Очки на бензобаке

Закрыв ноутбук, Арсений облегченно вздыхает и откидывается на спинку кресла. Отчет был сдан и ближайшие два дня он может забыть о делах в компании. Вчера руководитель красноречиво намекнул ему, что если они сдадут проект, то Арсению дадут возможность отправится в Лондон, на хорошее место. И могут помочь пробится в Гарвард. О таком он еще не думал, но стоило рискнуть. Родители без труда могли оплатить ему любой колледж, учебное заведение в рамках этой страны или любой другой. Но он хотел добится сам. Доказать себе и отцу, что он чего-то стоит. Что его ориентация - не проблема и он действительно выйдет в люди и без его финансов. Только вот отцу не очень в это верится. Арсений подошел к окну. На столе давно остывал чай — он так и не притронулся к нему. В голове снова и снова прокручивался давний разговор с отцом, и от этих воспоминаний внутри всё сжималось.

Он ещё школьник, 10 класс, но тогда уже твёрдо решил: не пойдет по проторенной дорожке. Ему нужно было доказать — прежде всего себе, а потом уже отцу, — что он чего‑то стоит. Что сможет выйти в люди сам, без финансовой поддержки, без протекции, без чековой книжки, которая решает всё.

Вчера за ужином он собрался с духом и, стараясь говорить ровно, объявил:

— Я хочу подать документы в региональный колледж после школы. На заочное. Буду работать параллельно.

Отец даже не поднял глаз от тарелки. Лишь хмыкнул:

— И зачем? Ты же можешь учиться в Лондоне, в Швейцарии… Тебе что, денег не хватает?

— Не в деньгах дело, — Арсений сжал кулаки под столом, стараясь держать голос ровным. — Я хочу сам.

— «Сам», — отец наконец посмотрел на него, и в его взгляде не было даже раздражения — только усталая, почти брезгливая снисходительность. — Ты хоть понимаешь, сколько сил нужно, чтобы с нуля чего‑то добиться? Ты не готов.

— А ты откуда знаешь? — голос Арсения дрогнул, но он не отвел взгляда.

— Знаю. — Отец отложил вилку, скрестил руки на груди. — Потому что ты рос в другом мире. Ты не видел, как люди бьются за место под солнцем. Ты не знаешь, что такое настоящий риск. Ты просто играешься в самостоятельность.

Эти слова ударили больнее, чем крик. Не злость, не упрёк — а спокойная, ледяная уверенность, что Арсений не справится. Что всё это — лишь блажь, каприз избалованного мальчишки, который не понимает, как устроена жизнь.

И теперь, сидя в полумраке комнаты, Арсений чувствовал, как в нём переплавляются чувства. Обида жгла изнутри — ведь отец даже не попытался поверить в него, не спросил, почему это так важно, не попытался понять. Злость поднималась где‑то в груди, но не на отца — на себя, за то, что эти слова так ранят, за то, что ему до сих пор важно его мнение. И вместе с тем — упрямое, горячее упорство: теперь он просто обязан доказать, что может. Что не сломается, не отступит, не вернётся с протянутой рукой.

А ещё было одиночество — глухое, тяжелое. Потому что никто не сказал ему: «Я в тебя верю». Не мать, занятая своими делами, не друзья, которые только пожимали плечами: «Зачем тебе это надо?» — и уж точно не отец. Придётся верить самому. Придётся быть тем, кто держит себя на плаву, когда вокруг — ни одной надежной опоры.

И где‑то на краю сознания шелестел тихий, ледяной страх: а вдруг отец прав? Вдруг он действительно не готов? Вдруг всё это — иллюзия, самонадеянность, детская попытка доказать что‑то миру, который давно расставил всех по местам?

Но Арсений гнал эти мысли прочь. Он смотрел ветви оголяющихся деревьев, сумеречный вечер, на асфальт у дома — и думал: я сделаю это. Даже если ты не увидишь. Даже если не оценишь. Но я докажу — себе, прежде всего.

Чай давно остыл. Арсений вернулся в кресло и решительно открыл ноутбук. Он давно хотел написать Оксане, чтобы узнать кто такой этот Шастун, что не вылезает из его жизни которые сутки. Он притягивал его, не отпускал от себя его разум. Он ловит себя на мысли, что снова думает о нём — и это бесит. Бесит, что он вообще имеет право занимать его голову. Ведь он — не какая‑то наивная девчонка, которая тает от грубого взгляда и хриплого голоса. Он привык к вниманию, к комплиментам, к ухоженным парням из своего круга, которые знают, как подать себя, как выбрать галстук под костюм, как держать бокал шампанского, не задевая мизинцем край. А он… Он — как пощёчина. Как ледяной дождь посреди летнего дня. Как что‑то, чего не должно быть в его аккуратной, просчитанной жизни. Он не ухаживает. Он преследует. Не говорит комплименты — бросает едкие матерные фразы. Не приглашает на ужин — перехватывает его в школьном коридоре, прислоняется плечом к стене, смотрит в глаза так, что внутри всё переворачивается. Он не спрашивает, он заявляет. Не просит, а требует внимания — без намека на вежливость, без тени уважения к его статусу, к его «я». И это… притягивает. Он злится на себя за то, что каждый раз, увидев силуэт Шастуна в толпе, чувствует, как ускоряется пульс. За то, что помнит, как он ухмыльнулся, когда Арс резко ответил ему в прошлый раз. За то, что мысленно проигрывает их диалоги, придумывает новые колкие реплики — будто готовится к бою, которого на самом деле ждёт. Мир Попова — это бутики, светские рауты, планы на будущее, работа в крупной компании. Его окружение — люди, которые говорят тихо, улыбаются сдержанно, знают цену словам и жестам. А Антон— как взрыв. Как нарушение всех правил. Он не боится. Ни его денег, ни его связей, ни его холодного «нет». Он даже не пытается понравиться. Шастун просто есть — и этим уже переворачивает всё вверх дном. Арсений пытается убедить себя, что это просто вызов. Что его привлекает не он, а то, что он не поддается. Что ему нравится ощущать себя не трофеем, не красивой картинкой на вечеринке, а кем‑то, кого нельзя взять нахрапом. Но в глубине души понимает: дело не только в этом. Дело в том, как Шастун смотрит. Как говорит. Как двигается. Как будто ему плевать на всё, кроме того, что происходит здесь и сейчас. В нем нет фальши, нет игры — только грубая, почти первобытная правда. И эта правда гипнотизирует. Попов знает, что должен держаться подальше. Что он — не его история. Что с ним не будет ни романтических ужинов, ни прогулок под луной, ни обещаний будущего. С ним будет только огонь. Только риск. Только адреналин. Но каждый раз, когда Антон оказывается рядом, Арсений чувствует: ему нужно это пламя. Даже если оно сожжет его дотла. Встряхнув головой, Попов набирает сообщение.

