсем не смотришь кино? - удивилась было Клодин. - Ну, вот так. Смотрю иногда, но не особо. Там рекламы больше, чем смысла. - Интересно, - отозвалась Моро, - Тогда точно сходи. Тебе билет нужен? - А у вас лишний что ли? - Да я с дочкой пойти хотела, а она заболела. А мне-то зачем теперь идти. Вот, держи, - она взяла из сумки два аккуратных жёлтых кусочка картона. Элиан поднялся, ровным шагом подошёл, привычно убрав одну руку в карман, и взял оба билета. - Спасибо..? - немного невнятно произнес он. - Потом может напишешь, как тебе, - подстегнула Моро, - Хоть оценки подтянешь, если замотивируешься. Элиан в тот вечер подошёл к Жоэлю, чуть хмурясь, как всегда, перед серьезным разговором. Отец, заметив сына, несколько удивился, что тот не у себя в комнате. - Хочешь футбол посмотреть? - предположил он, кивая на телевизор - мигающая чёрно-белая картинка показывала, как очередные пронумерованные фигурки носятся по полю. Элиан покачал головой. - Есть два билета в кино. На субботу утро. Называется 'Ноль за поведение'. Я не знаю, что это за фильм, но мне сказали в газете, чтобы я сходил. - Судя по названию, тебе подойдёт, - на мгновение Жоэль посветлел, - Хорошо. Я могу пойти с тобой. Покажешь билеты? Элиан подошёл ближе и протянул картонки. - Тридцать третий год? Ничего себе. Наверное, нравоучительная картина. Осилишь посмотреть? Элиан осторожно пожал плечами. - Можно же уйти, если надоест. — Это ты точно подметил. Ну что же, будешь приобщаться к кино? Правда, я сам в этом не очень. Я, знаешь, всегда думал, что фильмы — это больше женская тема. Элиан промолчал - не стал говорить, что билеты ему дала Моро, чтобы утверждать его в этом мнении. Кинотеатр в их городе был один и назывался, конечно, «Сердце Франции». Это было достаточно ироничное название для этого крошечного здания камня цвета речного песка. Разумеется, Элиан шел чуть поодаль от Жоэля. Как если бы они были не больше, чем знакомыми. Места оказались вполне удобными – середина зала, потертые кресла с плюшевой обивкой. В зале – не так много народу. Несколько пенсионеров, несколько молодых ребят, имевших вид студентов из Страсбурга или даже Лиона, и несколько женщин примерно возраста Клодин Моро. Элиан чувствовал себя чуть неловко – больше того, ему казалось, что он самый младший и, главное, маленький из присутствовавших. Фильм, к удивлению Жоэля, оказался отнюдь не нравоучительным – даже напротив. Сначала Элиану показалось немного архаичной съемка, а двубортные кители даже нелепыми. Но никто в зале не смеялся – и, повертев головой влево-вправо, Элиан постарался сфокусироваться на фильме. - Ишь, какие, - усмехнулся Жоэль, когда в самом начале один из мальчишек надул воздушные шарики не манер груди. Когда же они закурили, на лице Жоэля возникла смесь осуждения и понимания – мол, кто из ребят так не делал. - Видишь, как раньше? Воспитатель над ребятками спал. И никто не жаловался. Элиан промолчал. Ему было чуть-чуть неловко, что Жоэль комментирует – совсем не так, как комментировала бы Моро. Она бы уж точно сказала что-нибудь изящное, крепко впившись губами в фильтр своей сигареты. Элиан хотел спросить, кого изображает мужчина с тростью, но промолчал – будто понимая, что Жоэль все равно не знает ответа. Элиан внимательно смотрел, как ученики прыгают по картам, а учитель спокойно смотрит на это, затем - короткий отрывок мультипликации. Появление других учителей - и, конечно, как нескольких мальчиков оставляют без выходного - хотя во всеобщем безобразии участвовали все дети. Жоэль, кажется, даже посмеялся - ему сочетание жёсткой дисциплины с озорством напоминали о собственном детстве. Элиану же.. было любопытно посмотреть на гротескные образы учителей. Сцены, где