И что?

      Хотелось разрыдаться.       Честно.       Вот прямо сильно, с надрывом и без всякого достоинства: завыть, согнуться, закатиться под ближайший стол и там уже добить себя окончательно, чтобы кислород перекрыло в горле, голова разболелась от рыданий, а слёзы текли горячим потоком, обжигая кожу и напитывая щёки влагой, пока все окружающие неловко обходили бы его стороной, не желая подцепить такое же горе воздушно-капельным путём. Хотелось, чтобы сердце сначала встало в груди, потом заныло от всей этой внутренней, давно проглоченной боли, сделало ещё один героический удар — и он, романтизируя всю свою жизнь, свалился бы на пол некрасиво, но уютно.       Правда, было бы классно.       Найс даже на секунду представил, как трагично это смотрелось бы со стороны: коридор Башни героев — длинный, глянцевый, отвратительно дорогой; панорамные окна во всю стену, за которыми слепит равнодушный город, слишком огромный, чтобы ему было дело хоть до одного человека; свет, бьющий под углом и отражающийся от золотых вставок, полированного паркета, стекла и всего этого чудовищного богатства, будто специально созданного для того, чтобы на его фоне человеческое унижение выглядело особенно изящно.       И вот он — в белом, конечно же, куда без белого, — стоит посреди этого архитектурного самодовольства и чувствует, как внутри всё сминается в маленький, мокрый, жалкий комок. Уже не герой, не «идеальный», не лицо кампании, не двенадцатое место, не красивая картинка для чужих презентаций, а просто… идиот. Причём идиот дорогой, брендированный и, вероятно, налогово выгодный.       Где-то сзади — Джонни; наверняка уже смотрит ему в спину с этим своим выражением осторожной жалости, от которого хочется либо ударить человека, либо немедленно начать рыдать ему в плечо. Джонни вообще умел смотреть так, будто заранее готов вызвать психолога, скорую и пресс-службу одновременно, и от этого собственный липкий позор будто начинал медленно стекать по рукам, забиваться под ногти, капать с пальцев вязкой, невидимой грязью. Перед глазами — закрывшиеся двери лифта, тяжёлые и бесшумные; даже захлопнулись красиво, конечно, потому что в этой башне даже унижение происходило с премиальной шумоизоляцией. Вот здесь — да, именно здесь и нужно падать. Он почти видел это перед собой так ясно, будто уже репетировал: сначала вдох — один прерывистый вдох, не слишком громкий, господи, никакой дешёвой истерики сразу; тут нужен уровень, сдержанность, вся эта эстетика нервного распада. Он должен прозвучать так, будто внутри только что треснуло что-то жизненно важное, а потом можно медленно прижаться плечом к стене. Не рухнуть — это вульгарно, — именно прижаться, словно тело внезапно перестало справляться с собственным весом.       Потом ноги должны чуть подломиться — совсем чуть-чуть, без этого отвратительного театрального «ах» и хватания за сердце. Нет, нужно сделать тонко, так, чтобы всем вокруг стало очевидно: организм просто в какой-то момент отказался участвовать в происходящем и тогда уже — вниз, медленно осесть на пол, ладонь на тёмный паркет… Лучше правой. Или нет, левой. Если правой — лицо будет хуже видно со стороны Джонни; если левой — идеально: корпус чуть развёрнут, профиль в пол-оборота, волосы падают на лицо, скулы ловят свет из панорамного окна. Очень достойно. Почти рекламная кампания депрессии класса люкс.       Мерзость.       Смотреть нужно вниз и не моргать, тогда глаза начнёт жечь, слёзы пойдут быстрее — не только от внутренней катастрофы, но и от банальной сухости, а это практично, эффектно и, что особенно важно, экономит эмоциональный ресурс. Потом пауза. Очень важная пауза: секунд пять, нет, лучше семь, потому что на седьмой Джонни, скорее всего, уже не выдержит. Подойдёт осторожно, присядет рядом, скажет что-нибудь тихое, отвратительно человеческое:       — Найс… ты меня слышишь?       Не отвечать, молчать особенно выразительно, будто мира вокруг больше не существует, будто звук его имени доходит откуда-то из-под воды, из другой жизни, где люди ещё имели силы разговаривать, отвечать, держать лицо и делать вид, что всё нормально.       — Найс?.. — тихо, совсем осторожно.       Ещё лучше, если во второй раз в голосе появится тревога — такая простая, живая тревога человека, который пока ещё не понимает, перед ним просто истеричный придурок или кто-то действительно сейчас развалится на куски прямо у дорогой стены за миллионы; потом можно легонько вздрогнуть, когда Джонни всё-таки опустится рядом и нерешительно коснётся его плеча, но голову поднимать не сразу. Нет, господи, нельзя так торопиться: у любого приличного нервного срыва должен быть ритм. Сначала вдохнуть — слабо, прерывисто, так, будто воздух царапает лёгкие изнутри. Потом моргнуть медленно, устало, дать слезам скатиться по щекам ровными дорожками и ни в коем случае не вытирать — пусть текут, вэтом и есть композиция, — и только потом повернуться к нему, но полностью — чуть-чуть, так, чтобы взгляд оставался расфокусированным, потерянным, будто сознание всё ещё где-то далеко и ему приходится буквально продираться обратно сквозь собственную боль, чтобы понять, кто перед ним сидит.       В глаза не смотреть, нет, это слишком лично, слишком живо. Лучше на губы или ниже — на воротник рубашки, на галстук, на складку пиджака. Человек, поражённый горем, не обязан выдерживать зрительный контакт, особенно если он красивый и страдает. Потом — фраза. Обязательно нужна фраза: что-то тихое, надломленное, такое, чтобы Джонни потом ещё неделю вспоминал её по ночам и чувствовал себя виноватым просто за то, что стоял рядом и дышал без внутреннего коллапса.       «Почему это происходит со мной?»       Нет, слишком банально, будто дешёвый сериал про врачей.       «Смешно, да?.. Я всё ещё думал, что у меня есть предел».       Фу. Перегружено. Как будто слишком старается казаться умным в момент эмоционального разложения. Он мысленно поморщился. Нужно что-то проще, что-то, что ударит прямо под рёбра.       «Это пиздец, Джонни. Это просто пиздец…»       О, боже.       Вот это уже отвратительно хорошо: почти слишком хорошо, жалко, очень жалко, практически манипуляция в чистом виде, но зато как работает. Он прямо видел это перед собой: Джонни растеряется моментально, глаза расширятся, лицо поплывёт этой ужасной смесью сочувствия и паники, когда человек внезапно понимает, что от него сейчас зависит чужая психика.       Он, конечно, начнёт мямлить что-нибудь.       — Нет, что ты такое говоришь?.. Найс, господи…       И вот тогда — идеально. Тогда можно будет наконец разрыдаться по-настоящему: громко, некрасиво, с этим ужасным сдавленным звуком, когда слёзы уже не текут, а рвутся наружу всем телом — вместе с воздухом, с судорогой в груди, с болью в челюсти от попыток держаться. Позволить ему притянуть себя в объятия, сначала чуть сопротивляясь — чисто символически, не потому, что не хочется, (хочется ещё как), но драма требует последнего рубежа.       — Не надо, я в порядке… — обязательно шёпотом.       А потом всё-таки сдаться: уткнуться лицом куда-нибудь ему в плечо, в ткань футболки, пахнущую дорогим кондиционером для белья и теплом, вцепиться пальцами так сильно, чтобы костяшки побелели, и выть уже по-настоящему, как человек, которого только что переехало всё сразу: Тримен, Шан, собственная карьера, мать, балет, рейтинги, собственная башка и весь этот отполированный глянцевый мир, где даже нервный срыв обязан красиво ложиться в кадр.       Он почти чувствовал это: как дрожат плечи, перехватывает горло, как Джонни гладит его по спине неловко и растерянно, будто пытается успокоить не человека, а животное, попавшее под машину.       — Эй… всё-всё, тише…       Хотя ничего не «всё», конечно. Вообще ничего; может, он бы даже начал оправдываться, потому что люди почему-то всегда начинают оправдываться рядом с чужим отчаянием, словно им становится стыдно за сам факт собственного благополучия. А потом кто-нибудь из персонала обязательно выглянул бы из-за угла — кто-нибудь из персонала Башни, уборщик или один из этих бесконечных менеджеров в одинаковых костюмах, пахнущих кофе и дедлайнами, — увидел бы героя с двенадцатого места, размазанного по полу в чужих объятиях, белые волосы, дрожащие плечи, руку, вцепившуюся в чужую футболку, и тут же исчез бы обратно. Не потому что тактичен, разумеется, а потому что такие сцены люди обожают пережёвывать потом, в безопасности. Через час об этом знали бы уже человек десять, через два — полбашни, а к вечеру кто-нибудь обязательно сказал бы с преувеличенно печальным лицом:       — Бедный Найс… я всегда чувствовал, что с ним что-то не так.       Идеально, просто великолепно. Полноценный маленький спектакль о человеческом унижении, поставленный в коридоре Башни героев при участии истерички, свидетеля и дорогого паркета.       А потом он бы—       — Что такое, детка?       Он вздрогнул — не от нерешительной ладони Джонни на плече и долгожданной возможности наконец красиво развалиться в чьих-то руках и превратиться в трагическую инсталляцию, а от этого голоса: до боли знакомого, невыносимого, раздавшегося у него за спиной… Не Джонни, к сожалению. У Джонни, как давно выяснилось, хотя бы хватало чувства такта держать рот закрытым, когда рядом кто-то явно балансировал между «сейчас убью себя» и «сейчас убью кого-нибудь». Более того, Джонни исчез, и Найс только сейчас понял это: коридор за спиной был пуст, дверь в соседний сектор уже закрылась — быстро, почти трусливо, будто кто-то буквально дёрнул его внутрь за шиворот, спасая от чужого эмоционального взрыва.       Наверняка Куин — конечно, кому ещё могло прийти в голову, что влезать в конфликт ради такого выблядка, как он — не лучшая идея дня; Найс даже не обернулся сразу. Так и стоял с полуразвёрнутым корпусом, чувствуя, как вся тщательно выстроенная внутренняя сцена красивого падения с треском рушится у него под ногами. Панорамные окна были на месте, золотые вставки — на месте, дорогой паркет, трагический свет и идеальный ракурс для нервного срыва тоже никуда не делись; всё было ровно таким, каким должно было быть, но вместо заботливого свидетеля, которому можно было бы упасть в объятия и эстетично погибнуть морально, за спиной стоял Драгон Бой. Разумеется.       Он стоял у стены, скрестив руки на груди, с той ядовитой ухмылкой, будто уже мысленно успел растащить его на части, обсосать, высмеять и прикинуть, кому именно потом будет особенно вкусно пересказывать эту сцену. Куртка на нём была распахнута, будто ему принципиально хотелось показать всему миру собственное пренебрежение к холоду; волосы — нарочито растрёпанные, слишком старательно небрежные, подбородок задран ровно настолько, чтобы выглядеть не уверенным в себе, а дешёво наглым. И во всём его облике было что-то утомительно подростковое: показная расслабленность человека, который так отчаянно пытается доказать окружающим, что его не задевает вообще ничего, что в итоге начинает выглядеть так, будто его задевает абсолютно всё.       — Ты чего такой убитый? — протянул он, чуть наклоняя голову набок и разглядывая Найса с ленивым удовольствием. — Шан отругал? Ай-ай-ай. Наш идеальный герой получил по красивой заднице?       Найс только медленно перевёл дыхание — один раз, потом ещё, почти отчаянно сдерживая себя от желания развернуться и впечатать его рожей в сияющую золотую стену. Мысль, честно говоря, была настолько соблазнительной, что у него даже пальцы на секунду дрогнули. Ему всегда, еще до всей той ситуации со Смайлом, хотелось сделать с Драгоном что-то ужасно, жестокое, натянуть его еблище на глобус и тонкой иголкой выцарапать у него на лбу «урод» в качества клейма; но драка сейчас была бы катастрофически тупой идеей.       Во-первых, камеры. Эти чёртовы камеры были здесь повсюду: прятались в углах, поблёскивали под потолком, смотрели без устали и превращали любое чужое унижение в потенциальный внутренний отчёт, штраф или слив в прессу. Во-вторых, Тримен, которые только что выставили ему счёт за «репутационные убытки» с таким выражением, будто Найс лично поджёг им офис и насрал в переговорной. А в-третьих… он просто устал. Настолько устал, что даже злость больше не приходила нормальным, живым огнём. Она не вспыхивала внутри яростью, не подталкивала к движению, не заставляла кровь кипеть; вместо этого где-то на дне груди медленно тянулся ржавый скрежет — тяжёлый, вязкий, будто внутри него проворачивали старый металлический механизм, давно заросший грязью и ненавистью.       Поэтому он только отвернулся, чувствуя, как окончательно теряет остатки желания разрыдаться красиво и трагично. После появления Драгона сама идея эстетичного нервного срыва начинала казаться особенно жалкой.       — Слушай, — он весело фыркнул, отлепляясь от стены и медленно шаркая в его сторону с этой раздражающей развязностью. — Ты никогда не думал завести онлик, а?       Найс прикрыл глаза. Господи, блядь.       — Я почти уверен, это принесло бы тебе куда больше популярности, а? Серьёзно, у тебя же буквально лицо для этого. Выложил бы пару фоток с томным взглядом, посидел бы в своих белых тряпках перед камерой — и всё, интернет лёг. Может, Тримен даже перестали бы делать вид, что ты герой, и начали бы зарабатывать на тебе нормально.       Он наконец повернул голову — быстро, коротко, просто окинул его взглядом, чтобы убедиться, что сказанное ему не послышалось. Драгон же расплылся только шире, будто поймал именно ту реакцию, на которую рассчитывал с самого начала.       — А что? С Тримен проблемы, да? — протянул он. — Да-а, с Тримен большие проблемы.       