Минус-приём

Что ты хочешь?

Будто в мире нет ни дня, ни ночи.

Впрочем всё это — время, 

его всегда будет мало:

поцелуи, скандалы...

Мы как бы да — но не очень.

Знаем как — но не можем.

Ты — моя слабость, последняя слабость, сладость...

Серёжа зыркает по сторонам и улыбается самому себе. Наизусть знает, где повесить куртку, где помыть руки — даже где прячется кошка. Когда Шевелев переступает порог, у Артёма включается такой взгляд на собственную квартиру со стороны, будто он, на правах гостя, пришёл вместе с ним. Кажется, невозможно вспоминать собственное жильё, в которое возвращаешься каждый день — но с ним он вспоминал. Вспоминал, что пол под его ногами скрипит так же, как раньше, знал, как его фигура смотрится на фоне дверного проёма и где он выберет сесть. Артём не наблюдательный до таких мелочей — ему всё равно — и он бы в жизни об этом не подумал. Но дежавю вытаскивает из него эти фоновые ассоциации, нечёткие и бессознательные, чтобы сейчас они остро маячили перед глазами, затуманивая взгляд. Встреча в центре, в разгар дождя, в самом дурном настроении, в одиночку — ощущалась как знак. После пары лет взаимной завязки — как провокация. Самая главная опасность, что с Шевелевым смертельно легко разговаривать, когда никого нет рядом. Срыв был предсказуем, предложение поехать к Артёму — безумно-долгожданно и даже естественно, а последовавшее Серёжино согласие — привычно. Они пахли дождём и хотели тепла. Но дома вся лёгкость испаряется. Дома нужно что-то делать — с ним и с собой. И между обоими виснет, как когда-то давно, невысказанное намерение. На кухне душно — и воздух плотный — он магнитит и толкает навстречу. Шевелев плюхается на старый кухонный диван — Артём знал. Он старается придать лицу насмешливой расслабленности — он ни черта не расслаблен. — Тут всё по-прежнему, — улыбается Серёжа, шарясь взглядом по кухонным шкафам, плите и одиноким и пустым — за ненадобностью сейчас — стульям. В одну и ту же воду не заходят дважды. Стоят на том же месте, чувствуя тревогу, и не могут понять, почему всё не так. Оплакивают безвозвратность, чувствуя изменения — и свою неспособность принять их. Артём лишён мини-бара — его вообще вряд ли можно назвать хлебосольным хозяином. Всё, что есть из алкоголя — старый подаренный коньяк, который приберегался для праздника до такой степени, что о нём забыли. С Серёжей алкоголь необходим. У Шевелева дома алкоголя достаточно. И пьёт он часто, даже если не много. Артём не знает, нравится ли ему мешать коктейли на вкус или на ощущение. — Коньяк? — переспрашивает Серёжа иронично, наблюдая, как Артём режет лимон. Гаус пожимает плечами. Раньше — тогда — он почти всегда покупал вино. Он готовился. Он ждал. Серёжа бывал тут часто. Но пару лет этот дом не знал ни запасённого вина, ни Серёжи. А его хозяин не отличался рачительностью и сейчас скомканно убирает грязные кружки в раковину. Шкода что-то орёт из коридора — негодует на нового гостя. Как будто не знает, кто дал ей имя. Не бокалы — два грубых стакана для виски из толстого стекла — лимон и бутылка. Вот и всё застолье. Шевелев поправляет влажную после дождя чёлку, опускает руку на подлокотник и скребёт ногтями обивку — совершенно по-кошачьи. Артём разливает коньяк. Сесть рядом — подле — тяжело, словно магниты с одинаковыми полюсами яростно отталкивает, если притиснуть их друг к другу. Шевелев приподнимает стакан с коротким: — Будь… Иногда он говорит так, что в слоях его смыслов можно утонуть. И он это знает. А Артём знает, что единственный выход не тонуть — не думать. Первый же стакан выпивается до дна, чтобы не было странно и страшно. Быстро наливается второй. Глаза Шевелева полыхают, как угли — тонкий золотистый огонёк вокруг черноты зрачков. — Ты, конечно, умеешь кидать, но это же не повод так накидываться. Секрет в том, что многие загадки Шевелева не имеют