школьники преследовали учителя, вызвали у Элиана улыбку, которую он попытался скрыть - но заметил, что Жоэль тоже смеётся, и не стал так сильно переживать. Когда учителя "оскорбил" ученик за то, что тот погладил его руку, Жоэль поморщился. Кажется, эта щекотливая сюжетная линия была ему совсем не по нраву. Элиану все равно больше всего понравилась сцена с полетом в перьях, а также с детьми с различной утварью в руках, также посыпаемой перьями. Фильм для сорока пяти минут показался Элиану крайне насыщенным действием. Когда они вышли, Элиан хотел что-то сказать Жоэлю, но тот первый начал разговор. - Да, было же время. Фильм, считай, сняли про наших старшеклассников. Я тогда еще учился в средней школе, - довольно протянул Жоэль. Элиан не ответил. Он не вполне понимал, может ли что-то добавить к этому. - Сейчас уже жизнь другая, конечно. Не так свободно, и шутки у детей другие, какие-то более злые что ли. Элиан коротко кивнул. - Мне двадцать с небольшим лет исполнилось, когда война закончилась. Все не знал - хорошо ли сложилось, что у меня ничего тогда не вышло. Повисла неловкая пауза. Элиан чуть сдвинул брови. - Что - не вышло? - Знаешь, Элиан, время было тяжёлое, сложное. Мама тебе рассказывала, наверное, про свое детство. - Ага, - отозвался Элиан, - Ей было девятнадцать в конце войны. Она говорила, что часть своих школьных друзей она больше никогда не увидела. И что некоторые мальчишки ушли в сопротивление. Но ты, получается, не ушел. - Мир не чёрно-белый, Элиан. Мало кто уходил. Совсем мало кто. Из всего города - только два парня. И ты можешь догадаться, что с ними стало. Элиан не ответил. Он итак знал. И не хотел спрашивать дальше. "Клянёмся сражаться против старых подлецов," - снова промелькнуло в памяти Элиана. Он вздохнул. Если он хочет впечатлить Моро, ему следует подготовить рассказ поинтереснее об этом фильме, чем просто "понравился". - Спасибо, Элиан. Фильм действительно хороший, - сказал наконец Жоэль, когда они уже были совсем близко к дому. Сейчас, в темноте, где не видно было ни черт лица, ни светлых волос, он казался менее чужим, чем обычно, и Элиан почти не ощущал привычного беспокойства. Придя домой, Элиан, втиснувшись в свою комнатку, мгновенно опустился на кровать, вцепился в свой дневник и, отчертив линию от дат ближайших похорон, записал размашистым почерком – «Ноль за поведение: Молодые дьяволята в колледже», режиссер: Жан Виго, 1933 г.» Затем откинулся на мятую подушку и попытался определиться, о чем ему следует писать. Об образе учителя Хуге? Он не был уверен, что правильно понял его. Кажется, он был единственный хороший из преподавателей, но выразить это текстом он не мог. Про других учителей? Слишком карикатурные, тупые, лицемерные. Про учеников? Они не были особо выделены. В итоге, держа перед собой пробитый билет, написал:

«Фильм – не похож на обычный фильм, какими они были до 1945-го. В нем нет ни поучений, ни доблести, ни чего-то другого, что нам иногда показывали в школе или я видел мельком по телевизору. Это не совсем фильм про бунт – точнее, про бунт тоже, но и про свободу, про полёт среди перьев от подушки. Я буквально чувствовал, как герой сейчас покинет экран и влетит в зрительный зал.»

Элиан выдохнул. Затем – написал еще несколько строк. Потом – уже описав добрую половину всех возможных эмоций относительно этой сцены – добавил:

«Странно думать, что фильм снят тогда, когда наши родители учились в школах. Сейчас – правильные, отвешивающие пощечины за любой проступок, они курили, ругались и рвали подушки точно также, как сейчас это делаем мы. Видя на экране Табарда, взрослый мужчина смеется, вспоминая себя, но, увидев такого же Табарда у себя дома, он расстраивается.»