Найс ничего не ответил. Не из достоинства — для достоинства нужен был хоть какой-то внутренний ресурс, а внутри у него сейчас оставалась только вязкая усталость и желание, чтобы весь мир хотя бы ненадолго заткнулся. Скорее это было чистое, тупое упрямство: если он откроет рот, то скажет либо что-то слишком грубое, либо всё-таки врежет ему, а ни один из вариантов не выглядел особенно перспективным в коридоре, напичканном камерами; поэтому он лишь достал телефон из кармана, просто чтобы хоть чем-то занять руки и не чувствовать, как пальцы начинают дрожать от накопившегося напряжения за весь этот ебаный день. Экран вспыхнул в ладони холодным светом, высветив время — еще только пять. Значит, если выйти сейчас, не задерживаться и не позволить никому ещё остановить его очередным «разговором», то он вполне успеет добраться домой к ужину, к Ли, даже если тот задержится на работе — а он наверняка задержится, потому что ФОМО, отчёты, бесконечные таблицы и эта его привычка сидеть над задачами до состояния полуживого человека, — всё равно нужно домой. Можно написать ему короткое: «я еду», можно даже ничего не объяснять сразу. Просто приехать, снять обувь в прихожей, почувствовать как тепло в квартире после промозглой улицы, запах кофе или чего-нибудь сладкого, что Ли опять купил по дороге, пройти в гостиную и молча залезть к нему под бок, уткнувшись лицом куда-нибудь в плечо или грудь. Он бы спросил, как прошел его день, Ли бы ответил что-то простое, скучно-офисное, провел бы горячей ладонью по его спине, а там уже можно и разрыдаться — не красиво, не театрально, не как в его идиотских мысленных постановках с золотыми стенами и трагическим светом, а по-настоящему. Сдавленно, устало, с опухшим лицом и сбившимся дыханием, позволяя себе наконец перестать выглядеть так, будто в состоянии всё контролировать; на руках у любимого человека, который терпит его истерики, тревогу, срывы, бессонницу и весь этот бесконечный эмоциональный мусор уже который год подряд и почему-то до сих пор не угрожает расставанием.       Эта мысль оказалась такой простой и одновременно такой невыносимо тёплой, что внутри что-то болезненно дрогнуло.       Особенно после того, как Башня изрыгнула его с разочарованным матом Комиссии после недавней выходки.       — Эй.       Он дёрнулся. Не сильно, но тело среагировало раньше головы: плечо само ушло назад в момент, когда пальцы Драгона вцепились в край его плаща и резко дёрнули к себе этим неприятным, слишком хозяйским движением. Ответ вышел почти рефлекторным, без всякой эмоции: локоть назад, кисть провернуть, короткое движение — и чужая рука уже не держит ткань, а бесполезно висит в нескольких сантиметрах от него.       Нашелся блядь, ебаный умник со своим очередным поводком.       — Я с тобой разговариваю, если ты не заметил, — сказал Драгон.       От него тянуло мятной жвачкой, дешёвым дымным парфюмом и чем-то ещё — этим специфическим запахом ублюдка, который слишком любит вторгаться в чужое пространство да еще и чувствует себя там прекрасно. Улыбался он тоже мерзко: не широко, не откровенно издевательски, а с тем ленивым самодовольством, будто заранее уверен, что любая реакция сыграет ему на руку:       Ударишь его? Прекрасно. Сорвёшься? Ещё лучше. Промолчишь? Значит, можно продолжать давить дальше… Маленький злой хуесос.       — Меня не волнует, — выдал он в конце концов без всякой эмоции.       — Нет? А меня очень даже.       Он сместился на полшага в сторону, лениво, почти играючи. Путь к лифтам он не перекрывал полностью — не настолько идиот, всё-таки камеры действуют на всех, — однако встал ровно так, чтобы пройти мимо, не задев его плечом, стало почти невозможно.       — Я думаю, многим было бы интересно посмотреть на щель у подстилки Икса, честно, — продолжил он. — Я бы даже не жадничал, солнышко. Как думаешь, пять долларов за подписку нормально? Или ты у нас элитный контент, и надо сразу четырнадцать?       Найс даже не моргнул. Конечно, не «что случилось?», не «ты в порядке?» и даже не обычная человеческая попытка задеть побольнее из личной неприязни — зачем? Драгон полез сразу туда, где грязнее всего: в тело, в секс, в слухи, в унижение, которое можно сделать публичным и смешным, в попытку превратить его в вещь, в объект, который можно обсудить, купить, открыть по подписке, переслать друзьям со смешком и ткнуть пальцем, мол, смотрите, вот оно! Вот для чего этот бесполезный кретин вообще нужен! Он почти почувствовал собственную усталость физически — тяжёлой вязью под кожей, в плечах, в челюсти, в горле. Словно весь этот день, весь этот чёртов год, вся его чертова жизнь снова сжалась до одной простой и до боли знакомой мысли: есть ещё один способ, ты знаешь и он самый интересный.       Настолько интересный, что не так давно его соскребали с асфальта, вместе с кусками черепа и мозгами, что рассыпались рыхлой кашицей по тротуару, а сейчас он стоял здесь и всего три придурка в этом мире знали, что с ним произошло. Смайлик клоуна, крошка — мир поистине удивителен.       — Отвали, Драгон, — произнёс он совершенно уныло, делая шаг в сторону от него. — Я не в настроении.       — Кого ебёт твоё настроение?       Драгон фыркнул и снова подался ближе, так лениво и нагло, будто был уверен, что чужие границы существуют исключительно для того, чтобы их трогать грязными руками. Его ладонь опять дёрнулась вперёд — то ли к плащу, то ли к плечу, то ли просто в попытке проверить, отступит ли Найс ещё раз. Найс лишь машинально шагнул назад, и каблук слабо скользнул по гладкому паркету.       — Да брось, все же в курсе, что он тебя трахает.       Найс посмотрел на него с почти усталой брезгливостью.       — И что?       Это «и что» прозвучало неожиданно ровно. Без истерики или возмущения, — Драгон даже замялся на секунду — совсем чуть-чуть, но Найс заметил.       — Значит, ты видел его без всего этого белого говна, — продолжил онуже тише, и в голосе его появилось что-то особенно мерзкое: то возбуждённое любопытство человека, который пытается подцепить чужую тайну ногтем и вытащить наружу вместе с мясом и гноем. — Видел его рожу без камер, слышал голос без фильтров, всё такое… Значит, в реальной жизни он действительно хорош, раз ты выбираешь садиться на его член.       На это… по-хорошему, стоило бы промолчать, да. Закатить глаза или усмехнуться, развернуться и уйти, оставив его захлёбываться собственной пошлостью посреди этого дорогого блестящего коридора, но ответ сорвался раньше, чем Найс успел его остановить:       — У тебя какой-то нездоровый фикс на членах и дырках, Драгон, — произнёс он почти спокойно, медленно окидывая его взглядом с головы до ног, настолько откровенно оценивающим и липким, что тот наверняка почувствовал это кожей. — Тебе бы подумать об этом на досуге, или хотя бы честно спросить себя, почему тебя так волнует, кого и как трахают другие мужики.       На несколько секунд между ними повисла тишина.       Не абсолютная — где-то за стеной продолжала гудеть вентиляция, вдалеке хлопнула дверь, возле лифтов коротко пискнула панель доступа, — но здесь, между ними, воздух вдруг стал плотным и неприятным.       Драгон медленно растянул губы в ухмылке.       — О-о, — протянул он с ленивым удовольствием. — У нас зубки прорезались.       — У меня терпение кончилось.       — Да неужели? — он хмыкнул и снова наклонился ближе, так, будто пытался заглянуть ему прямо под кожу. — И что ты сделаешь? Побежишь жаловаться своему любимому мальчику? Или разрыдаешься прямо здесь? Ты вроде уже был на полпути.       Можно было бы просто оставить всё это позади: золотые стены, мерзкую ухмылку Драгона, собственную усталость, которая липла к коже хуже пота после бессонной ночи, но в следующую секунду пальцы Драгона снова вцепились в край его белого плаща — в этот раз резко, гадко, именно в тот декоративный кусок ткани, который в Тримен обожали демонстрировать на съёмках как главный символ его «образа». Вся эта лёгкость, воздушность, ебучий узнаваемый силуэт; ткань дёрнулась назад, натянулась между ними, и Найса повело следом прежде, чем он успел нормально переставить ногу.       Каблук снова скользнул по гладкому паркету, плечо резко дёрнулось назад, тело на секунду потеряло равновесие, и его едва не швырнуло вперёд самым отвратительным образом — не в красивое трагическое падение, которое можно было бы хотя бы эстетично ненавидеть, а в обычное, унизительное заваливание мешком на дорогой пол.       — Ну подожди, — усмехнулся Драгон. — Мы же разговариваем. По-моему, для такой ханжи, как ты, довольно невежливо уходить, оставляя диалог незаконченным.       Найс сначала посмотрел на его руку — на пальцы, всё ещё сжимавшие белую ткань, — а потом медленно поднял взгляд на его рожу.       — Отпусти.       — Нет. Нет, серьёзно, — Драгон только сильнее намотал ткань на кулак, притягивая его ещё на пару сантиметров ближе. — Ты же в курсе, что начальство хочет от него избавиться. Комиссия хочет от него избавиться. Все хотят. И тут ты, — продолжил он, наклоняясь ближе. — Прекрасно понимаешь, что мог бы однажды ночью просто перерезать ему глотку, получить уважение всей этой спаржи и стать для них хорошим мальчиком, а вместо этого сидишь и пускаешь на него свои розовые сопли. Неужели Тримен не готовы заплатить тебе щедрую комиссию за его жизнь?       Найс моргнул.       А потом его губы сами собой растянулись в кривой, почти изумлённой улыбке.       Не потому что это смешно — господи, нет. Скорее потому, что мозг, зажатый между усталостью, раздражением и этим мерзким кулаком, всё ещё сжимавшим белую ткань его плаща, на секунду просто перестал воспринимать происходящее как настоящий разговор. Перед ним стоял взрослый «человек» — ох. Герой, лицо агентства, чёрт знает кто ещё по всей этой иерархии конченных ублюдков, — держал его за одежду посреди коридора Башни героев и рассуждал о чужом убийстве голосом дешёвого провокатора с форума. И самое отвратительное заключалось в том, что во всём этом даже не было никакого особенного зла: ни великого замысла, ни сложной, изощрённой жестокости, ни даже нормального психологического удара, от которого можно было бы хотя бы честно пошатнуться. Нет…       Драгону просто было нечем заняться.       Это происходило с ним постоянно, с почти унылой регулярностью — как дурная привычка, хронический зуд или очередной идиотский способ убедиться, что мир всё ещё реагирует, если достаточно сильно ткнуть в него пальцем. Сегодня объектом оказался Найс; завтра на его месте может быть Джонни, если не успеет вовремя свернуть в другой коридор или посмотрит недостаточно уверенно; через неделю — Луна, если Драгон поймает её одну и решит, что у неё слишком спокойное лицо, которое срочно нужно испортить. Иногда доставалось Циан — реже, но бывало и такое. Чаще же это вообще был «кто угодно» по их внутреннему списку: случайный сотрудник, стажёр, герой помладше, любой несчастный и недостаточный человек, оказавшийся в пределах досягаемости его языка. Да и набор всегда оставался примерно одинаковым: кто кого трахает, кто под кого ложится, кто чей любимчик, кто через кого получил место в рейтинге, кто чья дырка и кто чья подстилка, — словно у него внутри существовал один-единственный механизм унижения, застрявший на теме секса и власти, и ничего другого он попросту не умел. И самое забавное, что Драгону это всё казалось ужасно унизительным.       Он, очевидно, до сих пор искренне верил, что если достаточно раз назвать человека шлюхой, дыркой или подстилкой, тот обязательно сломается: покраснеет, дёрнется, опустит глаза, потеряет лицо. Как будто весь мир всё ещё существовал где-то на уровне школьной раздевалки, где самое страшное оружие — громко крикнуть «кто сосал» и посмотреть, кто первым начнёт оправдываться.       И это было почти смешно, особенно сейчас, когда в интернете происходят вещи и похуже. Найсу самому, кажется, угрожали изнасилованием как минимум раз пять за последний год — не завуалированно, не в формате мерзких намёков, а прямым текстом: с подробностями, описаниями, геолокационными подсказками и фотографиями дверей, которые «очень похожи на твою, кстати». Луну растаскивали по дипфейкам, приклеивая её лицо к чужим голым телам в самых унизительных позах, обязательно добавляя огромный чёрный член и соответствующие хештеги, потому что фантазия у интернет-уродов обычно развивалась примерно на уровне плесени в ванной. Про Боува писали, что её «надо проучить», про Куин — что ей «просто нужен нормальный мужик», про Смайла — что он, конечно, святой и весь такой правильный, но «интересно, какой он в постели, когда перестаёт улыбаться».       Герои сталкивались с этим дерьмом постоянно, каждый день — господи, — и большинство просто научилось делать вид, что ничего не замечает, потому что если начать воспринимать всё это всерьёз, то с ума можно было сойти удивительно быстро и удивительно некрасиво, как это уже было однажды.       Так что проблема Драгона заключалась даже не в том, что он говорил что-то принципиально новое. Господи, нет. Люди вроде него вообще редко способны придумать что-то новое — они просто бесконечно пережёвывают один и тот же набор грязных слов, меняя интонацию и надеясь, что в этот раз попадут глубже. Настоящая проблема Драгона была в другом: физически он действительно мог быть опасен. Высокий, сильный, быстрый, с этим вечным животным напором, от которого многие автоматически делали шаг назад ещё до того, как успевали подумать. В нём было что-то… от дворового пса. Ебаной бешеной псины (прости, Аху), привыкшей проламываться вперёд за счёт одной только уверенности в собственной агрессии, но вот стоило делу дойти до слов — до попыток унизить, задавить, психологически продавить человека, — и вся эта угроза мгновенно начинала трещать по швам.       Он не был ни хищником, ни манипулятором, ни тем более каким-нибудь пугающе умным моральным садистом, каким, вероятно, сам себя представлял. Пф, Драгон был обычным мерзким шутником. Из тех, кто повторяет шутки про онлик с таким видом, будто узнал о существовании сайта сорок минут назад и теперь страшно гордится собственным словарным запасом.       И всё это было бы почти безобидно в своей убогости, если бы в его словах не чувствовалось что-то личное — не острое даже, а липкое, неприятно тёплое, будто Драгон не просто хватал первое попавшееся оскорбление, чтобы скоротать вечер, а возвращался к одной и той же мысли снова и снова, слишком часто прокручивая её у себя в голове. Все эти его «дырки», «щели», «подстилки» и прочие вариации на тему чужого тела звучали так, словно он сам цеплялся за них языком с каким-то болезненным интересом, одновременно заводясь и тут же начиная ненавидеть себя за это.       Найс почти видел этот механизм изнутри. То, как Драгон отчаянно хотел его смутить, хотел поймать тот самый момент, в котором Найс дёрнется, покраснеет, опустит глаза, начнёт оправдываться или хотя бы неловко отступит. Ему нужен был этот миг превращения: когда красивый белый герой, собранный из рекламного света, дорогой ткани и тщательно выстроенного образа, внезапно становится просто человеком в теле, которое можно обсудить, облизать взглядом или испачкать словом.       