Оксан, привет. Нужна помощь. Пробей мне Антона Шастуна, вроде 18 лет. Это все мои знания. Пришли ответ на почту, с меня Prosecco).

22:31

Привет, сделаю в течение суток.

22:33

Отлично, значит осталось только подождать момента, когда Оксана пришлет ему ответ. Попов снова облегченно выдыхает и встает. Нужно переодеться. Он открывает шкаф — и сразу чувствует этот запах. Сначала даже не понимает, в чём дело. Просто воздух вдруг меняется: вместо привычного аромата кондиционера для белья и едва уловимой пыли появляется что‑то другое. Резкое. Живое. Настоящее. Проводит рукой по вешалкам, нащупывает ту самую рубашку — школьную, но слегка перекроенную под себя: рукава закатаны, воротник расстегнут. Прижимает ткань к лицу и закрывает глаза. Это его запах. Смесь парфюма, сигаретного дыма, какой‑то уличной пыли и ещё чего‑то неуловимого, что невозможно описать словами, но можно почувствовать кожей. И от этого прикосновения к памяти по спине пробегает дрожь. В голове тут же вспыхивают кадры с первого школьного дня: он стоит рядом с байком на парковке у школы, когда Арсений выходит из машины. Парень курит, смотрит на неё сквозь полуприкрытые веки. Не улыбается, но в глазах — искра, будто он знает что‑то, чего не знает он. Тут же вспоминается сегодняшняя сцена у крыльца. Антон сжимает его в объятьях, несмотря на протесты. Попов чувствует этот самый запах, и Антон снова говорит что‑то дерзкое, наглое, от чего внутри всё переворачивается. Арсений втягивает воздух глубже, будто пытается удержать этот момент, запечатать его в себе. И тут же ловит себя на мысли: зачем? Он прижимает рубашку крепче. И чувствует, как внутри разгорается странное, почти болезненное тепло. Это не влюбленность — нет. Это что‑то более первобытное: влечение, любопытство, вызов. Желание понять, что скрывается за этой грубостью. Отстраняется, смотрит на рубашку в своих руках. Потом резко вешает обратно. Пытается выдохнуть этот запах из лёгких, но он уже внутри — цепкий, навязчивый, как воспоминание, которое не хочет отпускать. Попов отчаянно роется в недрах шкафа, вытаскивая оттуда короткие, слегка обтягивающие шорты и футболку. Сегодня он хочет спать именно так. Все равно пижаму отнесли на первый этаж в прачечную. И Галина точно ее уже постирала. А искать внизу и будить весь дом – плохая затея. Спустя полчаса, он принял душ и закончил вечерние процедуры. На часах начало двенадцатого и пора ложится, если он снова не хочет проснуться как в тумане. Или пытаться спрятать свои мешки под глазами. Внезапный звонок вывел его из размышлений о собственной внешности и он хватает мобильник с тумбочки. Номер незнакомый, но поддавшись какому-то порыву, Арсений все же берет трубку. – Алло? – Привет, Синеглазка – слышится знакомый насмешливый голос. – Как дела? – Антон! Какого черта ты звонишь и откуда у тебя мой номер? – Арс не знает, радоваться ему или злиться. Ведь если тебе звонит посреди ночи такой как он, то ничего хорошего не жди. – Я полон сюрпризов. Ты обещал мне прогулку, ну так что? – томным голосом произносит Шастун, слегка выдыхая в трубку. – Во-первых, сейчас ночь и мне завтра в школу, если ты не знал. – раздражается Попов. – Во-вторых, меня никуда не отпустят. Мои родители еще думают о приличиях, уж прости. — Какие мы нервные. Ты как из средневековья. Неужели хороших мальчиков все еще запирают в башне с драконами, чтобы они прилежно учились и не бегали на свидания со своими поклонниками? – немного обиженно издевается Антон, почему-то шурша в микрофон. —Знаешь что, Антон Шастун, я может тебе и обещал “прогулку”, но только чтобы ты от меня отцепился и понял, что такому как ты – не место рядом со мной. И я обязательно выскажу тебе это в лицо при первой же встрече! – задыхается негодованием Попов, понимая, что при встрече это закончится плачевно — И вообще, я тебе уже говорил, что ты ебанный дикарь и…. — Все ты мне скажешь, только окошко открой – промурлыкал Антон в трубку. — Что? Какое к черту окно? Ты головой ударился?! — ахуевает Арсений. Тут же раздается едва слышимый стук. Арс вздрагивает, подходя ближе к окну. Второй этаж, он ебнулся? —Нет, я не ебнулся. Но скоро могу упасть отсюда вполне реально, если ты не впустишь меня в свои покои, принцесса. Арсений понимает, что сказал это вслух. Медленно отодвинув шторы, он видит счастливое лицо Шастуна и вздрагивает. Ситуация пиздец. — Не буду я открывать. Вдруг ты решил меня ограбить или убить. Для тебя это вполне нормальный род деятельности. — неуверенно протягивает Арс, видя как меняется в лице Антон. —Если ты не откроешь мне окошко, я могу его разбить. Или войти через дверь и познакомится с твоими родителями, представившись как твой жених. Попрошу твоей руки и сердца. И тогда ты будешь вынужден впустить меня. Ну или выйти и начать оправдываться. — нахально улыбается Шастун, снова постукивая в окно. Арсений кладет трубку и несколько секунд смотрит на парня. Ебанный Антон… Нехотя, он поворачивает ручку