Он отложил ручку – та, кажется, снова начала подтекать. В редакции почти все пользовались шариковыми ручками Bic, но почему-то Элиану такую иметь не то не позволялось, не то просто не поощрялось – в школе писали обычными перьевыми авторучками, которые постоянно ломались, плевались и заедали. Элиан один раз вертел в руках шариковую ручку Кассена, пока ждал его, и, честно говоря, хотел такую же – но не решался попросить. Хотел вернуться к записям еще два раза, но в итоге постоянно отвлекался – пытался найти в книгах ответы, но каждый раз они были неточными, не совсем такими, какие он бы хотел. В итоге он попросту уснул вместо того, чтобы придумать еще пару свежих мыслей. Когда он пришел в редакцию в следующий раз, то сначала – привычно работал, не отрываясь, не переставая ни на минуту, и лишь выполнив все поручения, решил подойти к Моро. - Спасибо за билеты, - произнес он, смотря на ее левое ухо, - Мне понравился фильм. - Правда? – спросила она с нескрываемым любопытством, - И что ты о нем думаешь? Не говори, что «понравился» — это вся твоя реакция. - Вовсе нет. Я… - Элиан отклонился, вытащил сложенный в три раза лист из школьной тетради и протянул Моро, - Я вот написал. Она взяла изящной, мягкой рукой листок, развернула, быстро проглядела глазами. - Неплохо, - наконец сказала она после небольшого обрывка тишины, - Ты ходил с кем-то взрослым? - Да, с... С отцом, - ответил Элиан, решив не распространяться, что чаще называет его Жоэлем. - Хорошо. Кстати, моя дочка выздоровела. Хотел бы пойти всем вместе в следующие выходные? Заодно познакомишь нас со своим папой, - почти дружелюбно, на грани мягкости спросила она. На мгновение Элиан задумался. Конечно, его отец – человек хороший, но… У него не было ни образования, ни квартиры, ни чего-либо приличного в целом. Моро была словно бы из другого мира. В изящном костюме, с сигаретой, с острым взглядом и тонкими бровями, она всегда слегка пахла чем-то цветочным, но не навязчивым и не дешевым, а таинственно-незнакомым. Кажется, иногда это называют пачули. Нет, он решительно не мог пойти в кино в таком составе. - Кажется, отец работает на следующих выходных, - наконец ответил он на выдохе. Моро еле заметно склонила подбородок вниз. - Понятно. А ты, Элиан? Ты-то не занят? - Нет, у меня с этим порядок, - быстро ответил Элиан. - Хорошо. Тогда – следующие выходные. «На последнем дыхании[3]», слышал о таком? Или плакаты видел? Элиан чуть покачал головой. - Может и видел, но давно. Название знакомое. - Он для тех, кто постарше, но никто не проверяет билеты, - сказала Моро, - Составишь нам компанию. Перед походом в кино Элиан изрядно подготовился – сходил в парикмахерскую аж на неделю раньше планируемого (Жоэль даже удивился, что Элиан попросился без напоминания), и даже накинул из своих, заработанных в редакции, чтобы его постригли не под машинку, а просто аккуратно. Когда он пришел домой, то несколько минут смотрел на себя в зеркало – маленького, нескладного, но хотя бы не просто обстриженного машинкой, а с почти взрослой прической. Надел свой самый чистый свитер, даже мягкий, почти не стиранный, и часы, которые когда-то подарил Жоэль. Выглядело неплохо. Впрочем, конечно, неплохо – было всегда недостаточно. Особенно рядом с Моро. Клодин Моро, с каштановыми волосами, но не как обычно, убранными в пучок, а мягко опускающимися на крутые плечи, с неизменно асимметричной челкой, выглядела почти вызывающе хорошо в желтом кашемире и с изящным кулоном. Она почти не давала форы своей дочери – такой же прекрасно сложенной, высокой, но еще и на лихих каблуках, но ее красный свитер лишь подчеркивал чуть простоватую внешность – темные волосы в хвост, на прямой пробор, слегка вздернутый носик. Клетчатая юбка показывала ровные, аккуратные колени, но они не шли ни в какое сравнение с черными чулками, заманчиво подчёркивавшими каждый изгиб икр ее матери. Да, мадам Моро явно умела себя подать лучше – и Элиан это ощущал, едва отдавая себе в этом отчет. - А это наш маленький сотрудник – Элиан Пруво, - наконец заговорила мадам Моро, почти шепча своей дочери. - Привет, - чуть неловко отозвался он, - Добрый вечер, - тут же поправился – и на мгновение замер, не вполне чувствуя – стоит ему представиться, как взрослому, или как в школе. - Селин Моро, - представилась дочь, мило кивнув и избавив Элиана от необходимости разбираться с ситуацией дальше. - Элиан только начал интересоваться киноискусством, - промурлыкала мадам Моро, - Но он, кажется, любит читать. - Да? И