ответов. Жаль, что он об этом забывает. Он же был из тех, для кого правда, которой не узнаешь, всегда проигрывала вымыслу, который можно вокруг себя создать. Легче всего смысл придумать тогда, когда его нет — либо когда он тебе непонятен. Артём, прочитавший много книг и посмотревший много фильмов, знает это из собственного снобистского опыта. Артём знал много людей, которые пытались быть интересными — и он позволял им это, позволял жить представлениями о себе, которые не обязательно совпадали с реальностью. Это никому не мешало, если все получали то, что нужно. Но Серёжа, хоть и пытался чуть ли не усиленнее всех — был. Не в том, в чём ему казалось. Не в том, где он пробовал выставлять себя крутым. В другом. В настолько простом, что сам он даже не замечал этого. Серёжа демонстративно вытаскивает телефон из кармана — экран не загорается, видимо, отключен — и небрежно отшвыривает его на стол. Артём смотрит с немым вопросом — но он никогда не спрашивает. Знает, что так будет ещё меньше шансов что-то узнать. — Поругались, — невзначай, как будто вникуда констатирует Шевелев. Поругались. Значит, есть время для Артёма, значит, можно представить, что Артём — один. И даже непонятно, кому так больше нравится представлять — Артёму или самому Серёже. И сразу полюса меняются — один разворачивается — и их уязвимо притягивает так же резко, почти больно, как оттаскивало напряжением в стороны. Серёжа рядом. У него горячечный бок — а пальцы, прохладные и тонкие, так же хаотично, как обивку, царапают гаусовское колено. Он не знает, что делать — это явно читается в его глазах. И что бы ни произошло, это кажется абсолютно бессмысленным. Бессмысленно было приходить, не надеясь на минимальный контакт — как тогда. Хотя — теперь уже — бессмысленно касаться и проявлять интерес. Но если всё в любом случае бессмысленно — и в любом случае происходит — можно делать то, что нравится. Ведь всё равно ничего хорошего из этого не выйдет. Язык почти прилипает к зубам, когда Артём, с силой заставив себя говорить, выдаёт: — Стихи?.. Шевелева скручивает полу-улыбкой — той самой, с нервно поджатыми губами — и он кивает. Гаус допивает второй стакан до дна и стаскивает сборник с кухонного шкафа. Он так и остался здесь с прошлого раза и уже покрылся слоем пыли. В нём что-то вроде неувядающей классики — от Пушкина до Бродского — и всё сплошь любовное, почти нестерпимо-пошлое к случаю. «Ты читаешь девушкам стихи, чтобы тебе дали? Это настолько шаблонно, что даже и не смешно», — сказал Шевелев в тот раз. Пиздабол. Шевелев пересаживается — Артём знает, что он будет делать — и, откинувшись спиной на подлокотник, закидывает ноги на Артёма полустыдливо, но почти механически. Так делают то, что делали уже много раз, но не знают, насколько это уместно сейчас. Диван совсем маленький, места мало. Им обоим это раньше нравилось. Сейчас дыхание спирает — тогда, впервые, тоже спирало — но совсем по-другому. Не может быть всё так же, в это просто не верится. Артём зависает — одной рукой держит книжку, зажав пальцем случайную страницу, а другая просто замерла в воздухе, пока он разглядывал шевелевские ноги. — Читай, — напоминает Серёжа, и Артём, спотыкаясь на первых строчках, опускает ладонь. Артём касается голени, схваченной широкими серыми джинсами, и медленно проводит по ней ладонью, опускаясь до щиколотки — изумляюще тонкой и хрупкой. Это был романтичный жест — фактически домашний, умиротворённый и до жути книжный. Из тех книжек, что уже пожелтели страницами и каждое слово которых по-особому отпечатывается на подкорке. Артём читал стихи, пока Серёжа закинул ноги ему на колени, позволяя себя гладить. Несколько раз пальцы Артёма скользят к шевелевской чёлке — рассыпчатой, непослушной и мягкой, ощущают знакомые пряди и нервно подрагивают. Хочется поправить волосы — и посмотреть ему в лицо — поправить ещё — приподнять голову за подбородок. Не для проявления чувств — просто убедиться, что это то же лицо. Только люди, перегоревшие к сакральности секса, могут позволять себе такие прикосновения, абсолютно лишённые страсти, нажима или нежности. Просто выяснить — вены на шее всё ещё выпирают, зарост волос на затылке всё ещё щекотный, щетина всё ещё совсем свежая и слегка колючая, икры всё ещё твёрдые от тренировок. Он словно слепой, который пытается вспомнить человека на ощупь. Серёжа такой же — и это путает ещё сильнее. Потому что так чётче кажется, что ничего не изменилось. Что всё ещё можно вернуть. Это могло быть иначе — Серёжа мог бы слушать спокойно и улыбаться расслабленно; на кухне могло бы пахнуть сладко и тепло; на улице могло быть беззаботное лето. У них могло бы быть завтра. Но Серёжа слушает лихорадочно — попеременно прислушиваясь к словам и прикосновениям, а на улице дождливая осень. Пахнет не чаем и сладостями, а коньяком, выдушенным растопленными батареями на максимум. А у них есть понимание, что это время утекает, как из песочных часов. И никто не станет их переворачивать. Это жутко — когда можно дотронуться до человека, понимая, что этот жест уже ничего не значит. Как будто ты и не коснулся по-настоящему, а трогаешь мираж или призрак. Потому что между вами — время толстой стеной. И это не ощущение нового прикосновения, а отголоски старого бьют по голове. Артём наполовину в воспоминаниях, наполовину в фантазиях. Артём не дурак — помнит, как всё начиналось. Та же кухня, та же ночь, тот же Серёжа, закинувший ноги ему на колени, только румяный от вина и хорошего настроения, смотрящий из-под ресниц. Тогда ему было неинтересно слушать стихи. В какой-то момент он перехватил Артёма за запястье, заставляя убрать книжку. — Гаус, ты позвал к себе, чтобы читать стихи всю ночь? Или у тебя были на меня ещё какие-то планы? Молчание. Треск жёлтой лампочки в люстре. Искрящиеся шевелевские глаза, в которые по капле стекает то ли свет, то ли стыд — они тут же прячутся, когда ловят жадный гаусовский взгляд. — Ты мог бы дать мне намёк, если хочешь большего. Чтобы не получилось так, что я позволил себе лишнего. Артём прокручивает в голове — Серёжа тогда ничего не ответил, только придвинулся ближе, цепляясь за его плечи. Было неудобно, но они целовались так долго, что закрытое в Артёме разворачивалось, а безумное в Серёже успокаивалось. С той ночи, начатой на кухне и законченной в спальне, отсчитывались их недоотношения. Недо — потому что нормальных у Артёма никогда не было, потому что Серёжа женат и потому что это никого из них не остановило — а жаль. Сегодня они не перейдут черту — и больше они не перейдут черту. Секс в ситуации, когда кровоточит сердце, приравнивается к извращению. Шевелев, может, и извращенец, Гаус — нет. Поэтому только стихи. Только стихи и ощущение вспоротого воспоминаниями разума. Не для всех стихов требовался сборник — были те, что Артём знал наизусть. — Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум, ещё одна жизнь. И я эту долю прожил. Рука ложится на колено Серёжи, суетно его оглаживает, игнорируя грубую ткань, чувствует кость. Весь этот вечер — кость, брошенная друг другу напоследок. Шевелев-призрак вслушивается в слова — он всегда вслушивается в слова — и внутренне дёргается. Так, что этого чётко не видно, но ощущается каждая его напряжённая жилка. Гаус знал: он падок на это. Публично Шевелев может сделать вид, что такие жесты — удел робких неудачников, но сам он будет слушать чёртову Мою Мишель и представлять себе чувства, на которые даже не способен. Серёжа не умел разговаривать по душам — но фантазировал себе эти разговоры. Ему нравилось смотреть фильмы на проекторе — не потому, что он любил кино и разбирался в нём, а потому что это было банально романтично. Он хотел, чтобы его звали на ночь или хотя бы на вечер, делали