стеклопакета, открывая его настежь и впуская в комнату улыбающегося Шастуна вместе с прохладным ночным ветром. Чувствуется табак, вперемешку с уличной пылью и что-то еще… —Ты что, пьян? — прищуривается Арс. —Выпил для храбрости. Не бойся, ничего я с тобой не сделаю — Антон подходит ближе и буквально облизывает взглядом. — Хотя, когда ты в таких шортиках, я за себя не ручаюсь. Арсений вздрогнул. Что‑то в его позе, в манере двигаться, в этой наглой уверенности, с которой Шаст шагнул внутрь, заставило его дыхание сбиться. Страх ударил ледяной волной, сковал руки и ноги, парализовал голос — он хотел сказать какую-нибудь колкость, но звук застрял в пересохшем горле; хотел отскочить, но ноги будто приросли к полу. В голове метались обрывки мыслей: что он здесь делает? что будет дальше? — но ни одна не успевала оформиться, тонула в хаосе чувств, нахлынувших одновременно. Сначала — паника, острая, как лезвие: что, если родители услышат? что, если это не шутка, не игра, а что‑то куда более серьезное и пугающее? Потом — злость, горячая и колючая, поднимающаяся изнутри: как Антон посмел нарушить его личное пространство, вломиться ночью, словно человек, которому чужды любые границы? Затем — недоумение, вязкое и тягостное: почему именно сейчас? зачем? что он хочет доказать этим поступком? Но среди всего этого вихря эмоций, вопреки страху и гневу, проступало что‑то ещё — трепет, предательский и сладкий, от которого сердце билось чаще, а ладони становились влажными. Потому что он здесь, потому что решился на это, потому что выбрал его, а не кого‑то другого. Где‑то глубоко внутри шевельнулось смутное восхищение: Шастун не побоялся, он пришёл, он сделал то, на что другие не решились бы. Это восхищало и пугало одновременно, потому что разрушало Арсову привычную картину мира, где все было под контролем, где правила были ясны, а границы нерушимы. Теперь же все изменилось: эта ночь, этот парень у окна, запах его кожи, смешивающийся с прохладным воздухом, — все это разделило его жизнь на «до» и «после». Арс чувствовал, как внутри него борются два начала: одно — разумное, осторожное, кричащее «уходи», другое — порывистое, жадное до нового, шепчущее «останься». И от этого раздвоения становилось ещё страшнее, потому что он не знал, какое из них победит, не знал, чего хочет больше — выгнать его или прижаться ближе, закричать или замолчать навсегда. Всё смешалось в один клубок противоречивых ощущений: страх, злость, любопытство, трепет, восхищение, смятение — и где‑то на краю сознания, едва уловимое, но настойчивое — интерес, жгучий и почти болезненный, от которого мурашки пробегали по коже. Он не мог отвести взгляда, не мог перестать слушать прерывистое дыхание, не мог перестать чувствовать, как мир медленно, но неумолимо меняется. Попов сглотнул, отгоняя от себя наваждение. —Ну и зачем ты приперся? Он старался казаться равнодушным и спокойным. Надеялся спрятать свои эмоции, бушующие внутри, за напускным холодом. Антон подошел ближе, все так же ухмыляясь. Казалось это выражение не сходит с его лица никогда. Еще шаг и он наклонился к Арсению, выдыхая в губы: – Хотел проверить, действительно ли ты настолько смелый, насколько пытаешься казаться. —Шастун, я ведь могу закричать! — прошептал Попов, отклоняясь от Антона. — О, я сомневаюсь в этом. Иначе, ты бы меня не впустил, синеглазка. Антон поднимает руку, чтобы коснутся его лица, но Арс снова уворачивается, намереваясь выдать еще какой-нибудь комментарий. Шаст мягко подхватывает его под руку, притягивая ближе к себе. Он смотрит ему в глаза, улавливая легкий страх, непонимание и растерянность. Нет, не это он хочет видеть в его океанах. Рука Шаста нежно поглаживает запястье, слегка массируя ладонь, передвигаясь выше. Пальцы добираются до предплечья, рисуют замысловатые узоры, опаляя жаром нежную кожу. Арсений не отрывает от него взгляда, чувствуя как колотится сердце. И Шастун, скорее всего, тоже чувствует, щупая его руку. Его пальцы сухие и горячие. Взгляд теплый и насмешливый. Он выглядит как чеширский кот, рядом с блюдцем молока. Медленно и осторожно, Антон тянет на себя запястье Попова. — Не бойся меня. Шаст целует костяшки его пальцев и Арс заливается краской. Губы Антона горячие и влажные. Он продвигается выше и целует запястье. —А я тебя и не боюсь — голос предательски дрожит и парень шумно выдыхает, размышляя как действовать в этой ситуации. Антон кладет руку ему на талию, позволяя Арсу упереться руками ему в грудь. Большим пальцем он проводит по линии челюсти, другой рукой поглаживая его бок. Парень тяжело дышит, глаза мечутся из стороны в сторону от такой простой ласки. И Антон умиляется этому невозможному Арсению. Такой домашний и раскрасневшийся, стоит перед ним, на голову ниже и старается держать лицо. Хочется сбить с него спесь, поцеловать, прижать ближе. Гладить руками бедра, положить руку ему на горло и слегка сдавить, чтобы услышать тихий стон. — Скажи мне честно, ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? – утыкаясь своим лбом в лоб парня мурлычет Антон. — Будь честен. Арсения начинает потряхивать от такой близости. Он чувствует жар его тела, чувствует его длинные подрагивающие пальцы и эта близость опьяняет. — Нет, я не хочу, чтобы такой как ты целовал меня! – и парень правда старается вложить как можно больше яда в свой голос, но тело предательски выдает его. Ведь сердце колотится, ноги подкашиваются, а руки дрожат. Этот тупой гопник изводит его намерено. — Мне кажется, ты врешь, синеглазка. Антон плавным движением опускает руку на его поясницу, стараясь не заходить за грань. Расстояния между ними не осталось и он чувствует, как холодные ладони Арсения поглаживают его ключицы. И он немного отклоняется влево, приближаясь к ушку парня. Слегка потираясь об него носом, обводит кончиком контур уха, немного выдыхая. Большой палец проникает под обтягивающую футболку и Шаст чувствует, что кожа брюнета покрылась мурашками. — Нет, я не вру. Тебе к-кажется… — Арсений старается тихо вдохнуть, чтобы вернуть остатки самоконтроля. Низ живота начинает разгораться пламенем и неприятно ноет, призывая к чему-то большему. И Арс правда нагло врет этому дикарю, снова лапающему его без разрешения. Антон проводит приоткрытыми губами по мочке его уха, отчаянно желая прикусить, но отстраняется, отходя к подоконнику и присаживаясь. — Хорошо, поверю тебе в этот раз. Арсений от такой неожиданности снова вздрагивает и поводит плечами. Без Антона стало чертовски холодно. — Ты не ответил на мой вопрос – тихо произносит Арсений, поглядывая на Антона из-под ресниц, и обхватывает себя руками, в надежде сохранить полученное тепло. Антон, замечая, заботливо прикрывает окно и снимает со спины рюкзак. — Как я тебе уже сказал, ты обещал мне прогулку. Но раз наши планы сорвались твоими ханжескими родителями, то я решил прийти к тебе сам. Арсений морщится. Как он назвал его родителей? Шаст вжикает молнией и достает из сумки пару бутылок вина. — И я захватил это. Хотел устроить романтику, но видимо, сегодня мы проведем время так. Но завтра я обещаю придумать что-нибудь поинтереснее. — Почему ты думаешь, что я соглашусь завтра идти с тобой куда-нибудь? – Арсений отходит назад и садится на кровать. —Потому что я от тебя не отстану, Попов, пока ты не дашь нам шанс хоть немного узнать друг друга. — Антон подходит ближе, прихватывая бутылку и плюхается на другую сторону кровати. — Принесешь бокалы? — Нет, у меня все спят! — в очередной раз возмущается Арс, уже почти не удивляясь его наглости. — Ты что, боишься? – насмехается Антон, открывая бутылку. — Ничего я не боюсь, идиот. Шастун заливается тихим смехом, наблюдая за тем как парень скрещивает руки на груди, будто закрывается и надеется спрятать волнение. — И ты снова врешь мне, Синеглазка. Ну раз так, то будем пить из горла. —И по какому поводу мы пьем? – тихо произносит брюнет, усаживаясь поудобнее, напротив Шаста. — За знакомство, приятную компанию и твой милый румянец. — Антон делает глоток и протягивает бутылку. — И мы будем просто пить? — Арс отхлебывает и морщится, чувствуя как алкоголь обжигает язык. Парень ухмыляется, принимая бутылку обратно: —Ну, я бы предпочел просто поболтать с тобой. Но так как ты не настроен на душевные разговоры, то давай сыграем в игру. —Какую еще игру? — Не знаю, слышали ли про такое в вашем графском семействе. Что насчет “Правды или действия”? — протянул Антон, по кошачьи склоняя голову набок. Арсений удивленно распахивает глаза. — Это же детская игра, что за глупости? —Смотря с кем играешь, принцесса. — Шаст придвигается ближе. — Ну давай, правда или действие? — Правда — буркнул брюнет, отводя глаза. Антон на секунду задумывается. — Хорошо, как ты понял, что тебе нравятся парни? Арсений открывает рот и давится воздухом. Слишком быстро Антон начал задавать слишком личные вопросы. –Это произошло в 10 классе. Я не особо ладил со сверстниками, но те друзья, что имелись уже давно нашли себе девушек или рассказывали истории о своих сексуальных похождениях. Мне же похвастаться было нечем. Я не интересовался женским полом. — Арсений сглатывает, будто не решаясь продолжить. Но быстро сдается, видя перед собой заинтересованный взгляд. — Во втором полугодии к нам перевелся новый учитель. Я ловил себя на мысли, что слишком часто засматриваюсь на него не как на препода или взрослого человека. А когда мне стали снится сны с его участием и я просыпался со стояком… Сложно было не понять причин. Антон делает несколько глотков, обдумывая его слова. Значит он никогда не был с девушкой? Или был, но умалчивает? Возвращаясь взглядом к брюнету он выдыхает: – Что ж, твоя очередь спрашивать. — Правда или действие, дикарь? — Арсений вынимает из его рук бутылку, прикасаясь к его руке кончиками пальцев, на что получает довольную ухмылку. Ему нравилось играть с этим нахалом. — Правда, синеглазка. — Когда ты последний раз делал что-то… по