какие же книги Вы любите, Элиан? – спросила Селин, словно пробуя на вкус его имя. - Да, разные. В основном поэзию – Рембо, Верлен, Бодлер. Из прозы – Пруст, Флобер? – чуть ли не спросил Элиан, как на экзамене. - Рембо? Верлен? Это интересно, - отозвалась Селин, - Особенно для… Вам шестнадцать, да? – она посмотрела на него сверху вниз, словно пытаясь разглядеть его лицо. - Почти пятнадцать, - снова очень быстро выпалил он, хотя «почти» было, конечно, чуть больше полугода. - Мама, - почти возмутилась Селин, - И ты позвала его на «На последнем дыхании»? Ты не боишься жандармов? - Селин, милая, Элиан покупает на всю редакцию сигареты. Я думаю, возрастные ограничения его никогда не смущали. В зале они сидели… В несколько смущающей композиции. Мадам Моро посадила Элиана рядом с Селин, дальше от себя, словно давая им возможность обмениваться мнениями. Но… По факту Селин обменивалась мнениями исключительно с матерью, даже в какой-то момент взяла у нее бутылку минералки. Элиан же оставался как будто отрезанным от них ручкой кресла. Элиан внимательно смотрел фильм, не всегда понимая, как он умудряется так воздействовать - вроде диалоги простые, не особо замороченные, но при этом они как-то работали. И, как ни странно, но резкий переход сцен и иногда дергание камеры лишь подчеркивали красоту кадра, идеальность композиций. Иногда казалось, что оператор буквально влюблен в актеров – настолько красиво они смотрелись в каждом кадре. - Как же он хорошо обыгрывает штампы Боггарта, - в какой-то момент шепнула Селин матери. Элиан промолчал, лишь чуть сильнее вцепившись в перила. Кажется, это его второй фильм - и второй раз ему показалось, что он что-то упускает из-за своего полного отсутствия опыта в киноискусстве. Конечно, близость к мадам Моро не могла не вскружить голову Элиану. Но сам фильм гораздо больше повлиял на него, чем даже эта близость. Или, что более вероятно, оба события объединились в единую сцепку в голове Элиана. На следующие выходные он уже придумал план - гениальный в своей простоте. Купить один билет на дешёвый утренний сеанс, а потом оставаться в зале до вечера, прячась между сеансами то в туалете, то в одном из залов - выслеживая уборщика. План был настолько бесхитростен, что Элиан чуть не удивился, когда он сработал. Так, за два выходных он посмотрел "Полиция обвиняет"[4], "Доктор Мабузе[5]", "Три мушкетёра[6]" (этот фильм снова заставил его почувствовать почти непреодолимый трепет), "Канкан[7]", "Женщина есть женщина[8]" (только вышедший фильм – зал был почти полным и Элиану пришлось потрудиться, чтобы незаметно занять место) и "Железную маску[9]". Конечно, целый день без еды продержаться было порой сложно, но, кажется, оно того стоило. Домой Элиан возвращался поздно, с легким головокружением и перед глазами его словно все еще возникали кадры за кадрами. В воскресенье Жоэля не было дома, и Элиан почти весь день смотрел телевизор – переключаясь между тремя каналами в поисках фильмов. Когда Жоэль пришел, Элиан как раз досматривал «Дети райка[10]». - Увлекся фильмами? – спросил Жоэль, заглянув на кухню, где Элиан как раз сидел в своем привычном узком креслице, которое, кажется, все-таки стало ему чуть мало, и смотрел в телевизор с почти загипнотизированным видом. Элиан чуть дернулся, заметив, что отец смотрит на него. - Да так, просто смотрю, - отозвался он. Жоэль молча прошел поставить чайник. Ему, кажется, было спокойнее, когда сын увлекался телевизором, а не хождением по блошиным рынкам с целью напихать в карман побольше всякого, и не беспричинным курением одной сигареты за другой. — Я смотрел его, когда он только вышел, — вдруг сказал Жоэль, усаживаясь за стол с кружкой чая. — «Дети райка»? — Ага. Мы тогда поехали в город на велосипедах. Мне он тогда понравился, а сейчас кажется немного наигранным. Элиан кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Он хотел спросить, что это был за день, куда поехал Жоэль и был ли он уже знаком с мамой – но почему-то язык не повернулся. Элиан только снова повернулся к экрану и продолжил рассматривать почти театральные костюмы и задники. Это казалось таким отличным от того, что он видел в кинотеатре… Впрочем, любой фильм оставлял свой след в душе Элиана, пока он еще не понимал, нравятся ему они или нет, но он точно знал – ни один не оставляет его равнодушным. Всю неделю Моро была слишком занята работой, а Элиан - школой, правкой некрологов и проверкой пробной печати. К концу недели он уже не верил, что Моро снова