комплименты, поили и ласкали. Он хотел внимания, недополученного в семье, и острых голодных чувств. А больше он ничего не хотел. Шевелеву требовалось меньше контроля — и больше свободы. Но он не мог этого обозначить, а потому даже к Артёму сбегал полулегально. И это было до истеричного смешно — что его жена знала, с кем он, но не знала самого главного. Артём не оставлял на нём следов — просто не мог, и Шевелев был надкусанным яблоком, повёрнутым к зрителю целой стороной. Сразу и не поймёшь, что что-то не так. И эта ложь расплывалась чёрным нефтяным пятном, отравляя всё вокруг. С той лишь разницей, что в начале казалось — они так перешагивают океан и одурачивают мир, потом — что они стоят в грязной луже и обманывают самих себя. — Есть покурить? — аккуратно перебивает и мысли, и стихи Серёжа, дождавшись, когда Артём продекламирует последние строчки. — Обычные? Электронка? — уточняет Артём, про себя радуясь, что хоть что-то под запросы Шевелева у него сегодня есть. — Обычные… хватит одной. Серёжа смято улыбается — так, что становится ясно: он хочет, чтобы Артём что-то понял. Артём понимает. Поднимается с дивана, осторожно убирая с себя шевелевские ноги, берёт сигареты и зажигалку с холодного подоконника. Достаёт одну из пачки, передаёт её, мазнув кончиками пальцев по Серёжиной кисти. Наклоняется, чтобы поджечь, на секунду зависает — пламя очерчивает контур шевелевских ресниц — отстраняется. Тянется тонкая струйка дыма. Артём садится обратно. Серёжа делает затяжку и, глядя, как дым поднимается к потолку, усмехается: — Кто любит дым, дым — только уставшие и одинокие. Он передаёт сигарету Артёму — такой эффект прикосновения губ через фильтр — тот тоже затягивается и подхватывает знакомые строчки: — Кто любит дождь, дождь — только те, кто под ним не мокнет. Артём петь совсем не умеет, поэтому просто говорит. Зато Серёжа поёт великолепно — даже а капелла. Его голос глубокий и сильный, а когда нужно — надрывный и пробирающий: — Кто любит сны, сны — те, кто здоровается с рассветом. Кого любишь ты, ты? Расскажи про это. Повисает новое молчание — в мороке прокуренной кухни. Пальцы по очереди касаются друг друга, передавая сигарету, а в голове звенит — то ли от песни, то ли от собственных мыслей, то ли от всего разом. Любая любовная драма преувеличена. И мелкая и неромантичная правда состоит в том, что без неё вполне можно обойтись. Артём отлично знал это как тот, кто эти драмы создавал. Девушки тянулись к Артёму, опустошённые, подсознательно понимая, что дальше ничего не будет. И то ли не хотели признавать, то ли поэтому и тянулись. Когда он переключался на кого-то ещё, они всё ещё писали сообщения, невзначай приходили туда, где его можно встретить, следили в соцсетях. Они знали — каждое такое проявление его отталкивает. Но не могли себе в этом отказать, потому что зависели от своих чувств к нему. Артём ничего не делал с чужой идеей придержать или покорить себя — он лишь сбегал быстрее, меняя варианты. Но они постоянно оказывались до ужаса одинаковыми. Он считал, что вёл себя как мудак — но не как мерзавец. Ничего не обещал, но, видя чужие иллюзии, уже не пытался их развенчивать. Возможно, это было подло. Но его это уже не касалось — ведь для него история закончилась без шанса на перезагрузку. А для многих невзаимность всегда интереснее. Просто никто не хочет себе в этом признаваться — Артём, возможно, тоже. И конечно, однажды карма должна была сработать — он очутился в ситуации, которую создавал сам. В силках, без шанса на хороший финал — а потому в постоянной зависимости от иллюзорного продолжения. Вся поэзия, в сущности, была способностью людей срифмовать из своей жизни грустную романтическую историю — сродни той, что сейчас читал Артём, и слова застревали в горле, противно царапаясь. Так продолжается час, два, три. Артём гладит шевелевские ноги, читает охрипшим