настоящему глупое, чтобы впечатлить кого-то, кто тебе нравился? Антон хмыкает, скрещивает руки на груди, тянет паузу — явно выбирает ответ, который одновременно не выдаст слишком много и не покажется трусливым: — А если скажу, что никогда? — Тогда ты врёшь, — Арс прищуривается. — Или просто ещё не встречал того человека, ради которого стоило бы. Он вскидывает бровь, принимает вызов: — Ладно. Твоя взяла. Однажды я… залез на крышу гаража, где тусили старшие, и спел им серенаду. В трусах. — Ты серьёзно?! И что они? — Сказали, что голос у меня как у раненого барсука. Но зато запомнили. Попов заливается смехом, сгибаясь пополам. — Тише ты, прольешь! — Шаст забирает бутылку и шумно пьет. — Теперь моя очередь спрашивать. —Я выбираю правду — Хорошо, но больше двух раз подряд не прокатит. — Антон вытирает рот рукой и задумывается. — Скажи, какой твой самый постыдный секрет, о котором никто из твоих друзей не знает? Арс замирает на секунду, потом ухмыляется: — Я коллекционирую… открытки с котами. — Что?! — Шаст не верит, а потом начинает хохотать. — Ты сейчас придумал! — Ни капли. У меня их больше пятидесяти. И да, я их сортирую по цвету глаз. Антон передает бутылку ему и снова смеется. —Правда или действие, Шастун? —Что ж, моя последняя правда. Подумай хорошенько, дальше твое действие. — А теперь честно: кого из своих бывших ты до сих пор иногда вспоминаешь? И почему? Улыбка на лице Антона гаснет, он смотрит в сторону, будто взвешивает слова: — Одну. Потому что она первая сказала мне «нет». И не передумала. В комнате повисает тишина — не неловкая, а какая‑то новая, будто между ними протянулась невидимая нить. Арс чувствует, как внутри что‑то дрожит. —Значит, ты встречался с девушками? —А это уже другой вопрос, Попов. – отрезает Антон, наблюдая за тем, как брюнет делает уже третий глоток из бутылки. — Теперь ты должен мне действие. —Я не буду целоваться с тобой! — отрываясь от вина выпалил тот, смотря на него с подозрением. —Я и не прошу. Ты сделаешь это сам, когда того пожелаешь — парень вынимает из его рук алкоголь и тоже пьет. — Я хочу, чтобы ты сел максимально близко ко мне и сидел так до следующего действия. — Какой же ты невыносимый… Арсений ухмыляется. Он вздумал играть с ним так? Где этот дурачок учился - он преподавал. Брюнет двигается вперед, смотря ему прямо в глаза. Антон сидит в позе лотоса, насмешливо наблюдая за действиями парня. Арс садится напротив, так близко, насколько позволяют приличия. Разведя ноги в стороны, он кладет их на Шастуна так, чтобы не касаться его другими частями тела. Тот лишь жадно наблюдает за его бедрами и еле заметно выдыхает сквозь зубы, когда чувствует его тепло на своих коленях. На лице брюнета появляется довольная улыбка и он скрещивает руки на груди: —Моя очередь. Назови три вещи во мне, которые вызывают в тебе такую дрожь. —Какую еще дрожь, синеглазка? – он натягивает невинное выражение лица и хлопает глазами. —Ты прекрасно понял, о чем именно я говорю. Антон ненадолго задумывается, отводя глаза. Сдается через минуту: —Будь по твоему, хитрюга. Первое, это твоя смелость. Ты знаешь, что я мог бы сделать с тобой что угодно. Буквально все что мне вздумается, раз ты называешь меня дикарем. Но ты не отступаешь, даже когда я слишком близко. Ты не боишься меня, даже зная, кто я. Это вызывает уважение Арс поднимает бровь. –Второе, это то, что ты можешь подпустить меня к себе, но при этом сохранять дистанцию. Играешь со мной в кошки мышки и делаешь вид, будто я тебе не интересен. Шаст облизывает нижнюю губу и наклоняется ближе. —Третье, твоя непокорность. Иногда хочется тебя приструнить настолько, что аж руки чешутся. Арсений рвано выдыхает, чувствуя, что воздух вокруг наэлектризовался. Хватаясь за бутылку, как за спасительный круг, он отодвигается корпусом и делает несколько глотков, вызывая смешок у парня напротив. –Правда или действие, Сеня? Попов давится вином, закашливаясь от услышанного. —Правда. И не называй меня так больше. Антон заботливо поглаживает по плечу. —Как скажешь. Если бы тебе пришлось сбежать с кем‑то прямо сейчас — без плана, без вещей, — кого бы ты выбрал? Арс смотрит ему в глаза, и сердце делает лишний удар. — Наверное… тебя. Шаст не отвечает сразу. Только улыбается — по‑настоящему, без маски. — Значит, игра становится интереснее… Кстати, так уж и быть, можешь уже скинуть с меня свои потрясающие ножки. Если только не собираешься закинуть их мне на плечи. Захмелевший Попов недовольно отодвигается от него, чем только раззадоривает Шастуна. Но тот лишь откидывается на подушки, растягиваясь на кровати в уличной одежде. —Эй, ты что, собрался спать здесь в таком виде? – Арсений поднимается, слегка пошатываясь, и двигается к шкафу. —Нет, я не буду здесь спать вообще – вздыхает Антон, следя за смазанными движениями брюнета. Тот вытаскивает с полки широкую футболку и шорты. —В л-любом случае, тебе стоит переодеться, если собираешься провести со мной еще время Парень