его позовет в кино, но всю неделю по вечерам он старательно выискивал хоть какие-то фильмы по телевизору, иногда даже в ущерб домашним заданиям. Успеваемость у него в целом стала ровнее, но, конечно, до хорошиста ему ещё было очень и очень далеко. И вот, наступила пятница, и Элиан уже думал, как курит билет на один сеанс, а потом проведет весь день в зале, когда Моро, наконец, проходя мимо него, на мгновение приостановилась. - Как дела, Пруво? - спросила она, приостанавливаясь. На ней был изящный костюм, хорошо помещавшийся под плащом - у нее всегда удавалось носить вещи так, что ни одна лишняя складка не появлялась. - Да, нормально, вроде, - отозвался Элиан, поправляя нарукавники. Моро посмотрела на них с некоторым интересом, но ничего не сказала. - Как планы на выходные? На футбол пойдешь? - Да, в воскресенье. - А на субботу есть планы? - Нет, никаких, - мгновенно выпалил Элиан. - Хочешь пообедать с нами? Будет небольшая вечеринка в честь дня рождения Селин. Ты приглашен. - У Селин день рождения? - чуть растерянно переспросил Элиан. - Да, сегодня. Можешь завтра ее поздравить, - произнесла она мягко, - улица Поля Валери, дом семь. Приходи к двум, - Моро достала изящную пачку и приготовилась выуживать из нее сигарету, - Не опаздывай. Улица Поля Валери была, по сути, в самом центре городка, в той его части, где дома выглядели чуть более выбеленные, а окна - почти всегда вымыты. Дома здесь были не панельными, но преимущественно каменными, и, кажется, построены ещё до начала времён. Тонкие металлические ограды балконов, на которых вместо сушащегося белья были пепельницы, узкие столики с подставками под кружки и узкие кресла. Элиан не часто бродил здесь - в основном украдкой нырял через проулки к кинотеатру или к почтовой станции. Теперь он шел, в тщательно выглаженной рубашке, в своей привычной куртке, с тщательно приглаженными, хотя все ещё немного бунтующими против расчёски. Он выглядел чуть забавно - небольшой, юркий, с букетом полевых цветов, больше похожих на собранные собственноручно, но они были куплены на рынке в двух кварталах от улицы Поля Валери. Элиан подошёл к нужному зданию - оно казалось немного нелепым здесь, в этом странном теплом городке, где зима редко вступает в свои права, но я Перед глазами Элиана всё ещё иногда всплывали моменты из "На последнем дыхании" - как Бельмондо гладит Сиберг поверх юбки, как он раз за разом говорит "я хочу переспать с тобой", и ловит себя на мысли, что хотел бы тоже так говорить - или хотя бы также проводить большим пальцем по губам, глядя прямо в камеру. Он даже машинально повторил этот жест перед тем, как позвонить в звонок - и тут же устыдился этого, настолько он был не похож на сильного, беспринципного и безумно влюбленного мужчину. Послышались шаги, спуск по лестнице – дверь отворилась. Открыла Моро – волосы убраны, глаза внимательно смотрят, распахнуты и волшебно бликуют. Она чуть склонила голову на бок. - Ты все-таки пришел, - сказала она, чуть отходя, - Я рада. Элиан зашел в подъезд, пройдя через громоздкую деревянную дверь. Через другую, стеклянную, свет проникал со двора, отражаясь на старой плитке подъезда. Моро уверенным жестом взяла букетик из рук Элиана. - Очень милый, даже оригинальный, - отметила она, - Спасибо. Я покажу его Селин, - она развернулась и пошла вверх по лестнице, чуть впереди, и аккуратная, широкая юбка в тонкую диагональную полоску чуть изгибалась вокруг бедер, и полоски из ровных и прямых объединялись в сложные муаровые узоры. Элиан на мгновение застрял внизу лестницы, и ему потребовалась пара секунд, чтобы прийти в себя и пойти следом за ней. Вверху, когда они поднялись, им открылась квартира Моро – за покрашенный в белый дверью, с забавной раковиной в коридоре, сейчас – не рабочей, но явно бывшей в употреблении еще лет десять назад. В доме были невероятно толстые стены, в квартире – местами выбеленные, местами – с деревянными панелями. В гостиной – два забавных кораллового цвета дивана, на неловких деревянных ножках и без определенной формы. В стороне – два кресла цвета пыльной розы, чуть сдвинутые друг к другу, между ними – узкий кофейный столик, на котором – газеты и журналы с толстой бумагой, похожей на бумагу для рисования, с красивыми, словно бы акварельными рисунками женщин с модными прическами и широкими юбками. Все они улыбались округлыми губами, словно бы показывая свою уверенность, свою раскованность. Вдоль стены стояли низкие полки, переполненные различными книгами. На мгновение