голосом, а Шевелев смотрит в потолок, получая чувства на много месяцев вперёд. Артём усмехается: теперь ему будет, что крутить в голове, разбиваясь грустной попсой. Поэтому когда Шевелев неожиданно выдаёт: — Мы могли бы просто уснуть, знаешь. А потом просто проснуться. Делать вместе какие-то дела. Жить. Ты можешь себе это представить? — всё взрывается. Как будто четвёртую стену снесли бульдозером. — Нет, — искренне отвечает Артём. Они — нет. Они не могут просто уснуть и проснуться вместе. Позавтракать. Жить рядом. Но Артём понимал, о чём говорит Серёжа. Это не сложно. Это вообще элементарные действия, доступные большинству. Потому они и ломают мозг: с ними их никогда не случится, чтобы не скомканно и нормально. — Очень легко хотеть то, чего никогда не произойдёт, — Шевелев улыбается, как последний псих. Артём не знает, что он чувствует. Но, наверное, ему больно. — Ты сам понимаешь: если бы это произошло, это бы быстро наскучило. Без преград, без вранья, без чувства, что всё нужно делать украдкой. Это стало бы слишком обычным и нудным по сравнению с тем, что… было. Нельзя, казалось бы, любить ситуацию, а не человека. Нельзя — особенно если эта ситуация мерзкая и мешает. Но у них каким-то образом получалось?.. — Это нужно прекратить. — Нужно, — эхом откликается Серёжа. И его огоньки в глазах меркнут. Пить, курить, торчать — не круто. Не круто спать с женатым мужиком и ждать от него взаимности. Ждать от себя взаимности. Не круто быть рабом этой ситуации. Не круто, что, когда ноги Шевелева наконец соскальзывают с его коленей, Гаусу хочется послать все эти бесполезные и болезненные разговоры к чёрту. Только бы вернуть его на место и решить: будь что будет. Даже зная, что не будет ничего. Время в песочных часах истекло. Осталась горка грязного песка на дне, и она потеряла шанс когда-то ещё оказаться наверху. Было ясно как белый день: эта ночь закончится. Там — помирятся и продолжат делать вид, что всё в порядке. А Артём останется с кучей вариантов, ни один из которых ему по-настоящему не нужен. Это ощущается как поезд, который едет в известном направлении — ты знаешь каждую его остановку, но ты в него больше никогда не сядешь. Потому что тебя там уже никто не ждёт. Реальность стремительно исчезала — в дверном проёме кухни — в коридоре, пока Шевелев натягивал ботинки, путаясь в ногах — в звуке каждого шага. Она шаталась у Артёма перед глазами. Её не было. Всё ещё можно вернуть — ничего возвращать нельзя. И так каждую секунду, до самого момента, когда думать будет уже поздно. Когда желание схватить его исчезнет — когда хватать будет уже некого. А мозг писал каждый момент на невидимую кассету преступно подробно и чётко. Взгляд глаза в глаза — электрический разряд. Дурнота у горла. Терпи-терпи-терпи. — Прощай, Тёма, — Шевелев жалко улыбается, позволяя «Тёме» встрять ножом по самую рукоятку где-то аккурат между гаусовских рёбер. Его полусахарный образ — с гладкой светлой кожей, тонкой, почти прозрачной — и с тоскливой улыбкой начинает рассыпаться на глазах. Артём стоит так, будто его ступни прилипли к полу. Он не позволяет себе объятия — хотя объятие смертельно нужно. Но какая разница, с ним или без него? Теперь-то уж… зачем? Дверь закрывается одновременно с исчезающей тенью — характерно щёлкает — и всё стихает. Остаётся пустая квартира, где по трубам бежит вода, где тихо капает худой кран, где весь подъезд сваливается Артёму на плечи своими невнятными живыми звуками. Остаётся пустая кухня, где только смятая обивка дивана — ещё тёплого — и пара пустых стаканов, которых касались губы. Остаётся предрассветная пасмурная темнота. Остаётся пусто.

Зачем ты врёшь?

Зачем ты жжёшь мои стихи?

И говоришь, что ты уйдёшь.

Ты не простишь мои грехи.

Я сдохну с ними, ну так что ж?

Давай, иди, чего ты ждёшь?

Я не хочу, чтоб ты смотрел

на то, как ты меня убьёшь...