Только вот проблема заключалась в том, что после балетной школы подобные вещи переставали работать так, как хотелось людям вроде Драгона. Когда твоё тело перестаёт принадлежать тебе ещё в детстве, когда оно превращается не в «я», а в бесконечный список чужих замечаний и претензий — жирные ляжки, недостаточная выворотность, рыхлый живот, слишком мягкая линия рук, тяжёлый вес, плохой подъём стопы, слишком мальчик, слишком девочка, слишком взрослое бедро, слишком широкая талия, слишком всё подряд, — ты довольно быстро понимаешь, что слова иногда режут куда глубже, чем чужие руки. Особенно когда взрослые люди начинают обсуждать каждый сантиметр твоего тела с тем деловитым вниманием, с каким выбирают мясо на рынке, щупая и хватая тебя перед зеркалом, на глазах всех остальных. Тогда тело перестаёт быть домом и становится общей территорией — местом, куда всем почему-то разрешено тыкать пальцами. А если к этому в какой-то момент добавляются ещё и мерзкие взрослые шуточки о том, как «милому мальчику» стоит быть посговорчивее, почаще хлопать ресницами и открывать рот пошире, потому что у какого-нибудь дяди очень большой кошелёк и очень плохие намерения… То вся эта лексика про члены, дырки, рты, задницы и «сколько ты стоишь» довольно быстро перестаёт звучать как великий кошмар.       Она не становится нормальной и не перестаёт быть мерзкой, но теряет ту разрушительную силу, на которую рассчитывают идиоты вроде Драгона. Со временем подобные слова начинают вызывать не ужас, а усталость — почти такую же тупую и вязкую, как комментарии очередного уебана, искренне уверенного, что он только что изобрёл унижение, назвав тебя шлюхой.       Драгон этого, конечно, не понимал. Да и мало кто вообще мог бы понять: не каждому в жизни выпадает возможность выучить такое количество синонимов к словам «член» и «анус» в настолько разнообразных и отвратительных контекстах, что спустя годы всё это начинает вызывать только одно чувство — вязкое, тупое уныние, как от пережёванной жвачки, которую жалко выкинуть и которая уже трижды побывала на столе.       Найс опустил взгляд на кулак Драгона, всё ещё сжимавший белую ткань. Скользнул взглядом выше: по его лицу, растянутым в ухмылке губам, с каждой секундой он становился всё ближе и ближе, и вот уже его дыхание касается рта…       По правде, Драгон был пидором.       Не в том бодром, почти корпоративном смысле, в котором половина рейтинга уже давно перестала притворяться, что понимает, где заканчивается «нормальность» и начинается всё остальное. Не, Драгон был именно тем самым стыдливым, злым, гниющим изнутри пидором, который способен ударить не потому, что его задели, а потому что в чужом лице внезапно увидел собственный маленький, тщательно запрятанный грязный секретик. И желание у него было настоящее. Не на уровне дешёвых подколов, не в формате этих убогих «дырка» и «подстилка», которыми он так старательно размахивал, как ребёнок новой игрушкой. Это было видно слишком давно и слишком отчётливо, чтобы можно было списать всё на тупость или привычку. Уж так вышло, что Найс не был единственным человеком в башне, но почему-то именно к нему Драгон возвращался снова и снова.       Куин он не трогал так — да, мог съязвить, мог позволить себе лишнее слово, но не это. Не с такой настойчивостью, не с этой липкой одержимостью. И дело было не только в том, что она занимала второе место в рейтинге, а Драгон, при всей своей наглости, всё-таки не был самоубийцей. С Циан он был ещё осторожнее: редкие выпады, обрамлённые тем самым мерзким «уважением», которое трусы так любят выдавать за здравый смысл. Джонни доставались максимум шутки про задницу — тупые, грязные, но быстро сдувающиеся, потому что Джонни умел смотреть так, что рядом с ним любое хамство начинало чувствовать себя неуместным, почти глупым.       А вот Найс был идеальной мишенью — главной звездой этого затянувшегося, дешёвого карнавала.       Ему доставалось всё: «дырка», «щель», «подстилка», «жопа рейтинга», «блондиночка Икса» — бесконечный поток вариаций на тему того, кто его, как, когда и сколько раз. И дело было даже не в самих словах: они давно потеряли остроту и стёрлись до состояния фонового шума. Проблема была в том, как Драгон их произносил. В его голосе каждый раз проскальзывало что-то слишком личное, тёплое и злое, будто он не просто пытался задеть, а проговаривал вслух то, что слишком часто прокручивал у себя в голове. И вот это было по-настоящему интересным, потому что Драгон не был просто пидором — да ладно, кого бы это удивило, когда тут половина башни долбится (или долбит) в жопу с другими мужиками? Он сам пидор — похуй.       Но Драгон ревновал.       И это чувствовалось почти физически: в том, как у него менялось выражение лица, стоило разговору коснуться Икса; в том, как напрягались пальцы, как двигалась челюсть под кожей, как взгляд становился тяжелее и гуще, будто его самого начинало душить изнутри. Стоило ему только представить, что Герой Икс — весь этот сияющий, недостижимый идеальный мужчина, ТОП-1 рейтинга — касается Найса, как глаза у него начинали темнеть. В них появлялось что-то почти болезненное, почти ненавидящее, направленное не столько на самого Найса, сколько на факт чужой близости, на чужое право быть рядом. Его буквально передергивало, стоило Найсу не вовремя ответить на звонок, чуть отойти в сторону и протянуть в трубку это ленивое, почти рассеянное, но совершенно настоящее:       — Да, любимый?       Драгон слышал, слышал — и почти шипел. Не громко, не демонстративно, но достаточно, чтобы это ощущалось в воздухе, как запах чего-то горелого. Потому что это слово — «любимый» — не предназначалось ему; потому что его голос, мягкий, ленивый, чуть тёплый на концах фраз, он тоже не получал; потому что кто-то другой мог позвонить — и его не посылали к чёрту в первые три секунды; потому что кто-то другой имел доступ к тому, что Найс почти никогда не показывал остальным. И этот кто-то — чёртов Икс — мог быть не просто рядом, а внутри всей этой закрытой, колючей, раздражающе красивой системы, к которой Драгон мог только липнуть снаружи, пачкая её словами и злясь на то, что она не поддаётся.       Драгон просто мечтал поменяться с Ли местами хотя бы на одну ночь. Это читалось в нём слишком легко — в том, как жадно у него дёргалась челюсть при любом упоминании Икса, как темнел взгляд, как он цеплялся за Найса с этой почти болезненной смесью презрения и нездорового любопытства. Будто если достаточно долго крутиться рядом, громко шутить про чужие члены, дырки и то, кто кого трахает, то однажды можно будет каким-то образом пролезть внутрь чужой жизни и занять там место, которое тебе никогда не принадлежало.       Найс машинально опустил взгляд на телефон, когда по руке прошла легкая вибрация. Экран мигнул в ладони — Ли что-то ответил, — и Найс даже не успел прочитать сообщение полностью, только увидел имя в верхней строке: это короткое, родное, почти болезненно успокаивающее «Ли», от которого внутри на секунду стало тише, будто кто-то приоткрыл дверь в нормальный мир, где существуют кухни, тёплый свет, чужие руки на талии и спокойное «ты доехал?» вместо всей этой вони вокруг. И именно в этот момент Драгон снова дёрнул его на себя — уже жёстче, сильнее, так, что они едва не столкнулись телами. Телефон выскользнул из пальцев и глухо ударился о паркет; звук получился удивительно тихим для того, как резко сердце ухнуло куда-то вниз. Рука Драгона легла ему на шею. Не сжимая, не настолько тупо, чтобы делать это при камерах посреди коридора, но достаточно уверенно и грязно, чтобы внутри всё неприятно свернулось. Он горячо уперся под челюсть, большой палец скользнул слишком близко к горлу, и от этого жеста веяло не силой даже, а отвратительным желанием почувствовать контроль хотя бы над чем-то.       Золотая вставка в стене холодно впилась между лопаток и он дёрнулся скорее от отвращения, чем от страха.       — Нет, к чёрту его, — произнёс Драгон тихо, наклоняясь ближе. — Говори со мной.       Разница в росте между ними была смехотворной — пара сантиметров, может, три, если Драгон особенно старательно расправит плечи и вытягинет шею, пытаясь казаться больше, но комплексовал он по этому поводу так отчаянно, будто речь шла о полуметре: постоянно пытался нависнуть, задавить собой пространство, заставить Найса смотреть снизу вверх, словно это что-то доказывало. В обычное время это выглядело почти жалко, а уж сейчас то, — после всего пережитого говна, суицида, потерянного времени, и слишком большого количества перекроенной реальности из-за щелчков — так и подавно. Просто теперь это ещё и раздражало.       — Знаешь, — Драгон наклонился совсем близко, и запах мятной никотиновой жвачки, смешанный с дешёвым дымным парфюмом, ударил прямо в лицо. — Мы могли бы заключить сделку.       — Правда? — Найс поднял на него взгляд и чуть невинно вскинул брови. Голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Какая честь…       — Да, детка. Ты убьёшь Икса, — произнёс он почти буднично, будто предлагал украсть бутылку или слить компромат на бывших. — Ночью, окей? Тихо перережешь ему глотку, можешь даже сделать это максимально гуманно, я не запрещаю, — как великодушно, — устало подумал Найс, машинально отводя взгляд к телефону, где экран всё ещё светился на полу сообщением от Ли. — Потом я стану новым Иксом, — он сказал это с такой жадной уверенностью, будто давно репетировал эту мысль у себя в голове. — И, так и быть, продолжу традицию трахать дырку ТОП-1 рейтинга.       Найс моргнул. Целых два раза, прежде чем осознал весь масштаб только что сказанного бреда. Господи, вся эта влажную уверенность, этот почти детский, уродливый голод человека, который как будто искренне не понимает, насколько же жалко и завистливо он звучит в таком-то месте. Вся эта фантазия, в которой всё оказывалось до смешного простым: убить недостижимого мужчину, занять его место, забрать его статус, силу, жизнь, любовника — а потом превратить всё это в дешёвую шутку, лишь бы никогда вслух не признаться, насколько глубоко внутри тебя всё давно уже сгнило от зависти; он чуть склонил голову набок, и в его лице вдруг появилось что-то почти ласковое — та самая опасная мягкость, которая иногда возникала у него перед тем, как он говорил особенно гадкие вещи. Он посмотрел на Драгона снизу вверх, сквозь растрепавшуюся светлую чёлку, а потом почти интимно, почти доверительно прошептал ему прямо в губы:       — А кто сказал, что ты станешь Иксом, если им стану я? — Драгон замер. Всего на секунду, но Найс всё равно успел увидеть, как в его глазах что-то дёрнулось. — Ведь убью его я, а не ты.       Его самого передёрнуло от собственных слов — не из-за смысла даже, а от того, как легко они прозвучали. Рот Драгона же расползся шире, и в этой улыбке было что-то почти влажное от возбуждения.       — Но ты согласен, да? — проговорил он с неприятным придыханием, наклоняясь ещё ближе. — Вот видишь, а я знал, что мозги у тебя всё-таки есть. Просто их надо правильно стимулировать.       Его губы мазнули по щеке — едва ощутимо, почти как случайность, но от этого прикосновения внутри стало так холодно, что захотелось немедленно содрать с себя кожу. Он лишь медленно повернул голову чуть в сторону, не разрывая зрительного контакта — губы скользнули мимо уголка рта, и он увидел, как Драгон принимает это движение за что-то своё, за игру, за приглашение продолжать.       — Поверь мне, — усмехнулся он, и голос у него стал ниже. — Такой член ты в своих маленьких ручках ещё не держал.       Господи, блядь…       Иногда ему совершенно искренне казалось, что Драгон и был одним из тех ублюдков, которые по ночам строчат всё это интернетное говно, а потом дрочат на собственные фантазии с таким усердием, будто выполняют важную государственную миссию. Может, именно он сидел где-нибудь в три часа ночи перед монитором — красный от возбуждения и ненависти одновременно — и писал очередной фанфик с пейрингом Драгон/Найс, рейтингом NC-21, метками «насилие», «принуждение», «игрушки» и прочим мусором, который Рек потом с истерическим визгом скидывал ему в личку, с подписью: «ААХАХАХАХАХАХАХАХАХА». Иначе Найс просто не понимал, откуда в человеке может быть столько пафоса и такая трогательная уверенность, будто его маленький бледный венозный член действительно представляет для кого-то интерес.       Он посмотрел на Драгона почти с искренним утомлением.       — Ты же в курсе, что прямо сейчас звучишь как придурок, который пишет фанфики сам про себя?..       Улыбка напротив едва заметно дёрнулась.       — Что?       — Ну знаешь, такие очень подробные, очень плохие фанфики, где у главного героя обязательно «огромный мощный член», а второй персонаж «не выдерживает и стонет» уже на третьем абзаце, — Найс медленно моргнул, лениво, почти сонно, хотя внутри всё стояло натянутой струной. — И ещё авторская пометка в начале: «пожалуйста, поверьте мне, что я очень горячий». Хотя нет, подожди, — перебил он самого себя с той же ленивой, почти ласковой интонацией. — Там обязательно должно быть что-нибудь совсем отчаянное. Что-нибудь вроде: «его член был настолько огромным, что не помещался у него в руках».       После этого тишина между ними наконец стала по-настоящему плотной. Где-то в глубине коридора снова коротко пискнул лифт. За панорамными окнами город продолжал сиять так, будто в мире вообще не существовало людей, способных стоять посреди дорогого коридора и мериться друг с другом внутренними гнилыми комплексами. Экран телефона, валявшегося на полу возле стены, медленно погас, и от этого почему-то стало особенно мерзко — словно вместе со светом исчезло что-то нормальное и человеческое.       Лицо Драгона темнело прямо у него на глазах. Сначала дёрнулась челюсть, потом медленно сощурились глаза, а улыбка начала расползаться в перекошенную, злую линию, за которой уже плохо пряталось желание ударить.       — Осторожнее, — произнёс он очень тихо.       — Это ты осторожнее, — ответил Найс. — У тебя рука на моей шее, мой телефон валяется на полу, а камеры висят буквально по углам. Ты серьёзно хочешь проверить, что будет, если я сейчас начну орать?       — Не начнёшь.       — Нет, — легко согласился он. — Не начну. Потому что тогда сюда сбегутся охранники, потом подтянется Комиссия, затем Тримен, потом твои юристы, — они вообще есть? —мои юристы. И всё это превратится в очередной унылый отчёт о «конфликте между героями на фоне эмоционального напряжения». Мне даже формулировку придумывать не надо, они её наверняка уже сто раз использовали для таких как ты, — улыбнувшись, он чуть склонил голову. — Но я могу сделать проще.       — Проще?       — Я могу просто отправить ему запись с камер, — мягко произнёс Найс. — Потом, когда тебе снова станет скучно и ты решишь полапать меня за шею, поговорить про мои дырки или предложить убить моего парня ради твоих влажных карьерных фантазий… Или могу просто рассказать словами: как ты прижимал меня к стене, называл шлюхой и предлагал перерезать ему горло, чтобы самому стать новым Иксом. Как думаешь, какая часть истории понравится ему больше всего?       Драгон замер — не из страха перед Комиссией, не-ет. Из-за Ли, конечно же, из-за Икса. Из-за того самого мужчины (м-м, как он наверняка смакует его имя в своей голове), которого он одновременно хотел уничтожить, заменить собой, трахнуть, возненавидеть и которым мечтал стать так отчаянно, что это уже почти просвечивало сквозь кожу.       — Ты не посмеешь, — процедил он.       — Посмею, — спокойно ответил Найс. — Вы все почему-то привыкли думать, что если я молчу, значит мне всё равно. Хотя на самом деле мне чаще всего просто противно тратить силы на людей вроде тебя. Не путай отвращение с беспомощностью, Драгон, ты меня очень бесишь, и тебя спасает только то, что мне уже хватает проблем в моей жизни. Ясно? , — он медленно поднял руку и без резких движений снял ладонь Драгона со своей шеи. Жест вышел удивительно простым. — А теперь отойди.       Драгон не двинулся. Так и продолжал стоять вплотную, нависая над ним с этим напряжённым, перекошенным ебалом, будто всё ещё убеждает себя, что выглядит опасно, сексуально и пугающе одновременно. Найс мягко наклонил голову набок:       — Или мне всё-таки позвонить «любимому»? — спросил он почти ласково. — Ты же так хотел поговорить о том, как именно он меня трахает. Уверен, ему будет очень интересно продолжить эту тему лично.       Лицо Драгона перекосило мгновенно.       — Сука.       — Да, — мягко согласился он, и улыбка стала почти нежной. — Поэтому иди на хуй, Драгон.       Вот только идти на хуй Драгон, судя по всему, совершенно не собирался. Он продолжал стоять перед ним, тяжело нависая, с этим напряжённым выражением лица человека, который, вероятно, искренне считал себя сейчас пугающим, опасным и — что было особенно унизительно-смешно — невероятно горячим. Его вдруг почти пробило на смех, потому что стоило только чуть дольше посмотреть на него, как воображение само начинало достраивать остальное.       Ну хорошо, давайте представим.       За окном густеют сумерки, город за стеклом медленно тонет в синевато-фиолетовой дымке, а лампа возле кровати разливает по комнате тяжёлый бронзовый свет, от которого всё вокруг начинает выглядеть слишком влажным, дорогим и старательно «эротичным», словно сцена из дешёвого романа, автор которого однажды выучил слово «бархатный» и после этого уже не смог остановиться.       На кровати, конечно же, он сам — Найс.       Полураздетый, красиво подсвеченный, откинувшийся назад на руки с тем самым выражением тщательно поставленной уязвимости, которое мужчины вроде Драгона почему-то считают естественным. Колени сведены вместе, губы искусаны до красноты, волосы идеально растрепаны — словно над ними предварительно целый час работала команда стилистов, специализирующихся на категории «сломленный, но возбуждающий». На нём — обязательно что-нибудь жалкое и «соблазнительное» одновременно: узкие розовые трусики с кружевом по краям, тонкая полоска ткани между ягодиц подчёркивает задницу, потому что фантазия Драгона явно не пережила две тысячи десятый год и всё ещё уверена, что сексуальность выглядит именно так; кожа ещё влажная после душа, талия тонкая, бёдра «сочные» и «аппетитные», потому что Драгон наверняка застрял где-то между дешёвым порно и комментариями от мужиков, которые дрочат на рекламу нижнего белья.       И пахнет Найс, разумеется, как целка. Каким-нибудь ядовито сладким ароматом: ванилью или может быть клубникой, потому что Драгону, конечно же, хочется его, такого сладкого и невинного, сожрать.       А перед ним — сам Драгон. Конечно же уже без футболки, конечно с расстёгнутым ремнём. Конечно с этим выражением лица, будто он сейчас не штаны снимает, а собирается захватывать государство. И даже имя, которое уже само по себе звучало как дешёвый ник для порносайта или название категории Dragon Cock. На нём обязательно тёмные джинсы, ремень расстёгнут ровно настолько, чтобы выглядело «опасно». Торс в его собственной голове наверняка выглядел как оружие массового поражения: мышцы, рельеф, напряжённая кожа, по которой «хочется» водить руками и губами, оставляя на ней следы своего желания, словно всё человеческое существование сводится к необходимости пометить кого-нибудь как территорию и чтобы каждая живая тварь понимала, кому принадлежит этот красивый мальчик на кровати. И вот он нависает… Смотрит сверху вниз, тяжело дышит и, кажется, правда думает, что доминирует; думает, что одним своим присутствием заставляет чужие колени дрожать.       Член у него, естественно, уже стоит.       Не просто стоит и существует как отдельный мифологический объект: огромный, легендарный, практически самостоятельный персонаж с собственной сюжетной аркой и, возможно, личным рейтингом в Комиссии героев. В реальности — скорее всего, обычный злой член ублюдка, который слишком много орёт про чужие дырки, но в фантазиях Драгона — тяжёлый, опасный, сочный; именно им он, видимо, собирался решить вообще все проблемы своей жизни: победить Икса, уничтожить комплексы, доказать миру собственную значимость и наконец перестать чувствовать себя второсортной истеричкой в чужой тени.       И самое смешное — он ведь так мечтал оказаться между ног Найса. Не как человек, которому нужна близость и не как тот, кто хочет быть любимым, а как идиот, уверенный, что, если достаточно грязно обозвать чужое тело, то однажды это тело станет твоим. Он наверняка представлял, как утыкается лицом между его бёдер, как вылизывает его «припухшую красную дырку, и она такая сладкая, невинно-узкая», будто он был первым. И как доказывает что-то самому себе каждым движением языка; представлял, как трахает его до дрожи, оставляет синяки на бедрах, разводит его ноги шире, лезет пальцами внутрь, тянет нежную кожу, комментирует вслух, называет его «сладкой девочкой», а потом вставляет и трахает его до срыва голоса, до криков в подушку, до этого жалкого воображаемого «ах, Драгон» несчастного «подожди, я не могу», которое в его голове, вероятно, звучало как гимн собственной победе.       Как будто если Найс однажды стонет под ним, то Икс исчезнет, любовь можно отобрать хуем, и как будто зависть вообще лечится сексом.       И где-нибудь внизу всей этой внутренней порнографической трагедии, конечно же, стояла бы подпись красивым курсивом:       «С любовью, Драгон».       Именно так всё это и выглядело со стороны: не страшно, не соблазнительно и даже не особенно оскорбительно. Просто дешёвый фанфик, написанный человеком, который перепутал сексуальное желание с властью, а власть — с возможностью дёрнуть кого-то за плащ посреди коридора и на секунду почувствовать себя значимым. Какая-то жалкая внутренняя мифология про доминирование, в которой достаточно нависнуть над человеком, сказать пару грязных фраз и положить ладонь ему на шею, чтобы автоматически превратиться в хищника. Хотя на деле это выглядело так мелко, что почти вызывало зевоту. Потому что, господи, перед чем именно Драгон вообще пытался тут выступать? Перед отношениями длиной в четыре года? Перед человеком, который уже видел Найса в таком количестве состояний, что вся эта жалкая сцена в терялась где-то между «паническая атака в ванной в три часа ночи» и «смех на кухне после очередного скандала с Тримен»? Перед любовью, которая успела пережить столько дерьма — чужого давления, страхов, срывов, больниц, рейтингов, депрессивных провалов, — что Драгон со своей ебаной ревностью выглядел рядом даже не препятствием, а раздражающим уведомлением на экране, которое хочется смахнуть. Его дома ждал Ли: человек, за которого он вообще-то собирался выйти замуж, если этот мир окончательно не развалится раньше.       И да, раз уж Драгону так жизненно необходимо всё сводить к членам, то у Ли был отличный член; не этот картонный порнографический символ власти, которым люди вроде Драгона пытаются компенсировать собственную внутреннюю пустоту, а настоящее, живое тело любимого мужчины — горячее, тяжёлое, знакомое до мелочей. Тело, которое Найс знал не как абстрактную фантазию про «доминирование», а как часть человека, которому доверял настолько, насколько вообще умел кому-либо доверять. И трахал его Ли так, что будь он действительно той самой шлюхой, которой его так упорно пытались выставить все кому не лень, то, честное слово, сам бы платил Ли за секс, а не наоборот. Потому что это было слишком хорошо, до смешного хорошо; настолько, что временами казалось, будто его мужик действительно вылез прямиком из какого-то нелепо идеального фанфика — только написанного человеком, который хотя бы раз в жизни действительно любил и занимался любовью, а не только дрочил на хештег «изнасилование».       Вот только Драгон как будто бы не понимает, что Ли, — его излюбленный Икс — не был просто горячим парнем, который умеет красиво целоваться и хорошо двигать бёдрами; Ли был человеком, который умел ждать, умел остановиться, умел видеть разницу между «я хочу» и «мне страшно». Тем, кто мог довести его до дрожи в ногах, до сорванного дыхания, до состояния, в котором тело ещё на утро помнит чужие прикосновения, а потом спокойно принести ему воды, уткнуться носом в плечо и сонно спросить, не холодно ли ему. Тем, кто мог ночью держать его за руку после очередного кошмара о выступающем козырьке здания и острой боли в голове, так, будто это вообще не требовало никаких усилий. Который ворчал над рабочими отчётами, спорил про маркетинговые бюджеты с таким видом, словно от этого зависела судьба цивилизации, хрипло бурчал по утрам, когда не хотел вставать, забывал купить молоко, но помнил, какие таблетки Найс ненавидит принимать натощак. Который после ссор всё равно писал первым, если понимал, что виноват, и отправлял эти свои ужасно милые сообщения, от которых у Найса каждый раз что-то болезненно тёплое сворачивалось под рёбрами, даже если он всё ещё злился. Ли, вообще-то, был тем кто спас ему жизнь в буквальном смысле этого слова. Чувство, которое Драгон в жизни не испытает, — когда твоя голова разлетается осколками кости и ты не должен, но ты помнишь это чувство, этот странный резкий звон откуда-то изнутри, а потом глухой мясной звук, когда твое тело падает на асфальт. Как ты лежишь лицом вниз, левый глаз заливает кровью и внутри поразительный ужас, а не долгожданная тишина. Ужас такой сильный, что хочется кричать, выть громкостью на весь мир, а в итоге не можешь даже пошевелиться. А потом ты слышишь щелчок… Один. Второй. Следом третий, — быстро, нервно, будто Ли задыхался между ними — и вот ты снова стоишь на крыше. Перепуганный парень с черными волосами смотрит на тебя как на приведение, Герой Икс — смотрит на тебя так, будто умер сам, а ты и вправду был мертв всего пару секунд назад.       На фоне всего этого Драгон со своими липкими фантазиями выглядел почти карикатурно — как человек, который стоит под дверью чужого дома, прижимается ухом к стене и искренне верит, что если достаточно долго говорить про секс, то это каким-то образом заменит ему любовь. А Ли тем временем обнимал его, когда у него снова ехала крыша. Не «терпел», не изображал великого спасителя, не закатывал глаза с мученическим видом, будто делает одолжение, а просто обнимал. Гладил по спине, когда слова переставали работать и Найс начинал захлёбываться собственными мыслями, сидел рядом молча, когда нужно было не решение проблемы, а присутствие живого человека рядом. Иногда они вообще не разговаривали часами: Ли просто устраивался возле него на диване, закидывал руку ему на плечи, включал какую-нибудь бессмысленную документалку или листал рабочие таблицы, а Найс лежал рядом, уткнувшись лицом ему в бедро, и медленно возвращался в реальность, потому что рядом был кто-то достаточно спокойный, чтобы не испугаться его в таком состоянии.       И да, Ли вполне мог врезать кому-нибудь вроде Драгона — так, что потом пришлось бы собирать зубы по этому глянцевому паркету. Но разница заключалась в том, что Ли никогда не превращал это в театр собственной мужественности: не раздувался от мысли «я защищаю своё», не строил из себя альфа-самца из дешёвого порно и не мерился членом с каждым идиотом, который косо посмотрел в сторону Найса — он просто любил его. Настолько спокойно и естественно, что иногда это пугало сильнее любых громких признаний.       И именно Ли стоял перед ним на одном колене с коробочкой в руках — ужасно серьёзный, напряжённый, с таким лицом, будто сейчас не предложение делает, а защищает квартальный отчёт перед советом директоров и боится забыть последнюю страницу презентации. Найс до сих пор помнил, как у него дрожали пальцы, как он несколько раз явно собирался начать заново и как в итоге выдал что-то совершенно чудовищное и бесконечно трогательное одновременно:       — Я не очень умею в это «долго и счастливо», — пробормотал тогда Ли, глядя на него снизу вверх с такой серьёзностью, будто речь шла о подписании международного договора. Он был такой красивый: волосы растрепаны, хотя видно, что он пытался их нормально пригладить, очки чуть съехали, он уже без пиджака, в белой рубашке, что расстегнутой до груди, рукава закатаны до локтей, обнажая сильные длинные предплечья. — Но я очень хочу попробовать с тобой, поэтому… Выходи за меня?       Найс тогда рыдал у него на груди почти полчаса. Одновременно смеялся, целовал его в лицо и орал сквозь слёзы, что он идиот, потому что нельзя делать предложение с таким выражением лица, будто сейчас последует аналитика по росту продаж за третий квартал. Рыдал и смеялся с глупым некрасивым лицом, глядя на тонкое кольцо на безымянном пальце, и был скорее похож на счастливую рыбу-каплю в отражении зеркала напротив.       