Человеческая кровь в моих жилах

В библиотеке замка царила тишина — такая густая, что звон в ушах казался единственным звуком. Джонатан сидел за дубовым столом, склонившись над бумагами. Перо скрипело по пергаменту, цифры и подписи складывались в длинные столбцы отчётов. Он был серьёзен, сосредоточен — но под глазами залегли тени, а плечи опустились под грузом невысказанной тревоги. Работа стала его спасением. И проклятием. Потому что стоило отвлечься — и он снова видел перед собой лицо Мины. Её улыбку. Слышал её голос в трубке: «С Ники гуляю»… и эту странную фальшь, которую он тогда, в глубине души, почувствовал, но прогнал прочь. Он не заметил, как воздух за спиной сгустился и стал холоднее. — Мистер Харкер. — Проговорил Владимир. Джонатан вздрогнул и резко обернулся. В двух шагах от него, не производя ни звука, стоял Владимир. Сегодня на нём был тёмный сюртук, а руки — руки привлекли внимание сразу — были в чёрных перчатках. Перчатки, впитавшие в себя что-то влажное и тёмное, поблёскивали в свете лампы. Они были окрашены в красный. А в правой руке Граф держал смятый листок плотной бумаги. Джонатан машинально перевёл взгляд с перчаток на лицо вампира. Лицо было непроницаемым, как каменная маска. Только в глубине золотистых глаз мерцало что-то, похожее на… сочувствие? Или нет? Джонатан не успел понять. — Что это? — Спросил он, кивая на бумагу. Владимир молча протянул листок. Их пальцы не соприкоснулись — Джонатан взял письмо за уголок, словно боялся обжечься. — Это письмо от твоей жены. — Тихо, почти бесцветно произнёс Граф. Сердце Джонатана пропустило удар, а потом забилось часто и радостно. — От Мины?! — На его лице расцвела искренняя, светлая улыбка. Он прижал листок к груди, как драгоценность. — Какая радость! Я по ней так соскучился… Она не писала уже несколько дней, я уже начал волноваться. Спасибо, мистер Граф, спасибо! — Радостно проговорил парень. Владимир ничего не ответил. Он отошёл к окну и скрестил руки на груди, глядя в тёмное стекло. Джонатан, дрожа от нетерпения, развернул письмо. Текст письма (написан неровным, дрожащим почерком, с кляксами — будто от слёз или крови): «Джонатан, мой дорогой… Если ты читаешь это — меня уже нет в живых. Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Но я должна сказать правду. Я изменяла тебе. Всё это время, пока ты работал в этом проклятом замке и на других заказ тоже, я была не одна. С Кириллом и остальными любовниками до Кирилла. Мы встречались в парке, в кафе, в моей постели. Я говорила подругам, что ты скучный и глупый. Что я зря вышла за тебя. Прости меня. Я не заслуживаю твоей любви. Прощай. Твоя Мина.» Строчки плясали перед глазами. Мир покачнулся. Джонатан прочёл письмо раз. Второй. Третий — но слова не менялись. Они врезались в сознание раскалёнными иглами. Листок выпал из ослабевших пальцев и медленно спланировал на каменный пол. Улыбка… с лица Джонатана она исчезла, словно её и не было. Глаза расширились, губы задрожали. А потом — из глаз хлынули слёзы. Не мужские, не сдержанные — настоящие, горькие, беззвучные, которым не нужно разрешения. Он медленно, словно у него подкосились ноги, опустился на колени. Прямо посреди библиотеки. Прямо на холодный камень. Голова упала вниз, плечи затряслись. Он обхватил себя руками, пытаясь удержать тело от распада. — Нет… нет… неправда… — Прошептал он в пустоту. Но письмо лежало на полу, и слова оттуда жгли изнанку век. Он поднял взгляд — и сквозь мутную пелену слёз увидел перчатки Графа. Красные. Тёмно-красные. Блестящие. Как будто их только что сняли с тела. «Он… он в крови… это… это он убил Мину…» — Мысль ударила током, отрезвляя. Джонатан резко вскочил на ноги, пошатнулся, но устоял. Глаза, полные слёз, теперь горели не только горем — яростью. — Это… это ты убил Мину! — Выкрикнул он, голос сорвался на хрип. Владимир медленно повернулся от окна. Скрестил руки, как прежде, но в его позе появилась напряжённость. — Нет, я не убивал её. — Ответил он ровно. — ТЫ БЛЯДЬ УБИЛ МОЮ ЖЕНУ! — закричал Джонатан, и крик его эхом разнёсся по высоким сводам библиотеки. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты мне врёшь! Зачем ты это делаешь?! — Он замахнулся — и ударил. Кулак пришёлся Графу в плечо. Владимир даже не пошатнулся. Тогда Джонатан начал бить снова и снова — в грудь, в руку, куда попало, беспорядочно, отчаянно, как загнанный зверь, который понял, что теряет всё. — Ну что?! Она мне изменяла! — прокричал он, задыхаясь от слёз и злости. — Ты добился своего, тварь?! — Пощёчина — звонкая, хлёсткая — пришлась Владимиру по щеке. Голова вампира чуть мотнулась в сторону, но он не уклонился. Хотя мог бы. Мгновенно. — Ты блядь долбаёб! — Джонатан уже не контролировал ни рук, ни слов. Владимир перехватил его запястья — крепко, но не больно. — Успокойся! — Рявкнул он. — От-отпусти меня, чмо… рыжая… я… я тебя ненавижу! — Джонатан брыкался, пытался вырваться, но руки вампира держали мёртвой хваткой. По лицу текли слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Он шмыгал носом, всхлипывал и ненавидел себя за эту слабость. Владимир неожиданно ослабил хватку. Не отпустил — просто перестал сжимать так сильно. Тогда Джонатан рванулся, отступил на шаг и принялся тыльной стороной ладони вытирать мокрые щёки, хлюпая носом. Владимир сделал движение вперёд — руки раскрылись, словно для объятия. — Не прикасайся! — Выкрикнул Джонатан, отшатываясь. — Не прикасайся, блядь, ко мне! Зря я сюда приехал! Мог выбрать другого клиента — любого, но не тебя! — Он сжал кулаки перед грудью, дрожа всем телом. — Но выбрал тебя — чудовище! — Выкрикнул парень. Слово «чудовище» ударило по библиотечному воздуху, как колокол. Эхо подхватило его, разнесло по углам, отразилось от высоких стеллажей и вернулось обратно — уже многоголосым, обвиняющим шепотом. Владимир застыл. Он слышал это слово тысячи раз. От людей, которых убивал. От врагов, которых закапывал живьём. От своих же слуг за глаза. Но сейчас, произнесённое этим дрожащим голосом, с этими красными глазами и мокрыми щеками, оно прозвучало иначе. Оно задело что-то внутри. Где-то под рёбрами, где, казалось, уже ничего не осталось. Джонатан, не дожидаясь ответа, развернулся и бросился к выходу из библиотеки. — Джонатан, стой! — Крикнул Владимир, делая шаг. Но парень уже вылетел в коридор и побежал — куда глаза глядят, лишь бы подальше, лишь бы не видеть эти красные перчатки и эти золотистые глаза, которые смотрели так, будто им было больно. Он не добежал и до середины коридора. Сильные руки обхватили его сзади, приподняли и прижали к горячему — нет, к ледяному — телу. — Пусти! — Забился Джонатан. — Пусти, слышишь?! — Но Владимир не отпустил. Он развернул парня к себе лицом, заглянул в заплаканные глаза — и поцеловал. Это не было нежным касанием. Это было грубо, неожиданно, почти жестоко: холодные губы вампира вжались в горячие, солёные от слёз губы Джонатана. Язык скользнул внутрь — ледяной, властный, не спрашивающий разрешения. В голове у Джонатана помутилось. «Губы… холодные… как лёд…» — Пронеслось обрывочная мысль. «И язык… холодный… но почему… почему тело не хочет оттолкнуть?» Владимир целовал странно — хищно и в то же время почти нежно. Он втягивал воздух из лёгких Джонатана, будто пытался выпить не кровь, а само отчаяние. Одна его рука держала затылок парня, вторая — прижимала его поясницу, не давая вырваться. Но в этом захвате не было силы, которая ломает кости. Была сила, которая не отпускает. Джонатан на секунду перестал дышать — от шока, от холода, от странного, пугающего ощущения, что его целует сама смерть. Он упёрся ладонями в грудь вампира и толкнул. — По… подожди… — Выдохнул он, отрываясь на миг, чтобы глотнуть воздуха. Но Владимир снова припал к его губам — так же холодно, властно, с лёгким прикусом нижней губы, от которого по телу Джонатана пробежала нелепая, запретная дрожь. Поцелуй длился всего несколько секунд, но они растянулись в вечность. Язык вампира скользил по нёбу, по внутренней стороне щёк — методично, будто изучая. И в этом изучении не было страсти. Было что-то другое. Отчаянное. Словно Владимир сам не понимал, зачем это делает.