лишь вздыхает, поднимаясь с мягкой кровати и принимая шмотки из рук Арса. Тот опускается на кровать и не отрывает своего пьяного взгляда. —Так и будешь на меня пялится, принцесса? —Не знал, что можно смутить тебя такой мелочью. Да и вообще чем угодно. —А вдруг я не такая? — изображает писклявый голос Шастун, вызывая нервные смешки. — Ну ладно, если только один разок. Парень медленно стряхивает с себя куртку — та скользит по плечам, падает на пол с глухим шорохом. В комнате царит полумрак, лишь тусклый свет ноутбука выхватывает из темноты контуры его фигуры. Шаст замирает на секунду, будто оценивает эффект, а затем берёт футболку за воротник, нарочито медленно тянет ткань вверх. Каждое его движение — продуманная игра. Он не срывает футболку резко, не спешит обнажить торс. Напротив — растягивает момент, словно смакует его. Ткань скользит по животу, обнажая рельеф мышц. Он чуть прогибается в спине, позволяя мышцам напрячься, прорисовать четкие линии под кожей. В его жесте — ни капли стеснения, лишь дерзкая уверенность человека, который знает: на него смотрят. Арсений наблюдает, затаив дыхание. Его взгляд скользит по телу напротив, словно пытается запечатлеть каждую деталь: как под кожей перекатываются мышцы, когда он поднимает руки. Как тень от ноутбука подчёркивает рельеф пресса, рисует контрастные полосы на груди. Как на мгновение он замирает, позволяя разглядеть татуировку. Сердце бьётся чаще. Попов ловит себя на том, что неосознанно облизывает губы, будто пытается уловить вкус этого момента. В голове — хаос из мыслей: «Он делает это нарочно… Он знает, что я смотрю… Почему это так заводит?» Когда футболка наконец оказывается у Шаста в руке, он не спешит отбрасывать ее в сторону. Вместо этого он медленно проводит ладонью по груди, словно проверяя, все ли на месте, все ли идеально. Его глаза встречаются с взглядом Арсения — в них пляшет огонек, смесь вызова и немого вопроса: «Ну что, впечатлен?» Арс чувствует, как внутри разгорается огонь — не просто физическое влечение, а что‑то более глубокое, почти болезненное. Ему хочется протянуть руку, коснуться кожи, проверить, такая ли она горячая, как кажется. Хочется спросить: «Ты всегда так играешь с людьми или только со мной?» — но слова застревают в горле. И Попов понимает: этот момент — не просто демонстрация силы или красоты. Это приглашение. Приглашение в мир Антона, где правила устанавливает он. Арсений сам не замечает, как встает с кровати и медленно подходит к нему. Шаст не двигается с места. Он лишь наклоняет голову, довольно наблюдая за Поповым. Подойдя совсем близко, Арс подносит руку и слегка проходится по очертаниям добермана на его груди. Чувствует, как сердце у парня начинает бится быстрее и ведет руку в сторону, оглаживая ключицу, спускаясь ниже. Шастун старается не дышать, чтобы не спугнуть момент. Но когда рука брюнета скользит ниже, по мышцам пресса, Антон втягивает воздух, чуть подаваясь вперед. —Извини, не хотел — хитро улыбается Попов, возвращаясь на кровать и прикрывая рукой глаза. —Ну и хитрый ты козел, Арсюша. —Кто бы говорил… Антон быстро меняет одежду. Скинув свои вещи на стул, хватает вторую бутылку вина и падает на кровать. —Выбираю правду, валяй. Брюнет задумчиво кусает губу, пальцами вырисовывая на одеяле непонятные узоры. В голове крутиться много мыслей, но ни одна не хочет закрепится в его голове. Прокашлявшись, он поднимает глаза на Шаста, мирно развалившегося по правую руку от него. Парень уже успел открыть вино и сделал пару глотков. —Ты был с девушками в плане, ну… Антон приподнимает уголки губ. —В плане секса? —Да… — смущается Попов, отбирая у него бутылку. Вино приятно согревало изнутри, стирая границы приличия, которые парень старался удержать. —Могу сказать, что первый мой первый раз был с девушкой. И второй, третий, четвертый… — насмешливо тянет Антон, наблюдая за реакцией парня. — Я вообще долго не мог понять, чего хочу. —То есть ты неразборчив в своих… половых актах? Антон смеется, поражаясь тому, как Попов удивлен. —Ну почему же неразборчив. Очень даже разборчив. Ты бы видел этих малышек. —Шастун! — Арс падает на подушку, рядом с ним и больно тычет его в бок. —Ладно тебе, синеглазка, не ревнуй. Мне было 15-16 лет и я не задумывался ни о чем. Простор жил, кайфовал, брал свое. Потом понял, что с парнями я как будто… Чувствую все иначе. Ярче, горячее. Арсений вскидывает брови: —То есть и парней у тебя было много? Антон хмыкает, убирая челку со лба лежащего рядом Попова. В голубых глазах напротив плясали чертики, дыхание было прерывистым. Он пьян. —Нет, Арсюша, парень у меня был только один, но я не встречался с ним. Чел просто лип ко мне, а когда я понял, что он мне не интересен - у нас все закончилось. —Это тот, который обнимал тебя сегодня в коридоре? Антон придвигается ближе, ласково улыбаясь и поглаживая парня по щеке. –Да, это та сцена, которую ты лицезрел в коридоре. Но все в прошлом. Я еще поговорю с ним об этом. Арс