оставшись в гостиной один, он мгновенно скользнул к ним, принявшись разглядывать корешки. Франсуаза Саган[11], Маргерит Дюрас[12], Симона де Бовуар[13] не показались ему интересными, а вот «Посторонний»[14] Камю был ему знаком, но лишь поверхностно, и рука сама потянулась к книге, но Элиан отдернул ее, не решившись нарушать чужой порядок. Чуть в стороне стояли «Шум и ярость»[15] Фолкнера, «Мифологии» Романа Барта[16] (здесь Элиан чуть завис – название показалось интересным, но об автора он не слишком много слышал), а также одна из полок была полностью заставлена каталогами Dior, Lanvin[17], журналами Marie Claire[18] и даже Cahiers du cinema[19]. Последний Элиану ужасно хотелось раскрыть, но… Но это были чужие вещи, и он был не на блошином рынке, чтобы незаметно умыкнуть их. Потом – поднял взгляд выше, на столешницу полки – несколько стеклянных и керамических ваз, в двух уже стояли букеты – пышнее, красивее и дороже, чем его собственный. Рядом – несколько снимков в минималистичных рамках – Селин, года два назад, в школьной форме, с ясными глазами и аккуратной стрижкой, Селин рядом с матерью – слишком молодой, слишком красивой. Сама Клодин Моро – одна, с почти артистического ракурса, лет десять назад. Элиан рассматривал снимок, каждую родинку, каждую складку ее улыбки, идеально нанесенную помаду и легкую ретушь – и чувствовал, как эта женщина занимает все больше места в его мыслях, почти на равных с кинофильмами. Как раз когда он в третий раз вернулся взглядом к снимку, в комнату зашла Селин – с еще одной вазой, чуть нелепой, оклеенной синей мозаикой, с поставленным в нее букетом от Элиана. Селин подошла к полке, поставила вазу рядом с остальными и развернулась к своему гостю. - Ну что же, Элиан, принимаешь приглашения моей мамы? Очень мило, - сказала она, отходя и садясь на один из диванов, легонько промявшийся под ней, - Садись давай, чего стоишь? - Просто глянул на журналы, книги, - отозвался Элиан, сев на диван напротив, мгновенно сцепив руки в замок, - Там есть интересный… Cahiers du cinema, кажется. Никогда его не видел. - Ты в киоске только газеты покупаешь, верно? – Селин чуть облокотилась на один из подлокотников, -  Там на обложке фильм «Пара»[20], достаточно новый. Только, боюсь, тебе на него в кино не попасть, - она чуть хихикнула. - Это почему? - Он для взрослых. Тебе пятнадцати нет, Элиан. Не думаю, что ты много понимаешь в таком кино. - Может, я хочу понимать разное кино. - Тогда ты немного опоздал. Моя мама смотрит фильмы сколько себя помнит, и все равно не слишком много в них понимает, - она чуть улыбнулась, и в этот момент в комнату зашла сама мадам Моро. Она была изящна, несмотря на увесистый поднос в руках, и на то, как она поставила его перед Селин и Элианом, после чего дочь помогла ей расставить тарелки и чашки. Все тонкие, из одного сервиза, они отдавали какой-то чрезмерной тонкостью и хрупкостью и Элиан предпочел не вмешиваться. - Мама, ты зачем укусила бедного мальчика? - Что значит «укусила»? Он сам пришел в редакцию, - губы мадам Моро чуть приподнялись, почти так, как на снимке с полки. - Да нет же. Я про кино. Он, кажется, теперь заболел им. - Правда? – Клодин посмотрела на Элиана внимательно, словно пытаясь проверить, правда ли это, - И что же ты смотришь? - Разное. На прошлых выходных в кино ходил в субботу, все сеансы. А потом в воскресенье дома фильмы смотрел. И по вечерам если что-то показывают, то смотрю. - Похвальное рвение, но разве тебе не надо по вечерам делать уроки? - Я делаю, - чуть покраснел Элиан, - Просто попозже. - Мсье Кассен говорит, что у тебя не все в порядке с английским и латынью. Это плохо, если ты хочешь потом заниматься журналистикой профессионально, - отметила Моро. - Я стараюсь. - Знаешь, мама, ему понравились твои журналы. - Да? Это какие? - Про кино. Он просверлил взглядом обложку выпуска 115. Думала, он ее съест. - Ну, слушай, это же совсем не проблема. Элиан, хочешь, я дам тебе все старые выпуски? Только с возвратом. - Это было бы.. Неоценимо. Моро поднялась с места, после чего взяла увесистую стопку ярко-желтых журналов с черно-белыми снимками на обложках, и положила ее на край стола, чтобы Элиан мог вернуться к ней позже. - Слушай, а почему бы тебе не позвать нас в гости? – вдруг заговорила Селин, - Познакомишь нас со своими родителями. - Боюсь, это не очень получится. Я сейчас живу с отцом, - он чуть запнулся, как и всегда на этом слове, - Он почти все время работает. - И кем же он работает? – не унималась