И вот после всего этого — Драгон. Драгон, который, казалось, совсем недавно открыл для себя существование тестикул и пещеристых тел, а теперь решил построить на этом всю свою личность. Дай Бог, чтобы он вообще не был девственником, иначе это объяснило бы абсолютно всё. Ибо какой ещё, к чёртовой матери, конкурент? Какой соблазн? Какая угроза? Перед чем именно? Перед мужчиной, который знает, как Найс выглядит в четыре утра после панической атаки, как он злится, как засыпает, как ненавидит цветы и особенно белые розы, , как молчит, когда ему особенно плохо, и как начинает кусать губы, когда слишком счастлив, чтобы это скрывать? Перед человеком, который видел его настоящим столько раз, что никакая липкая похоть Драгона рядом с этим даже не выглядела взрослой.       Всё это к тому, что когда Драгон снова подаётся к нему: слишком близко и уверенно, с этим тяжёлым дыханием у лица и пальцами на шее… Найс перестаёт думать о красивом падении, камерах, Комиссии и всём этом корпоративном цирке — внутри просто что-то щёлкает. Пальцы ложатся на чужое запястье резко и точно, почти автоматически: слишком много лет тело училось реагировать быстрее головы. Движение выходит коротким, выверенным до мышечной памяти — провернуть сустав наружу, сместить давление, поймать угол и… щёлк. Наглая уверенность Драгона ломается почти мгновенно.       Он резко втягивает воздух сквозь зубы, плечо дёргается вниз, рука рефлекторно слабеет, а тело пытается уйти вслед за болью раньше, чем мозг успевает сохранить лицо.       — Тебе явно стоит поработать над приёмами флирта, — выдыхает Найс почти устало.       Драгону это, разумеется, не нравится — настолько, что следующая секунда превращается в резкий удар спиной о стену. Всё происходит слишком быстро: рывок, тяжёлое движение вперёд — и его буквально впечатывает обратно в золотую панель с глухим, неприятным хлопком. Сначала врезаются лопатки, потом затылок, и перед глазами на миг вспыхивает белая рябь; удар недостаточно сильный, чтобы вырубить его, но вполне достаточный, чтобы боль тупой волной растеклась от затылка к вискам. Найс стиснул зубы, горло перехватило не столько от страха, сколько от злости — густой, горячей, мгновенно поднимающейся изнутри, потому что теперь Драгон стоит вплотную. Уже не мерзкий голос где-то на фоне, не интернет-урод с порнофантазиями вместо личности, а третий номер рейтинга, чьё тело действительно сильнее, быстрее и тяжелее настолько, чтобы заставить другого человека очень быстро вспомнить разницу между третьим и двенадцатым местом.       — Мы не договорили, Найс.       — О чём, блядь? — выдохнул он коротко, почти с нервным смешком. — О том, что ты мечтаешь меня трахнуть и хочешь, чтобы я убил Икса, потому что тебя корёжит от одной мысли, что он получает всё, чего ты никогда не получишь? Отвали, Драгон. Серьёзно, лечи голову.       Воздух вновь коротко выбивает из лёгких, и пальцы сами собой вцепляются в чужое запястье, когда Драгон прикладывает его затылком куда жестче. Вот что, блядь, значит ТОП-3 рейтинга, когда ты сам «нищенка» с двенадцатого места.       — Я не говорил, что хочу тебя трахнуть.       — Да, конечно…       В следующую секунду пальцы Драгона сомкнулись у него на шее уже по-настоящему. Не так, чтобы сразу перекрыть дыхание — в этом ублюдке всё-таки оставалось достаточно инстинкта самосохранения, чтобы не устраивать откровенное удушение под камерами, — но ладонь жёстко легла под челюсть, большой палец вдавился сбоку, а остальные зафиксировали шею так, что Найсу пришлось поспешно вдохнуть глубже, пока ещё была возможность. Тело отреагировало мгновенно: инстинкт проснулся где-то в позвоночнике, холодный и неприятно трезвый. Не дёргаться резко, не запрокидывать голову, не позволить ему поймать угол удобнее. Следи за рукой, следи за дыханием, если понадобится — бей в кадык, в глаз, в колено, но только если понадобится по-настоящему.       Какой же, блядь, отвратительный день для проблем. Еще и эта позорная жадность в глазах напротив — почти болезненная, сосредоточенная, будто Драгон действительно наслаждался происходящим, стоял и едва не отсасывал самому себ прилюдно. С этим о, я такой охуенный, такой крутой, опасный, дикий, все меня хотят, глык-глык. Или он скорее теребит свою липкую головку обхватив её узким колечком из пальцев и уродливо надрачивает — качаясь и сжав зубы, отчего выглядит так, будто где-то в генах явно существует авария. Самый лучший способ — хочешь перестать бояться ублюдка, представь его в самой унизительной позе. Вот только здесь даже и стараться не было нужно — Драгон так выглядел взаправду.       Найс посмотрел ему прямо в лицо и хрипловато выдавил, чувствуя, как чужие пальцы давят пульс под кожей:       — Ты в курсе, что ведёшь себя так, будто прямо сейчас дрочишь на меня в своей голове?..       — Закрой рот, — прошипел Драгон сквозь зубы. — Ты просто смешная шлюха, и я над тобой издеваюсь.       — И почему же? — Найс чуть вскинул брови, и губы сами растянулись в тонкую, опасную улыбку. — Потому что меня трахает любимый мужчина, а тебе не даст ни один симпатичный мальчик вроде меня?       Что-то в лице Драгона дёрнулось — некрасиво, жестко, будто его и в правду приложили ебалом об стену; телефон на полу завибрировал и где-то возле носка его ботинка вспыхнул экран. Ли… Наверняка снова Ли, но опустить взгляд он не мог. Из дальней комнаты этажа донёсся чей-то кашель, после которого тут же наступила тишина — слишком внимательная, не случайная, словно кто-то за дверью замер и теперь пытался понять, стоит ли вмешиваться. Кто-то определенно все это слышал.       И Драгон это тоже понял: Найс почувствовал по тому, как рука на его шее вдруг стала чуть менее уверенной. Но вместо того чтобы отступить, Драгон наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его рта:       — Ты же знаешь, да? Если я трахну тебя прямо здесь, тебе никто не поможет. И рот ты свой закроешь, когда поймёшь, что я не шучу.       Найс тихо рассмеялся.       — Да? — выдохнул он тихо. — Тогда попробуй.       — Я попробую, сука. Ещё как попробую.       — Ну так давай, — почти прошептал Найс ему в губы, чувствуя, как лицо начинает пульсировать от пережатого горла. — Кто тебе мешает? Давай. Покажи им всем, какой ты страшный.       Драгон оскалился.       — Думаешь, камеры тебя спасут?       — Нет, — произнёс он тихо. — Я думаю, камеры тебя похоронят.       Пальцы Драгона на горле едва заметно дрогнули, и Найс почувствовал это почти с удовлетворением — не страх, нет, а ту самую короткую трещину в чужой уверенности, когда человек внезапно вспоминает, что мир вокруг не ограничивается только его фантазией о собственной безнаказанности; его собственная ладонь медленно скользнула вниз по чужому поясу — не ласково, без единого намёка на настоящее желание, несмотря на всю отвратительную двусмысленность. Пальцы прошлись по ремню почти лениво, с холодным, издевательским спокойствием — потом он притянул Драгона ближе, почти вплотную, так, что чужое бедро упёрлось ему между ног, дыхание ударило в лицо мятой, а вся эта жалкая пародия на угрозу внезапно стала выглядеть ещё более убого. Всё происходящее напоминало плохую сцену из дешёвого триллера, где актёр слишком старается казаться опасным и в итоге начинает походить на подростка, впервые решившего поиграть в доминирование.       Рука Драгона тут же легла ему на талию. Боже, кто бы сомневался? Его даже не нужно было особенно провоцировать — в собственной голове этот ублюдок, наверное, уже давно разложил его по всем поверхностям, которые попадались ему на глаза: у стены этого коридора, по полированному паркету, на столе своей комнаты, в любом месте, которое выглядело достаточно устойчивым для его влажных фантазий о власти. И именно это делало происходящее настолько жалким. Он медленно поднял взгляд на его лицо, скользнул по деталям с почти научным интересом: по влажному блеску в глазах, по напряжённой челюсти, по этой мучительной попытке выглядеть страшным и опасным, существовавшей исключительно в его собственной голове. На секунду Найсу даже стало почти смешно, потому что со стороны это наверняка выглядело не как сцена между хищником и жертвой из дарк-романа, а простое ебаное домогательства, которого такие выблядки как Драгон боятся всем сердцем в ответ.       Он усмехнулся. Томно, почти нежно, с тем снисхождением, от которого люди вроде Драгона обычно злятся сильнее всего, потому что оно мгновенно ломает их любимую роль страшного доминанта и превращает обратно в наивного, нервного идиота, слишком громко кричащего о собственной силе. Телефон на полу снова коротко завибрировал — он чуть наклонил голову, чувствуя, как пальцы всё ещё давят под челюстью, а потом медленно выдохнул Драгону прямо в губы — мягко, почти интимно:       — Ну и чего ты ждёшь?..       — Ты меня провоцируешь, — процедил он сквозь зубы. — Ты такой тупой, Найс. Ты думаешь, я шучу?       — Ты же мне угрожаешь, — почти ласково напомнил Найс. — Конечно, нет. Какие уж тут шутки?       — Ты ведь можешь вырваться, — сказал Драгон ниже, почти зло.       — И что?       — Тогда почему ты просто стоишь? Или ты правда так сильно хочешь, чтобы я тебя трахнул?       Найс только медленно наклонил голову вбок.       — Потому что мне ужасно интересно, — проговорил он тихо. — Как долго ты ещё будешь строить из себя страшного, прежде чем поймёшь, насколько жалко сейчас выглядишь? Ты устраиваешь цирк в коридоре под камерами только потому, что не можешь удержать своего дружка в штанах. Рассказываешь мне, какой он у тебя «огромный», пытаешься впечатлить меня этой ролью «самца», будто я сейчас должен растаять, раздвинуть ноги и решить, что передо мной вершина эволюции.       Драгон сухо втянул воздух ноздрями. Кончик его носа прорезал линию вдоль щеки, так приторно-гадко.       — Ты ведь не боишься.       — А должен? — шепнул Найс в ответ. — Ты стоишь тут, пыхтишь, рассказываешь мне сказки про Икса, про мой рот, про свою великую силу… Ты ведёшь себя как подросток. Сколько тебе лет?       — Закрой рот.       — Бесишься ты даже не из-за меня.       Он чуть повёл плечом, удобнее вжимаясь в стену, словно сам выбирал положение, словно не чужая ладонь удерживала его за шею. Драгон только ухмыльнулся, медленно демонстрируя зубы, а потом наклонился ещё ближе — его губы почти мазнули по губам Найса, намеренно проходя мимо, отвратительно близко, как попытка испачкать. Оставить на коже что-то липкое, неприятное, чтобы потом хотелось вытереть рот до крови.       — Этим ты мне и нравишься, знаешь? — проговорил он тихо, растягивая слова с каким-то почти интимным удовольствием. — Из всех этих тупых уёбков только у тебя хватает зубов говорить то, что ты думаешь, а не то, что от тебя хотят услышать. Среди всей этой пластиковой хуйни ты один настоящий, Найс. Даже эта пафосная пизда с короной на голове не стоит своего места в рейтинге.       — Как мило, что ты решил признаться мне в этом именно сейчас.       Драгон усмехнулся шире.       — Ты же хочешь этого, да? — его голос стал ниже, тяжелее, ладонь с талии скользнула ниже, вдоль бедра обтянутого белой тканью. — Хочешь, чтобы я убил его? Чтобы показал, чего я на самом деле стою. А я ведь могу… Я третий, не последний, не такая жалкая сучка как ты, которую все вокруг пинают. Я бы смог.       Найс чуть склонил голову набок.       — Ну так если ты можешь, — тихо произнёс он. — То почему до сих пор этого не сделал?.. Если ты такой сильный, Драгон — почему ты всё ещё «третий», а не Герой Икс? …Или тебе просто нравится думать о том, как он меня трахает, а? — продолжил он, слегка прикусив губу и вскинув брови со злой иронией. — Как берёт меня каждую ночь, а ты сидишь где-нибудь напротив и дрочишь—       Воздух исчез.       Пальцы Драгона резко сжались на его горле, и в следующую секунду Найса впечатало в стену с такой силой, что затылок вспыхнул тупой болью. Мир дёрнулся, поплыл, на мгновение сузился до нескольких вещей сразу: до золотой панели за спиной, чужой руки на шее, гула крови в ушах и собственного оборвавшегося смешка, застрявшего где-то между лёгкими и горлом.       Упс.       Он моргнул, пытаясь удержать фокус. Вдох не проходил до конца. Горло перехватило резко, а руки сами вцепились в запястье Драгона — уже не демонстративно, не ради игры в контроль, а потому что тело внезапно очень отчётливо вспомнило, что хочет жить. Очень хочет. После того, как ты однажды уже умер — жить хочется просто невероятно.       — Тебе, сука, весело, да? — Драгон выплюнул слова почти ему в лицо, с тем самым плоским и ядовитым унижением. Задели, бедного — смайлик слезы, смайлик плаки. — Клоуна из меня сделать решил? Думаешь, я какой-то куколд ёбаный?       По-честному? Хотелось рассмеяться и разрыдаться одновременно. Не от обиды, а уже от чистого бессилия: день отвратительный, завтрак утром вышел ужасным, Ли ушел на работу сонный, забыл поцеловать — вернулся, да, поцеловал, но сначала забыл, — потом Комиссия со своим очередным нытьем на тему «сдохни или умри», потом тот парень… Когда-нибудь он запомнит его имя, может быть. Тот бедный мальчик, что стоял в тот день на крыше с коробкой и смотрел на него с чистым ужасом — он что-то хотел, что-то говорил, кажется, был недоволен? Ему было всё равно — очередной герой, которого система пережует и выплюнет смердящим суррогатом. Потом Башня, Куин — её острый монолог на тему тупости и чести, — затем Шан. Затем день стал полным дерьмом окончательно и заслуживал закончиться именно сейчас, просто потому что лимит хуевых событий уже зашкаливал для одного такого дня. И теперь ещё это?       