делает ещё пару глотков, слегка запрокидывая голову. Стекло бутылки холодно касается губ, а внутри — приятное тепло, размывающее острые углы реальности. Переворачивается на спину и смотрит в потолок, где пляшут размытые блики от уличного фонаря. В глазах немного плывёт — не до головокружения, а так, что мир становится мягче, будто обернут пушистым пледом. Шаст лежит рядом — не слишком близко, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его тела, уловить едва заметный запах табака и кожи. Между ними повисает молчание — не неловкое, ненапряженное, а какое‑то… правильное. Как будто оба знают: слова сейчас не нужны. Попов краем глаза замечает, как он проводит рукой по волосам, чуть взъерошивая их, и думает: «Интересно, о чём он сейчас?» Но не спрашивает. Потому что эта тишина — не пустота, а наоборот: наполненная, густая, как вечерний воздух, пропитанный запахом дождя и далёких костров. В комнате — полумрак. Шторы не задернуты до конца, и сквозь щель пробивается полоска света, ложится на пол, на край кровати, на его босые ступни. Где‑то за окном — далекий гул города, но здесь, внутри, всё кажется отрезанным от суеты. Только они, этот момент и мягкое, почти невесомое ощущение, что всё на своих местах. Антон чуть поворачивает голову, и Арс чувствует его взгляд — не изучающий, не оценивающий, а просто присутствующий. Как будто он тоже ловит этот момент, как бабочку, боясь спугнуть. Попову хочется сказать что‑то — глупое, смешное, легкое, — но слова застревают где‑то в горле, растворяются в тепле и тишине. Вместо этого он просто глубоко вдыхает, ощущая, как расслабляются мышцы, как уходит напряжение, скопившееся за день. И в этой тишине он вдруг понимает: ему хорошо. Не потому, что он пьян, не потому, что Антон рядом, а потому, что есть такие мгновения — редкие, хрупкие, — когда всё складывается в одну гармоничную картину. И не надо ничего менять. Боясь уснуть, брюнет придвигается ближе. Антон тоже уставился в потолок, слегка почесывая голову. В полумраке, его лицо становится будто мягче. Хотется коснутся лба, разглаживая большим пальцем едва виднеющиеся складочки. Провести по линии скул и челюсти, ощутить под подушечками пальцев короткую щетину. Интересно, насколько она колючая? Или наоборот мягкая и слегка пушится, щекоча кожу? —Чего завис, принцесса? – поворачивает голову Антон, все также лежа на спине. Арс дергается, резко выдернутый из своих приятных размышлений. —Хотел спросить… Откуда у тебя этот шрам на правом боку? Антон морщится, будто услышал какую-то гадость. —Не думаю, что это та история, которую я хочу рассказывать, а ты хочешь слышать. Арсений придвигается ближе, не разрывая зрительного контакта. Мягко положив руку на его солнечное сплетение, парень устраивает голову на Шастовской груди. Тот на секунду задерживает дыхание, словно опять боится спугнуть эту близость. Но чуть погодя, приобнимает его левой рукой и вдыхает запах волос Попова, не пытаясь оставить свои действия незамеченными. Арс невольно проводит пальцем по его боку — осторожно, будто боится разбудить дремлющую боль. Слегка приподнимая футболку, он рассматривает его. Шрам кривой, неровный, словно след от старого когтя. Антон ловит его взгляд, чуть хмурится, но не отстраняется. — Ну что, разглядываешь? — голос нарочито небрежный, но в нем проскальзывает тень того, что он обычно прячет за ухмылкой. — Расскажи, — шепчет Попов, не отводя глаз. — Откуда это? Шаст медлит. Потом выдыхает, откидывается на локоть, смотрит в потолок, будто там проступает картина прошлого. — Было дело… Год назад, может, чуть больше. Район тогда делили — не по‑детски, всерьёз. Арс молчит, боясь спугнуть момент. Он редко говорит так — без бравады, без привычных колких шуток. — Мы стояли на точке — склад у железной дороги. Мы были не главными, но и не пешками. Так, на подхвате, но с амбициями. А тут — на тебе: чужие лезут, хотят наш кусок отобрать. Не договорились по‑хорошему. Он замолкает, будто заново видит ту ночь: тусклый свет фонарей, ржавые вагоны, запах мазута и металла, смешанный с адреналином. — Сначала кричали. Потом — стволы. Я не первый стрелял, но… оказался в нужном месте. Или в ненужном — как посмотреть. Попов задерживает дыхание. Он не говорил про оружие. Никогда. — Один из них — высокий, в кожанке — начал палить. Я упал, перекатился за ящик. Пуля — вот тут, — он касается шрама, будто проверяет, на месте ли он. — Прошла навылет. Больно не было — потом уже, когда кровь пошла. Но тогда… только злость. И чёткость. Как будто мир стал чёрно‑белым. Арсений представляет: он, раненый, но не сломленный, в дыму и криках, среди бегущих теней. И что‑то внутри него сжимается — не от страха, а от странного, острого восхищения. — Я поднялся. Не знаю, как. Может, от шока. Может, просто… не мог позволить им забрать наше. Взял железяку — ржавую трубу, кажется. И пошёл. В его голосе — не гордость, а холодная уверенность. Та, что заставляет людей слушаться, даже