Селин, хотя, кажется, сама мадам Моро была не очень рада такому обороту разговора. - Он, ну… На литейном производстве, - отозвался Элиан, - Ничего особенного, но часто смены в выходные. - А Элиан решил стать журналистом, - мягко вставила Моро, - И у него пока неплохо получается. Может, если хорошо закончит школу, поступит в хорошее место. Может, даже, Сорбонну, - она сказала это словно с небольшим уколом. - И что же он пишет? Ты говорила, только спортивные колонки, - отозвалась Селин. - Я пишу заметки, - мгновенно возразил Элиан, - Как раз хотел предложить мсье Кассену опубликовать некоторые из них. На секунду обе Моро посмотрели на него с удивлением – пусть и разным. Мать – как на человека, который действительно сказал что-то внезапное, а дочь – как на парня, который внезапно способен на большее, чем написание счета между двумя захолустными командами. - Но я пока не могу их показать. Мсье Кассен должен сначала одобрить. - А что ты мог бы показать? – спросила мадам Моро почти участливо. Элиан заколебался. Затем поднялся, извинился за необходимость отойти, быстро вышел в просторный холл, взял сумку и выудил из нее свой блокнот. Вернулся, занял снова свою позицию с краю дивана. Протянул блокнот мадам Моро. - Здесь разное… Про спорт, про некрологи, но есть и немного моего. В основном – про фильмы или книги. Иногда – про свои вещи. Только не всегда разборчиво. Моро взяла толстую тетрадь в кожаной обложке, внимательно посверлила ее глазами, затем – открыла на последней заполненной странице. Убористым школьным почерком там было написано, чуть поперек страницы: «На последнем дыхании – наверное, все еще самый красивый фильм, какой я когда-либо видел. Сюжет кажется простеньким и обманывает зрителя, притворяясь криминальным фильмом. Но на самом деле – это глубокое отражение межличностных отношений. Раз за разом Мишель говорит Патриции, как хочет ее, как не может без нее, но она не верит в его суждения. Камера словно влюблена в актеров – любой кадр из фильма можно превратить в плакат без каких-либо сожалений. Прекрасная геометрия костюмов Патриции, громкая мужественность Мишеля и отсутствие ожидаемого движения, которое заменяется на бесконечные диалоги. Они просты, но кажется, что герои разговаривают вместо нас – тем языком, который мы не можем подобрать сами.» Моро внимательно проглядела записи, затем – полистала страницы. Местами чернилом, местами карандашом, были сделаны чуть неловкие зарисовки. Большая часть – моменты, композиции из различных фильмов, захваченные одной линией или пятном светотени. На одной из страниц – сцены из «На последнем дыхании», резкие линии штриховки, четкие полосы на одежде героев, изгибы бедер, полуобнаженные персонажи. Возможно, технически зарисовки не были на высоте, но были правильно схвачены композиции, выцеплено основное, сцены читались в своем контрасте. Рисунки выглядели слишком зрело для мальчишки, пишущего футбольную колонку.

- Исколькоразтывиделфильм? –спросиланаконецМоро, рассматриваянаброски–сделанныеавторучкой, быстро, ноявноспониманиемтого, чтоконкретноонхотелпоказать. - Три раза, - честно признался Элиан, - Один раз с Вами и два после. Моро отвела взгляд и закрыла обратно блокнот, после чего вернула его на стол. И – посмотрела – не на Селин, которая уже была словно выключена из беседы и будто не до конца понимала, что именно захватывает ее мать, но только на Элиана. - Это интересно. Ты еще учишься в школе, ты не художник, но твои рисунки по-настоящему передают ощущение кадра. Но… Возможно, тебе следует обратить больше внимания на передачу тона. И, может, показать наброски Кассену тоже? Она показалась в эту минуту почти теплой. Она была близко к Элиану, но не настолько, чтобы он мог ее коснуться – просто склонялась через обеденный стол. Элиан несколько секунд молчал. - Я не уверен, что это формат газеты, - наконец произнес он, - Я не очень знаю, что мог бы дать газете своими рисунками. Это же просто сцены из фильма. - А что ты рисуешь, помимо фильмов? Элиан на сгновение замолк. - Разное. Девочек, играющих у фонтана. Мальчишек, дерущихся за редкую зажигалку. Иногда – продавщицу из киоска. - А про что твои заметки для Кассена? - Да, в сущности, все про то же, - чуть пожал плечами Элиан, - Маленькие происшествия в городе. Ничего важного, но мне показалось, что это будет несколько интереснее, чем вечно читать, что происходит в Страсбурге или Париже. [1]  Артюр Рембо, «Мои возлюбленные малютки». [2] «Ноль за поведение» (Zéro de conduite, 