В списке его травм домогательства никогда не были первым пунктом всех проблем — да уж, такова жизнь. Красивая жопа и лицо обязывают кретинов думать, что это всё для них, а некоторые и не стесняются лезть к тебе в трусы при первом же знакомстве, вырывая из пальцев коктейль и зажимая между собой и грязным унитазом в клубе. Латентных пидорасов удивительно много, особенно когда ты весь такой слегка феминный, сладкий, с жопой не структурно мужской, а весьма округлой, с этой талией — которую утягивают еще сильнее во всех этих ебаных фанфиков, — им всем становится удивительно похуй на набор дырок у тебя между ног, главное, чтобы была хотя бы одна и желательно бритая. Порой было страшно даже подумать — сколько бы ещё раз его успели изнасиловать, если бы он не стал «сильнее», чем некоторые простые люди? Одного раза-то в пятнадцать хватило на всю жизнь — и да, эта рана закрыта, давно запаяна и больше не кровит даже в самых жестких попытках раскрутить себя на слезы, — но спустя десять лет она привела его к суициду, к неумению любить нормально, к унынию в сексе, когда ты двигаешься на члене любимого человека не из удовольствия, а из нежного теплого чувства сократить расстояние между вами. Даже интересно, изнасиловал бы его Драгон в самом деле? Здесь или затащил бы к себе на этаж? Или ему важнее покорность, чем насильный перелом? И всё же уголок его губ дёрнулся. Совсем чуть-чуть — от усталой мысли что зато дома у него всё хорошо.       Лицо Драгона же перекосило только сильнее. И смотрел он на него так, будто всерьёз ждал, что страх, которого нет, наконец вот-вот прорвётся наружу.       — Ты думаешь, он тебя спасёт, а? — процедил он, и для профилактики ещё раз впечатал его затылком в стену. Боль вспыхнула коротко и резко, перед глазами на секунду поплыло золото панелей и белый свет из панорамных окон. — Думаешь, сейчас примчится твой драгоценный Икс, весь такой правильный, красивый, в белом пальто, и заберёт свою любимую дырку домой? — Найс только приоткрыл губы, пытаясь поймать вдох. — Блядь, да ты посмотри на себя. Стоишь тут, задыхаешься, а рожа всё равно такая, будто тебя сейчас фотографировать будут для очередной рекламы. Тебя вообще можно как человека воспринимать? Или ты уже полностью превратился в декоративную пизду для чужих рук?       Воздух проходил плохо. Не входил нормально в лёгкие, а просачивался тонкой рваной струйкой, царапая горло. Он кое-как сглотнул через боль и почувствовал, как под пальцами Драгона дёрнулся собственный кадык:       — Ты такой смешной, — выдавил он совсем сипло. — Сам ведёшь себя так, будто жить не можешь, не думая о нём. Сам, небось, дрочишь на нашу парочку в душе, а? Трахаешь меня, пока он трахает тебя в твоих фантазиях?       Собственное веселье закончилось неожиданно быстро, потому что одно дело — держать лицо, пока тебя хватают за шею, и совсем другое — когда организм начинает понимать, что воздуха больше нет. В висках застучало, мысли начали расползаться, ногти впились в чужое запястье до побелевших костяшек. Ещё чуть-чуть — и придётся ломать уже без всех этих эффектных реплик и ядовитых улыбок: просто резко вывернуть сустав под неправильным углом, пока тот не отпустит.       — О, я думаю, — прошипел он. — Особенно когда вижу, как ты вокруг него вьёшься. Как смотришь на него своими голодными глазами, липнешь к нему, будто тебе без чужого члена между ног вообще существовать тяжело. Скажи честно, он тебя сразу на спину уложил или ты ещё поломался для приличия? Ты же из тех, кто сначала строит из себя недотрогу, а потом сам раздвигает ноги, лишь бы его погладили и назвали особенным? Или это после твоего дружка привычка осталась? Как его там звали… Рек, кажется? Он тебя тоже так же пользовал пока долбил свои колеса? Или вы все там друг друга по кругу трахаете?       Имя Река ударило неожиданно неприятно — не больно, нет… Не так, как наверняка хотелось Драгону, а скорее как палец, вдавленный в старый синяк, который давно перестал мешать жить, но тело всё равно помнит, где именно когда-то болело. И это было хуже, потому что вместе с именем всплыло слишком много всего сразу: запах лекарств, чужие дрожащие руки, бессонные ночи, разговоры на кухне, мутный взгляд человека, который уже начал разваливаться изнутри и всё ещё пытался делать вид, будто контролирует ситуацию, хотя из его крови уже можно синтезировать отдельные дозы.       — О-о, вот оно, — протянул он почти довольно. — Попал, да? А я так и знал. Потому что такие как ты всегда одинаковые, Найс. Сначала строят из себя хрупких бедных мальчиков, а потом скачут на любом члене, который даст им немного внимания. Тебе же нравится это дерьмо, да? Нравится, когда тебя прижимают, хватают, используют. Ты же весь для этого сделан: тонкий, красивый, вылизанный. На тебя смотришь — и хочется не уважать, а нагнуть, поставить на колени и смотреть, как ты давишься.       Найс смотрел ему прямо в глаза. Внутри всё покрылось льдом — не страх даже, а дикая усталость, потому что слова ударили не туда: не в секс, не в Ли, не в ревность к Иксу, а куда-то глубже, в старое липкое место, где уже годами слоями лежало всё остальное — балетная школа, комментарии про тело, изнасилование, Тримен, рейтинги, бывшие, мужчины с оценивающими глазами, ощущение собственной кожи как витрины, товара, проекта, поверхности, на которую все почему-то считают себя вправе смотреть и что-то требовать. Собственная экзистенциальность всегда твердила о своей бесполезности, а равнодушие к сексу мешало реагировать на такие вещи правильно: агрессивно, злобно, с криком «пошёл на хуй», отчего получалось как будто он заигрывал и впитывал, хотя на деле просто давно обесценил всё, что секс из себя представляет. Простой механизм про члены и жопы, члены и рты, члены и вагины — тело как договор, тело как функция, тело как вещь — Драгон, сам того не понимая, ткнул не в стыд, а в усталость, в эту бесконечную, почти нечеловеческую усталость от того, что чужие люди снова и снова пытаются объяснить тебе, кем ты являешься.       — Ты привык к этому, — продолжал Драгон уже почти с возбуждённой убеждённостью. — К тому, что тебя лапают, оценивают, ебут, передают дальше. Ты же сам напрашиваешься. Смотришь так, двигаешься так… Да у тебя на лбу написано: «трахни меня».       Внутри стало очень тихо. Найс медленно вдохнул, насколько позволяла чужая рука на горле; воздух прошёл с трудом, с неприятным хрипом, а во рту появился металлический привкус. Потом он улыбнулся — слабо, почти устало.       — Ты псих, Драгон, — выдохнул он хрипло, со смешком, который царапнул горло. — Жалкий псих.       — Повтори.       Найс крепче сжал его запястье, удерживая угол, и прошептал почти ласково:       — Жалкий… озабоченный псих, который дрочит на чужие отношения и думает…что, если достаточно долго орать про члены и дырки… кто-нибудь наконец даст ему потрогать настоящий.       Лицо Драгона перекосило мгновенно.       Он увидел момент удара раньше, чем Драгон двинулся: как резко плечо ушло назад, как сместился вес, как пальцы на его горле на долю секунды стали жёстче — он сам почти вскинул бедро, уже готовый врезать ему по яйцам и вывернуться хоть как-нибудь — грязно, некрасиво, с риском рухнуть на пол, лишь бы только вдохнуть нормально. И тут вес с горла пропал — воздух ворвался внутрь так резко, что обжёг горло. Найс прикрыл глаза и судорожно вдохнул, почти складываясь пополам и соскальзывая спиной по стене. Пальцы тут же легли на шею, туда, где только что была чужая рука; кожа горела, под ней пульсировала боль, а дыхание всё ещё цеплялось за связки, как за рваную ткань. Потом глухой, плотный, мясной звук, — такой до ужаса знакомый, — затем мерзкий хруст, от которого по коридору будто бы прошёлся холод.       Драгона сорвало в сторону; он нелепо потерял равновесие и рухнул на пол тяжёлой, жалкой тушей.       Икс стоял между ними.       Белый костюм, оранжевые линзы, идеально выверенная линия плеч — всё то, что обычно бесило Найса до зуда под кожей, сейчас выглядело почти невыносимо любимым. Эта четкая линия челюсти, крепкий затылок, знакомые и родные руки… Ли встряхнул рукой, будто сбрасывал с пальцев что-то неприятное, и окинул его быстрым сосредоточенным взглядом.       — О, какая пара, — прохрипел Драгон с пола, шатко держась за собственную челюсть. — Пидорас и шмара.       Он лежал от них почти в полуметре. Из носа лилось плотным ручьем, след от удара расплылся красным пятном внизу щеки. Это должно быть больно — Ли обычно не размахивает руками, но удар у него жесткий, поставленный, и кулак он держит не как дурачок, а как человек, который прекрасно знает, что способен убить. Найс только с раздражением вздохнул, всё ещё потирая шею.       Драгон зло дёрнулся. С такой яростью, почти зарычав и явно собираясь вскочить и похвастаться своим неуемным эго уже перед зрителем. Одной рукой он всё ещё держался за лицо, другой тяжело уперся в паркет, пытаясь подняться; глаза сверкнули такой смесью боли и унижения, что на секунду он действительно стал выглядеть пугающе. Кровь размазалась по губам, забилась между зубов тёмными пятнами, и от этого вся его физиономия приобрела почти бешеный нечеловеческий вид — будто перед ними лежал не обычный выблядок, а что-то дикое, древнее и совсем тупое в своей ярости.       Икс даже не повернулся к нему полностью — просто щёлкнул пальцами, и мир моргнул. Это произошло так быстро, что Найс сначала уообше не понял, на что именно смотрит. Пространство дёрнулось, пошло рябью и искажении бликами призмы, а потом Драгон — вместе со всей своей агрессией, кровью, матом и тяжёлым телом — оказался распластан в другой форме: плоской, нелепой и почти оскорбительно жалкой. Он выглядел как дешёвая карикатурная наклейка, случайно прилепленная к дорогому паркету: огромная голова, неестественно большие блестящие глаза, крошечное тельце с короткими руками и ногами, застывшими в идиотской позе. Даже кровь превратилась в мультяшные алые мазки.       И это было настолько абсурдно, что Найс не выдержал. Сначала у него просто дёрнулся уголок губ, потом вырвался короткий смешок, а потом он всё-таки нервно рассмеялся, зажимая рот ладонью. Зрелище оказалось невыносимо тупым. Горло, правда, тут же отозвалось болью. Смех вышел сиплым, рваным, и от этого стало только хуже: Драгон открыл рот, явно собираясь проорать очередную гадость, но вместо привычного голоса с пола донёсся только высокий возмущённый писк — тонкий, бессильный, абсолютно жалкий и настолько идеально соответствующий его настоящей сущности, что Найс согнулся сильнее, едва сдерживая настоящий смех.       — Когда-нибудь он меня доведет, — произнес Ли с тяжелым вздохом, вопреки всему глядя на орущего Драгона без особого веселья.       — Может, он просто так сильно хочет твоего внимания?       — Даже не хочу думать об этом. Ты в порядке?       Найс быстро кивнул, всё ещё давясь слабым смехом… А потом тут же помотал головой, опуская взгляд. То есть да, то есть нет — как вообще можно быть в порядке после такого? Наверное, можно. Наверное, Комиссия с Тримен наверняка бы нашли для него причины, почему он должен чувствовать себя хорошо даже с разбитой головой и половиной мозга, размазанного по асфальту, а после подобного так и подавно.       «Улыбнись. Скажи спасибо, что не изнасиловал».       В итоге он просто поднял на Ли глаза, чуть вжимая голову в плечи, в какой-то неосознанной попытке спрятать шею поглубже. Пальцы Ли всё равно медленно поднялись к шее, очень осторожно, почти невесомо, будто он боялся причинить боль. Большой палец прошёлся по красным следам на коже — там, где Драгон сжимал сильнее всего, — и Найс непроизвольно дёрнулся: не столько от боли, сколько от самого ощущения чужой осторожности после грубых пальцев на горле.       — Больно?       — Неприятно, — тихо поправил Найс. — Это разные вещи.       Ли ничего не сказал. Он поднял руку выше — к челюсти, к покрасневшей коже, потом еще выше, к виску. Молча убрал слипшуюся чёлку с его лица и задержал пальцы у скулы всего на секунду — но так бережно, что все внутри с щелчком наконец успокоилось и встало на место. Лицо у него было сложное: страх, тщательно задавленная ярость, вина за то, что он не появился раньше, и это почти болезненное желание убедиться, что с ним всё в порядке — что он жив, что дышит, что всё ещё стоит перед ним, а не лежит где-нибудь на полу с пережатым горлом и стеклянным взглядом. Ему самому стало прям стыдно, что оказался в такой ситуации. До этого момента злость, адреналин и мерзкое ощущение чужих пальцев на шее держали его в каком-то холодном, колючем напряжении, где проще язвить, чем чувствовать. Но стоило Ли посмотреть на него так, как внутри что-то неприятно дрогнуло.       Изо рта вылетело совершенно идиотское:       — Привет.       Ли не повел и бровью.       — Привет.       — Это явно не тот ужин, который ты мне обещал утром.       — Да уж, — усмехнулся он совсем слабо. — Атмосфера не очень. Мог бы и добавить свечей.       Найс лишь глупо улыбнулся, заправив прядь за ухо. Драгон же, заметив наконец собственный вид, теперь пищал ещё громче, бессмысленно скребя крошечными руками по паркету возле своего телефона. Выглядело это просто невероятно жалко. Распластанный на полу в своём жалком карикатурном виде, тут же запищал ещё яростнее, размахивая крошечными руками. Будь у него сейчас нормальный голос, он наверняка орал бы что-нибудь максимально грязное, бессмысленно агрессивное и героически тупое, но вместо этого из него вырывался только тонкий, истеричный, почти комариный писк. Он бы убил за такое — правда. Если бы с ним провернули такой фокус, то ебаный шутник потом бы не ушел далеко, но зная Драгона, он скорее готов был поверить, что ебальник свой он завалит очень быстро, едва Ли щелкнет пальцами еще раз.       Несколько секунд он смотрел на него сверху-вниз… А потом совершенно невозмутимо поднял руку и показал ему средний палец на левой руке, рядом же блеснуло тонкое кольцо из белого золота и с красноречивым камнем по центру — это всё равно что провести Драгону хуем по губам. И от того писк стал громче.       — Очень зрелый поступок, — сказал Ли, вскинув бровь над оранжевой линзой.       — Спасибо, — сипло ответил Найс, ещё секунду не убирая палец исключительно из принципа. — Считаю, что в сложившихся обстоятельствах я вообще демонстрирую чудеса эмоциональной стабильности.       Ли тихо выдохнул через нос, сунул руки в карманы и снова посмотрел на Драгона сверху вниз:       — И что мне с ним делать?       — Засунь его в двумерное порно, — мрачно предложил Найс. — Хочу, чтобы его там какой-нибудь двухметровый уёбок отстрапонил до потери смысла жизни.       — Интересная степень злости.       — Ты не слышал весь диалог. Поверь, он очень старался заслужить это наказание.       — И что он такого натворил, помимо того, что распускал руки?       — М-м, дай подумать. Этот умник заявил, что мне нужно убить тебя, чтобы он смог стать новым Иксом и потом мог трахать меня как приз за победу. Как трофей. Сойдет?       Ли ошалело моргнул, будто даже не сразу поверил услышаному. Зато двумерное ебало Драгона схлопнулось моментально.       — Серьёзно? — с пола тут же донёсся возмущённый писк.       — Я почти уверен, что он сейчас пытается возражать, но судьба, к сожалению, временно лишила его убедительного баритона.       — Он предлагал тебе убить меня?       — Именно.       — Чтобы занять моё место?       — Да-а.       — И получить тебя как награду?       — Как трофей, — педантично поправил Найс. — Очень важно сохранять авторскую лексику… Икс. У человека был концепт — нельзя уничтожать художественный замысел.       Несколько секунд он просто смотрел на него.       — Ты сейчас наслаждаешься этим.       — Немного, — признался Найс честно, поднимая на Ли почти провоцирующе-невинный взгляд. — Я просто думаю, этот выблядок заслужил хоть какую-то кару, разве нет? В конце концов только Герой Икс может рассудить нас.       — Господи, — тихо выдохнул он.              

***

             — Так и что случилось? — спросил Ли уже гораздо позже, когда адреналин в крови окончательно выгорел, город за окнами потонул в густой ночной дымке, а на сковородке в его руках что-то вкусно шкварчало, шипело и угрожающе карамелизировалась по краям. Голос у него был чуть сонный, низкий от усталости, с той домашней хрипотцой, которая у Найса обычно вызывала желание либо немедленно уткнуться ему в плечо, либо раздражённо закатить глаза от несправедливости жизни; без очков, в смешной полосатой пижаме с кошками и собаками — не голубой, нет, эта была по-идиотски жёлтая, почти лимонная, с маленькими коричневыми таксами, серыми котами и какими-то совершенно бессмысленными косточками между ними. Найс нашёл её в каком-то каталоге пару дней назад, когда решил, что в коллекции Ли критически не хватает милых и абсурдных тряпок, и теперь Ли стоял в ней у плиты, слишком домашний и мягкий для человека, который несколькими часами ранее одним ударом отправил Драгона в полёт через коридор, а потом щелчком пальцев превратил его в истерично пищащую двумерную наклейку. Одна его рука лежала поверх ручки сковородки, другая лениво вертела в пальцах деревянную лопатку. На сковородке у Ли лениво шкварчали грибы с чесноком — будущая паста, слишком простая, чтобы называться ужином, и слишком вкусно пахнущая, чтобы Найс мог продолжать делать вид, что его тошнит от жизни. Он еще и купил вино, боже. — Что за кошмар был в сообщениях? — он потянулся, закинув небольшую горсть арахиса себе в рот. — Я забыл спросить. Что там Тримен тебе уже наговорили?       Найс повернул к нему голову, и в полумраке кухни захотелось почти тут же раствориться. В тени под столом, в паре над сковородкой, в чём угодно, лишь бы только не отвечать. Кружка оказалась в пальцах сама собой; он сделал глоток, обжёг язык, поставил её обратно на стол, потом зачем-то провёл ладонью по щеке, словно мог стереть с лица остатки сегодняшнего дня, и слабо усмехнулся — слишком криво. Ли сопровождал всю эту маленькую телесную истерику нечитаемым взглядом, не торопя, но и не отпуская тему. Это его идиотское умение молчать так, будто это еще один способ задавать каверзные вопросы.       Ведущий аналитик — ах, смайлик галстука, смайлик дипломата.       — Ну… — он мягко сглотнул. — Тримен… Выставили мне штраф.       — Так? — Ли лопаткой перемешал пасту; соус густо чавкнул, обволакивая спагетти чесноком, маслом и подрумяненными грибами.       — Ну и… Вот. Ну ты знаешь — обычная чушь. Они назвали это компенсацией убытков, «репутационными рисками», нарушением какого-то там регламента, отсутствием согласования, бла-бла-бла… Я честно на середине перестал слушать, потому что, знаешь, когда тебя десятый раз подряд называют активом, у которого есть обязанности перед брендом, а не человеком с нервной системой, мозг начинает сворачивать способность запоминать.       — М-гм. Большой?       Найс тут же поспешно отвёл взгляд.       — Да нет, немного.       Лопатка в руке Ли замерла.       — Сколько?       — Ну… нормально.       — Шенг.       Собственное имя сжало ему горло почти предательски. Его так бесила эта привычка — как будто Ли внезапно начинал играть «особенного» взрослого, который сейчас достанет дорогую ручку и подпишет важный документ, весь такой из себя охуеть взрослый. Зря он так…       Конечно, Ли просто переживает, конечно, зачем весь этот яд?..       — Я не знаю, — слова сорвались чуть жёстче, чем он хотел. — Я не знаю, Ли — я не считал, и какая вообще разница? Это просто цифры. Давай потом.       Ли медленно прокрутил лопатку между пальцами, окинув его быстрым взглядом, от которого Найсу захотелось тут же начать оправдываться ещё сильнее. Он снова провёл ладонью по шее, до боли надавив на красные следы, потому что эта боль хотя бы отвлекала: простая и понятная, не как вся эта мутная тревога внутри, которую невозможно было вытащить или хотя бы заглушить; в кухне внезапно стало слишком тихо, и ему даже показалось, что за окном замер весь город: огни небоскрёбов, редкие машины далеко внизу, шум вентиляции, чужие жизни за стеклом, всё это огромное равнодушное пространство, в котором его собственный штраф должен был быть ничем, просто строчкой в корпоративной системе, просто цифрой и ещё одним способом напомнить ему, кому принадлежит его образ, расписание, нервы и, видимо, право падать в обморок без предварительного согласования.       — Сколько? — повторил Ли уже совсем иначе.       — Я сказал, что не считал.       — Шенг, перестань…       Какая у них всё-таки охуенная лампа.       Нет, серьёзно, у него явно был вкус. Белая, вся в крошечных дырочках, отчего казалось, что свет не просто с трудом просачивается через мелкое решето, а рассыпается по кухне тонкими блёстками, ложится на стол, на стену, на сковородку, на руки Ли, на край его дурацкой пижамы и делает весь этот вечер невозможным в своей бытовой красоте. Красивая, идиотски дорогая, стоила тысяч пять, и Ли она тоже зашла, потому что он часто залипал возле неё с ноутбуком, предпочитая именно этот угол дивану, будто возможность испортить зрение в уютном свете была для него отдельным видом удовольствия. В отражении её глянцевой ножки виднелись куски кухни: стол, застеленный мягкой дорогущей скатертью — нежно-кремовый бархатный сатин, сучка, кто вообще покупает такие скатерти, если не человек с разрушенными представлениями о здравом смысле, — открытое окно, ночной город в бронзовой дымке света и где-то далеко, над улицей, огромный рекламный баннер с Драгон Боем, чья рожа даже отсюда выглядела настолько раздражающе самодовольной, что хотелось взять нож для масла и метнуть в стекло просто ради символического жеста.       Он попытался улыбнуться… Не получилось. Получилось только открыть рот и сипло выдать:       — Семьсот с половиной миллионов.       Ли замер. Просто остановился, пальцы сжались на лопатке, плечи чуть напряглись, взгляд стал пустым на долю секунды.       — Юаней?.. — переспросил он тихо.       — Долларов, Ли.       — За что?..       — За «репутационные убытки», — он произнёс это почти весело, почти с привычной издевательской интонацией, но голос предательски сорвался. — За сорванные кампании, откат партнёрских контрактов, «нарушение условий поведения публичного лица». За то, что я, видимо, недостаточно красиво существую в их интересах. За суицид. Там вообще длинный список. Очень обстоятельный. Я дочитал примерно до середины и понял, что, если продолжу дальше, то либо выброшу телефон в окно, либо сам прыгну следом. Во второй раз.       Ли молчал.       — Кто тебе это сказал?       — Шан.       — Лично?       Найс коротко фыркнул:       — Ну конечно. У него же чутьё: такие суммы нужно сообщать персонально, чтобы человек успел прочувствовать весь масштаб корпоративной любви и заботы.       — И ты подписывал договор с такой ответственностью?       — Ли…       — Я спрашиваю не для того, чтобы обвинять тебя.       — …я знаю.       — И ты подписывал? — повторил он уже мягче.       Найс устало опустил взгляд на собственные руки. На длинный шрам на запястье, что тянулся от кисти до середины предплечья, на мелкие коцки ссадин, от которых теперь остались лишь едва заметные светлые штрихи.       — Я не знаю, Ли, — выдохнул он наконец, опуская голову на ладони. — Я тогда подписывал всё. Мне было двадцать лет, у меня не было ни нормального юриста, ни выбора, ни, если честно, особого желания дожить хотя бы до следующей недели. Так что вполне возможно, что где-то среди бумаг действительно был пункт вроде: «В случае недостаточной улыбчивости обязуется продать душу, внутренние органы и семь поколений потомков». Мне тогда приносили папки, все эти планшеты, приложения к контракту, дополнительные соглашения, правила поведения, правила, блядь, публичных появлений, правила взаимодействия… Правила того, как мне дышать, если рядом стоит камера, и я просто ставил подпись, потому что все вокруг говорили: так надо. А когда тебе двадцать и ты спишь по три часа, почти ничего не ешь и думаешь, что любая следующая неделя может стать последней, так надо звучит почти как инструкция к выживанию.       Ли только коротко прикрыл глаза — так, будто у него внезапно заболела голова, — а может он просто представил его? Двадцатилетнего, худого, злого, с сигаретой в зубах, едва живого и по поведению, если честно, мало чем отличающегося от того же Драгона сейчас. И никто не сказал: не подписывай, сначала прочитай. Потому что ты ведь уже взрослый мальчик и сам принимаешь решения, которые влияют на твою жизнь.       — Ладно.       И именно в этот момент ему снова захотелось разрыдаться.       Не красиво, как в начале дня, не под трагический свет панорамных окон, не в собственной внутренней постановке с правильным ракурсом, мокрыми ресницами и тщательно подобранной фразой для Джонни. Сейчас хотелось просто лечь лицом на стол, обхватить голову руками и разныться как ребёнок, без достоинства, всей этой иронии… Потому что ты просто кусок говна, всегда им был и будешь, и никому на самом деле нет дела, что ты на грани, пока ты способен стоять, улыбаться, приносить деньги и не портить вид в кадре. Шану абсолютно поебать на твой суицид, на твои таблетки, на то, как ты потом неделями собираешь себя из мусора, который сам же и называешь личностью; главное, чтобы график не поехал, партнёры не нервничали, кампании вовремя выходили, а новый любимый мальчик с карими глазами плясал в телешоу и толкал умные философские речи о силе, дисциплине и надежде.       Почему от проблем нельзя просто отказаться?       Почему нельзя отмотать время назад, почему нельзя сказать нет, спасибо, мне это не нужно, почему нужно жить внутри этого дерьма, пока оно само как-то не разрешится, если вообще когда-нибудь решит разрешиться, а не просто будет годами тлеть под кожей.       Он представил всё это почти с облегчением… Никаких проблем, никаких штрафов, никаких Тримен, ФОМО, никакого Шана, никакой башни героев, никакого Драгона, пищащего на полу двумерным уродством. Только тёплая скатерть под щекой, запах пасты с овощами, рука Ли где-то рядом, жёлтая пижама с собаками, ночной город за окном и невозможная мысль о том, что они счастливы. Может, они переехали куда-нибудь в Европу. Во Францию, например, к матери, хотя сама эта мысль была настолько идиотской, что внутри сразу же потянуло рвотой. Ладно, не к матери — просто во Францию. В какой-нибудь город, где их никто не знает, где можно сменить имена, паспорта, окружение, где Ли отказался бы от рейтингов, снял бы себя с ТОПа, сменил имидж, поменял бы очки на линзы или… наоборот оставил бы очки, потому что Найсу, если уж совсем честно, всегда нравились его идиотские очки; вместо серого офиса у него была бы своя студия, как он когда-то говорил почти вскользь, не признаваясь толком, что хочет этого по-настоящему: мольберт у окна, холсты, тубы с краской, зарисовки на стенах, грязные кисти в стаканах, пятна на пальцах. Найс мог бы преподавать балет, хотя нет, нет, к чёрту, это сразу превращало фантазию в хоррор; лучше он просто сидел бы дома, пил кофе, ругался на родном французском, ходил на рынок в цветастом старомодном пальто, записывал бы что-нибудь ужасно бесполезное в дневник и иногда падал бы Ли на колени, чтобы тот погладил его по волосам.       Денег им хватило бы до конца жизни, чтобы жить просто нормально. Не роскошно, не как две глянцевые иконы рейтинга, не в апартаментах, где каждая ваза выглядит как инвестиционный объект, а нормально: небольшой домик в провинции, большие окна, кухня, луковый суп на ужин в холодные дни, постель из льна и запаха их тел, тишина… Возможность не быть чьим-то активом.       Может, когда-нибудь?..       — Ладно?.. — переспросил Найс почти беспомощно, наконец поднимая на Ли взгляд. — Это всё, что ты скажешь? «Ладно»?       Ли тут же качнул головой, зачесав челку со лба.       — Нет, — тихо ответил он. — Нет, я… Это вообще звучит не как штраф. Это звучит как юридический шантаж. Семьсот миллионов? Это безумие, Шенг. Это, блядь, невозможные деньги, — он вздрогнул. Услышать, как Ли ругается, всегда было чем-то особенно удивительным. — Мы посмотрим документы, ладно? Контракт, приложения, переписку, уведомления, расчёты — всё, что у тебя есть. Я знаю юристов, мы составим таблицу, разберём…       — Это не таблица, Ли, — слова вырвались слишком резко и горло тут же болезненно сжалось. — Это моя жизнь.. Это не просто цифры в файле, не какие-то… «проценты» в колонках, не твой отчёт, не строка с красным минусом, которую можно перепроверить и пересчитать. Это… Это я. Это всё, что со мной будет, если они решат, что я им больше не выгоден. Это… — он снова запнулся, чувствуя, как внутри начинает подниматься липкая паника на грани слёз. То дерьмо, которое он сдерживал целый день, чтобы оно наконец прорвалось. — У меня нет такой суммы, понимаешь? Ни у меня, ни… Ни у кого из нас. И не будет. Даже если заведу этот ебаный Онлифанс и буду тыкать своей жопой в камеру, и какие-нибудь ебаные мужики будут донатить мне свои грязные деньги, и писать, что я хорошая шлюха, и просить открыть рот, и—       Он оборвался, потому что воздух вдруг закончился. Вдох вышел резким, почти царапающим, и в следующую секунду он рухнул в собственные руки прямо над столом, закрывая лицо ладонями, будто мог физически удержать себя от распада. Первый всхлип вырвался громко и некрасиво, с тем влажным надломом, который невозможно замаскировать под кашель или нервный смешок. Горло сжало новым спазмом, глаза обожгло, плечи дёрнулись, и всё, что он так старательно держал внутри, вдруг посыпалось разом, без всякого достоинства. , стоит Ли подойти ближе, бросить эту сраную лопатку на стол и просто… И обнять. Так просто, по-мужски, с этим своим уверенным жестом — обхватить за плечи, прижать его за затылок к себе, давая опереться.       — Шен, нет…       Ли оказался рядом почти мгновенно. Лопатка глухо стукнула о стол, сковородка размазалась по кухне ароматным пятном, запахом специй и масла, а он просто подошёл, наклонился и обнял — быстро, без лишних слов, паники и всего этого растерянного ужаса, который обычно появляется рядом с чужими слезами. Обнял так крепко, по-мужски уверенно: одной рукой обхватил за плечи, другой прижал его затылок к себе, позволяя уткнуться лицом в живот, в мягкую ткань этой идиотской жёлтой пижамы, в тепло живого тела, которое не отступало.       — Не говори так, не надо, — сказал Ли так ласково, так тихо… От этого слезы только сильнее встали в горле. — Не надо. Ничего ты продавать не будешь — ты человек, а не мясо.       — А какие еще у меня варианты? — выдавил он едва разборчиво, сквозь несчастный всхлип. — Какие, Ли? Может, Драгон прав? Может, мне реально завести этот сраный аккаунт, раз уж всем так интересно, сколько я стою? Как думаешь, какой ник поставить, а? Что-то вроде… NiceSlut? Неплохо, вроде, да… Или NiceHole, чтобы сразу без обмана, чтобы честный брендинг, и сверху ещё подписку за пять долларов в месяц. Тримен бы оценили, у них же всегда проблемы с позиционированием, они бы… Они…       — Перестань, — пальцы на его затылке чуть сжались, не больно, а так, чтобы удержать его здесь, в этой кухне, в настоящем, где ещё нет никакой бездонной ямы, которую он себе роет. — Не говори так.       — Меня никто не спасет…       И он снова разрыдался. Уже с позором, даже не пытаясь выглядеть красиво — всхлипы срывались один за другим, тянулись неприятным воем в горле, будто он не плакал, а резал себя наживую изнутри. Слёзы текли по лицу горячо и обильно, нос заложило почти сразу, дыхание сбилось в жалкие рывки. Ли ничего не ответил сразу. Только держал его, прижимал к себе, гладил по затылку и между лопаток, потом только крепче притянул его к себе, и движение получилось таким спокойным, уверенным, будто он пытался удержать Найса не руками даже, а самим фактом своего присутствия рядом.       — Послушай, — сказал он наконец. Очень тихо, почти в макушку. — Я не буду врать, что всё легко решится, но они специально назвали тебе такую сумму, чтобы ты перестал думать; чтобы услышал «семьсот миллионов», и внутри у тебя всё просто отключилось; чтобы ты решил, что выхода нет и всё уже кончено, но это не значит, что всё действительно кончено. Это не так.       Найс только замотал головой, всхлипывая громче.       — Прости, — вырвалось совсем влажно и несчастно, с этой дурацкой пищаще-высоко интонацией, от которой самому захотелось немедленно исчезнуть. — Прости, что я опять доставляю тебе проблемы, прости. Прости…       — Нет-нет, Шен, нет, — Ли резко опустился перед ним на корточки. Его руки тут же накрыли ладони Найса, серый взгляд из-под ресниц нашёл его собственный; Он поднёс одну его ладонь к губам и поцеловал, затем вторую, потом прижался к ним обеим лбом, закрыв глаза так, будто эти руки были не источником проблем, а чем-то почти святым. — Ты не проблема, не надо. Мы уже проходили через это, слышишь?. Не надо снова делать себя ответственным за всё дерьмо, которое на тебя накидывают другие люди. Это не ты создал Тримен и не ты придумал рабские договоры.       — Ты видел мой труп.       — Не надо—       — Ты видел. Ты видел, Ли, — почти выкрикнул он, тыча пальцем себе в лоб, туда, где по коже расходились чёрные трещины. В том самом изгибе, в каком реальность когда-то собирала его голову обратно по частям, оставив этот след как напоминание о том, что за всё, так или иначе, приходится чем-то расплачиваться. Ему досталось меньшее — всего лишь следы на коже, похожие на отпечатки от осколков фарфоровой куклы, которую уронили с двадцатого этажа. Они не болели постоянно, не кровоточили, не особенно мешали жить, только иногда во сне он просыпался от жуткой мигрени, от фантомной боли из другого времени, которая не проходила сразу и оставляла после себя мерзкое ощущение, будто череп всё ещё помнит, что не должен быть целым. Люди смотрели на эти трещины и называли их эпатажностью, трагичностью образа, потому что людям вообще было проще придумать эстетику, чем признать, что перед ними след от смерти.       Ли заплатил за его жизнь большую цену. Куда большую, чем Найс вообще мог представить. Он не говорил, чем именно, никогда не называл точную «стоимость» этого невозможного возвращения, но Найс видел по его взгляду, что цена была почти катастрофической. Не деньги, конечно, времени деньги не нужны, не что-то формальное, такое, что можно было бы вписать в таблицу, а чем-то гораздо хуже: чем-то, что Ли носил в себе молча и прятал так же тщательно, как и все свои самые страшные решения, о которых Найс сам не знал до конца.       И Ли на это в ответ только тяжело отвел взгляд.       — Я просто… — просто он сам уже ничего не понимал: где здесь вина, где страх, где благодарность, где желание исчезнуть, где любовь, а где просто усталость, которая наконец раздавила его весом. — Прости. Всё навалилось, ладно?.. Я… Я не хотел этого сказать, я просто… я не знаю, что мне делать с тем, что ты видел меня… «таким». Что ты вообще помнишь, как я выглядел. Это ненормально, Ли, это ненормально, так не должно быть, это неправильно, это—       — Иди сюда.       Он потянул его на себя за руки, неудобно и глупо, и со стороны это наверняка выглядело бы нелепо: взрослый человек с опухшим от слёз лицом соскальзывает со стула прямо к нему на колени, задевая бедром ножку стола и едва не опрокидывая кружку, а потом обхватывает Ли за шею и утыкается в него так отчаянно, словно все остальные способы держаться закончились. Ли сидел на полу, прижавшись спиной к ножке стола, в жёлтой пижаме с собаками, а Найс рыдает ему в шею, сидя на его бёдрах, с помолвочным кольцом на пальце, с мокрыми щеками, саднящим горлом, и с ощущением полной собственной непригодности к жизни — картина маслом. Как Ли вообще мог сделать предложение такому убожеству, как он?       Тёплые губы скользнули по его волосам — мягкий, совсем нежный поцелуй в макушку, затем чуть в сторону, к виску. Затем ещё один. Ещё…       — Ты устал, я знаю. Я знаю, — повторил он ещё раз, утыкаясь носом в его висок, прямо в ту изломанную россыпь из черных линий. — Я знаю, Шен.       Найс часто закивал, мокрым носом ещё сильнее тычась в его горячую шею. Шен. Такое ласковое Шен, почти священное — так его когда-то давно называла мать, ещё до того, как окончательно потеряла право считаться ею, до того, как рна стала не человеком, а запахом дорогих духов в пустой комнате, холодным голосом — где-то там, в другой части континента, — нежеланным СМС в телефоне, взглядом с фото, который сначала просит любви, а потом наказывает за то, что любовь оказывается не такой, как ей хотелось.       Он вообще-то был назван в честь мужчины, которого никогда не видел и не знал. Она была молода, влюбилась, забеременела, а тот бросил её в тот самый день, когда она призналась. И зачем-то она всё равно дала ему его имя, даже фамилию свою не оставила ему как последнюю страховку от этой чужой тени. Ли Шенг — будто вечное напоминание о мужчине, которого Колетт Вернье когда-то любила так отчаянно, что потом всю жизнь ненавидела не только его, но и ребёнка, появившегося после этой любви. Шенг — якобы победа, что-то великое, что-то звучащее так, будто ты с рождения обязан оправдать сам факт своего существования, обязан быть лучшим во всём: лучшие оценки в школе, лучший ученик в балетной школе, лучший в театре, лучший в музыке, лучший сын, лучший мальчик, лучшая версия чужого разочарования, аккуратно вытянутая в линию, вывернутая в стопе и поставленная к станку. Она примой не стала, значит ты станешь премьером. У неё с семьей не задалось — значит у тебя должно получиться и… Всё в таком духе. Он даже не знал, как его отец выглядит — у неё не было фото. Ни одного — так сильно влюбилась, что не посчитала нужным сохранить хотя бы одно его селфи. Собственное лицо подсказок тоже не давало — лицом он пошел в неё: европейские черты, голубые глаза, светлые, почти белые волосы, которые команда стилистов так тщательно выкрашивает в чисто белый. От отца, разве что, у него было гражданство, имя и язык, на котором мама так ненавидела говорить прилюдно.       И ненавидела она его в итоге почти так же сильно, как того мужчину, который её бросил, хотя иногда в ней всё-таки проскакивало что-то настоящее, материнское и даже не до конца мёртвое. Шен. Или, точнее, Chêne — дуб, её маленькая ветвистая отрада, её древо силы и стойкости, которой ей самой так не хватило.       Колетт Вернье. Мама, нет, maman. Вернье — это ольха, дерево влажной земли, дерево у воды, у ручья, там, где корни всегда стоят в сырости; а дуб растёт иначе, дуб упрямый, сухой, прямой, тяжёлый, он должен выдерживать всё, даже если никто не спрашивал, хочет ли он вообще быть сильным. Кто бы интересовался мнением дерева, в конце концов.       Шен для него было слишком сакральным.       Такое прозвище, которое моментально выбивает слёзы из глаз, и вот тебе уже не двадцать пять, не четыре года отношений, не помолвочное кольцо на пальце и рядом не твой жених, — и вот тебе снова пятнадцать. Ты сидишь в светлом кабинете с яркими детскими рисунками на стенах, смотришь на милую толстенькую женщину с красивым пучком, которая говорит мягко и тихо, совсем не повышает голос и почти не прикасается к тебе, будто заранее понимает, что любое прикосновение может оказаться слишком болезненным. Она спрашивает про день, что было хорошего, снились ли кошмары, кто-то из мальчиков говорил тебе что-нибудь сегодня, хочешь ли ты рассказать, что случилось после репетиции, почему ты снова не ел обед, почему у тебя руки дрожат, когда ты тянешь рукав ниже запястья.       А ты сидишь, молчишь и будто не понимаешь, чего от тебя хотят. Колени вместе, свитер пониже, собственное тело слушается плохо, оно слишком большое и заметное, чужое, и хочется сделать его меньше, сложить, убрать, завернуть в ткань и спрятать под стулом, чтобы никто больше не спрашивал, где болит.       И потом мама говорит из угла кабинета, слишком тихо, почти нежно:       — Tu veux un verre d’eau, mon chéri?       Он качает головой.       Она же смотрит на него, и в лице у неё на секунду появляется что-то, от чего хочется не простить, нет, но… поверить, что где-то глубоко внутри у неё всё ещё существует та женщина, которая могла бы быть матерью. Которая правда хотела, но не смогла.       — Chêne…       И у него тут же выступают слёзы, потому что тело болит… Потому что это слово цепляется не за слух, а прямо за детскую избитую часть где-то в груди, и которая всё ещё ждёт, что её заберут домой и больше никогда не отдадут никому, кто будет считать её вес, линии, ошибки и пригодность. Которую не закроют в раздевалке и не стянут штаны.       Всё это к тому, что…       …да ни к чему, в общем-то.       Просто иногда становится настолько плохо, что требуется исповедь или немедленное раскаяние. Желание открыть рот и позволить всей жизни выйти из тебя потоком слов, слов, слов… Без структуры и красивого порядка, без попыток выбрать, что важно, а что нет. И рассказать Ли всё сразу: про имя, про мать, про тот кабинет, про ровесников, которым он никогда не нравился, про воду, про то, как он ненавидит слово победа, потому что всю жизнь чувствовал себя не победой, а чужим поражением с красивой упаковкой. Даже в смерти нет победы.       Вместо этого он просто плакал Ли прямо в плечо. Рыдал, захлёбываясь каждым новым всхлипом, так, как давно не плакал: со сбоем в груди, с тоскливым кислым чувством где-то в горле, с мокрым лицом и дрожащими пальцами, с ощущением, что если Ли сейчас отпустит, он действительно развалится на полу этой кухни в какую-то жалкую кучку кожи, костей, долгов, контрактов и старых детских голосов.       — Меня никто не спасет, — повторил он вновь, сжимая в пальцах ткань его пижамы и уже без всякого стыда пуская слюни вместе с соплями на его плечо. — Никто, Ли…       Ли не отстранился.       Даже не дрогнул от этой мокрой, некрасивой близости, только обнял крепче. Ещё крепче.       — А как же я?.. — спросил он тихо.       — Ты не спаситель… — выдавил Найс, и голос получился тонким, изломанным от слез. — Ты… Ты другое, понимаешь? Ты… Ты вынужден меня спасать.       — Но я ведь здесь, Шенг. Почему ты говоришь, что тебя никто не спасёт, когда я здесь? Не над тобой, не вместо, не как человек, который заберёт у тебя право решать, а рядом. Да, я… — он коротко перевел дыхание, упершись лбом в его висок. — Да, я не могу отменить то, что с тобой сделали, или… — могу, но это будет стоить для нас обоих слишком дорого, — я не могу вернуться в твои двадцать, в балетную школу, к твоей матери, к Шану с его контрактами. Я не могу вырезать из тебя всё, что болит. Но я всё равно здесь.       — Почему?..       Ли чуть отстранился. Он тоже — их взгляды пересеклись, и Ли посмотрел на него так, будто это был самый глупый вопрос из всех возможных. Пальцы с невыносимой нежностью скользнули по его щеке, размазывая свежие слезы.       — Потому что я люблю тебя.       Найс понимающе кивнул. Один раз, второй — уже глубже, — третий и он снова рыдает в его плечо, прижимаясь уже всем телом, прилипнув, обвив, воя прямо в его тело, которое не отпускает от себя ни на сантиметр.       — Я не хочу умирать, Ли…       — Никто и не умрет.       Он всхлипнув, почти по-девчачьи высоко.       — Я хочу за тебя замуж, — выдавил он уже совсем плаксиво и тонко, теряясь в собственном голосе и смущенной нелепости. Ли мягко усмехнулся, прижимаясь губами в его коже. — И чтоб Шан пошёл на хуй со своими штрафами, и чтоб мы уехали отсюда, и чтоб всё это закончилось, и мы бы просыпались утром и я бы жарил тебе этот долбанный омлет, а потом мы, как два идиота, выходили мы крыльцо и такие «oh… La France».       И как идиот разрыдался ещё громче, под ласковый смех Ли у себя под щекой.       — Я обещаю… Сохрани эту мысль и я обещаю — однажды мы с этого и начнем.