1933) — короткометражный художественный фильм Жана Виго. Фильм рассказывает о школьниках, восстающих против авторитарной и лицемерной школьной системы. Запрещён во Франции на 12 лет за анархизм и подрыв нравственности, он впоследствии стал культовым, оказав сильное влияние на новую волну, особенно на Франсуа Трюффо и его «Четыреста ударов». [3] «На последнем дыхании» (À bout de souffle, 1960) — культовый фильм Жана-Люка Годара, один из ключевых фильмов французской новой волны. В центре сюжета — Мишель (Бельмондо), мелкий преступник, убивший полицейского, и его сложные отношения с американской студенткой Патрицией (Сиберг). Картина стала революционной благодаря нестандартному монтажу, импровизированным диалогам и уличной съёмке, повлияв на развитие авторского кино во всем мире. Фильм имеет прокатный рейтинг 16+. [4] «Полиция обвиняет» (La Police accuse, 1951) — криминальная драма режиссёра Жана Ламуре, типичный представитель французского «нуара» начала 50-х годов. В центре сюжета — расследование убийства, вскрывающее мрачные стороны повседневной жизни. Сегодня почти забыта, но тогда была популярна в провинциальных кинотеатрах. [5] «Доктор Мабузе» (Dr. Mabuse, der Spieler, 1922 / Das Testament des Dr. Mabuse, 1933) — классические фильмы Фрица Ланга о гениальном и зловещем преступнике, воплощающем страх перед распадом общества. Первый — немой, второй — звуковой, часто демонстрировались в ретроспективах. В 1960-х Ланг снова возродил персонажа в более жанровом ключе. [6] «Три мушкетёра» (Les Trois Mousquetaires) — в 1950-х–60-х годах экранизации романа Александра Дюма выходили во Франции регулярно. Речь идёт о популярной версии 1953 года с Жераром Баррэ в роли Д’Артаньяна. [7] «Канкан» (Can-Can, 1960) — американский мюзикл с Франком Синатрой и Ширли Маклейн, поставленный Уолтером Лэнгом. Действие происходит в парижском кабаре, фильм вызывал интерес во Франции из-за экзотизации собственной культуры американским кино. [8] «Женщина есть женщина» (Une femme est une femme, 1961) — фильм Жана-Люка Годара, с Анной Кариной в главной роли. Музыкальная мелодрама, одновременно комедия и эксперимент, игра с формой и жанром, снятая в духе новой волны. Вышла в прокат во Франции летом 1961 года и вызвала ажиотаж. [9] «Железная маска» (Le Masque de fer, 1962) — французская историческая лента с Жаном Маре в роли Д’Артаньяна. Очередная экранизация легенды о таинственном узнике Бастилии, поставленная Андре Юнебелем. [10] «Дети райка» (Les Enfants du Paradis, 1945) —французский фильм режиссёра Марселя Карне по сценарию поэта Жака Превера. Действие происходит в Париже 1820-х годов, среди актёров, воров и поэтов. Фильм стал символом французского поэтического реализма и считается одним из величайших достижений мирового кино. Несмотря на съёмки в годы оккупации, картина вышла сразу после освобождения и обрела культовый статус. [11] Франсуаза Саган — французская писательница, известна своими романами о молодых, богатых, эмоционально апатичных героях. [12] Маргерит Дюрас — автор романов и сценариев, в том числе «Любовника» и «Хиросима, любовь моя». Представительница «нового романа», часто писала о женской субъективности. [13] Симона де Бовуар — философ, феминистка, автор философско-автобиографических трудов. [14] Посторонний (L’Étranger) — повесть Альбера Камю (1942), знаковое произведение экзистенциализма. Главный герой Мерсо — фигура «человека вне морали», отрешённого от условностей общества. [15] «Шум и ярость» Уильяма Фолкнера — модернистский роман американского писателя, впервые опубликованный в 1929 году. Известен своим сложным повествованием от лица четырёх разных персонажей. [16] Ролан Барт, «Мифологии» (Mythologies) — сборник эссе 1957 года, в котором Барт анализирует элементы современной массовой культуры как «мифы» — от рекламы и борцов до гастрономии. [17] Dior, Lanvin — знаменитые французские дома моды. [18] Marie Claire — женский журнал, основанный во Франции в 1937 году. Ориентирован на моду, красоту и социальную проблематику. [19] Cahiers du cinéma — легендарный кинокритический журнал, основанный в 1951 году. Стал важной площадкой для идей французской новой волны. [20] Un couple — французский фильм режиссёра Жана-Пьера Басти, вышедший в 1960 году. Малоизвестная, но характерная для начала 60-х драма о кризисе супружеских отношений, снятая в стиле между поздним неореализмом и зарождающейся новой волной. В 1961 году фильм упоминался и обозревался в Cahiers du cinéma, в выпуске №115.