когда он молчит. — Они думали, я упаду. Но я не упал. Я поставил их на место. Не словами - делом. Один убежал, другой лежал, третий… тот, что стрелял, — бросил ствол и сдался. Арс видит это: его силуэт в дыму, кровь на рубашке, но взгляд — твердый, как сталь. — А потом? — спрашивает Попов тихо. — Потом? — он ухмыляется, но без насмешки. — Потом я получил то, что хотел. Не деньги — уважение. И точку. Ту самую. Теперь она моя. Антон поворачивается к нему, и в его глазах — не хвастовство, а что‑то другое. Усталость? Память? Или просто знание: он может больше, чем кажется. — Больно было потом, — добавляет Шаст буднично. — Но это… это уже не важно. И Арсений понимает: для него этот шрам — не рана. Это знак. Знак того, что он прошёл через огонь и вышел с другой стороны — не сломленным, а сильнее. Шастун аккуратно вынимает бутылку из его ладошки и медленно пьет, обдумывая происходящее. —Ну а ты. Почему так боишься родителей? Арсений криво улыбается, слегка прижимаясь нему. — Я их боюсь, — произносит он тихо, почти шёпотом, будто признаётся в чём‑то постыдном. — Не так, как боятся тебя, например. А… изнутри. Как будто они могут сломать что‑то во мне, и я уже не соберу. Шаст не перебивает. Только чуть наклоняет голову, давая понять: я слушаю. — Отец… он никогда не видел во мне человека. Для него я — проект. Неудачный, недоработанный. «Почему ты не такой, как надо?» — это его любимая фраза. В голосе Арсения нет злости — только усталая горечь, накопленная годами. — Помню, мне было лет десять. Я тогда… увлекся рисованием. Не машин, не футбола — цветов. Садовых, полевых. Сидел часами, выводил лепестки, тени, капли росы. Думал, это красиво. Он делает паузу, смотрит на свои руки, лежащие на груди Антона, будто снова видит те детские пальцы, испачканные акварелью. — Принес ему альбом. Гордился. Думал, он увидит, что у меня получается, похвалит. А он… взял, посмотрел, и — даже не сказал ничего. Просто швырнул альбом на стол. «Ты что, девочка? Это не мужское занятие». Слова даются тяжело, будто каждое — осколок стекла, который приходится вытаскивать из горла. — Я начал оправдываться, что это просто хобби, что я ещё и футбол люблю… А он вдруг встал. Я даже не понял, что происходит, пока не почувствовал удар. Пощёчина. Резкая, жгучая. И тишина. Арсений закрывает глаза на секунду, словно отгоняя тот образ: отец в строгом костюме, сжатые кулаки, его собственный страх, сковавший горло. — Он не кричал. Даже не повысил голос. Сказал только: «Если ты не можешь быть мужчиной, я сделаю из тебя мужчину». И вышел. Тишина. Для них время будто остановилось. — После этого я перестал рисовать. Спрятал все листы, потом сжег. А потом… начал делать все, чтобы он не смотрел на меня так. Спорт, жесткие шутки, нарочитая грубость. Но он всё равно видит во мне слабака. Потому что я не кричу, не бью кулаком по столу, не «решаю вопросы», как он. Потому что мне противно унижать других. Его голос дрожит, но он не плачет. Просто сжимается. — Знаешь, что самое мерзкое? Я до сих пор ловлю себя на том, что жду его одобрения. Как пес, который надеется, что хозяин бросит ему кость. Хотя знаю: даже если я стану генеральным директором его компании, он все равно скажет: «Мог бы и лучше». Антон наконец подает голос — тихо, без пафоса: — Ты не слабый. Ты просто не хочешь быть таким, как он. Арсений смотрит на него, и в его глазах — смесь боли и робкой благодарности. Потому что эти слова — единственное, что хоть немного согревает. Антон прижимает его к себе, надеясь в своем тепле высказать ту поддержку, которую не удалось бы передать словами. По крайней мере, он так красиво говорить не умел. Арсений чувствует жар от его руки на своем плече и вслушивается. Сердце Антона бьется спокойно и размеренно. Он не волнуется, просто лежит рядом. Слушает внимательно, не осуждает, не насмехается. Хочет поддержать и завоевать доверие. В груди приятно жгло. То ли присутствие нахального Шастуна, то ли вино. Арсений еще не понял. Выхватив бутылку плавным движением, Попов снова делает пару глотков. —Чем ты на самом деле занимаешься? — зевает брюнет, потираясь щекой о ключицу Антона, вспоминая, что там расположена татуировка. —И почему именно доберман? Антон чуть напрягается — едва уловимо, но он замечает. Вопрос, брошенный лениво, сквозь полудрему, вонзается в него, как тонкий осколок льда. Шаст медленно поворачивает голову, скользит взглядом по его лицу, задерживается на приоткрытых губах, потом отводит глаза к окну, где за стеклом мелькают огни ночного города. — Чем занимаюсь? — переспрашивает он, растягивая слова, будто пробует их на вкус. — О, синеглазка, я не люблю раскладывать свои дела по полочкам и болтать о них направо и налево. Чем больше ты будешь знать, тем опаснее станет твое пребывание в городе . Его голос звучит ровно, почти равнодушно, но внутри всё сжимается. Он не врёт — просто не говорит всего. Никогда. — Я в деле. В большом деле. Где цифры не считают на калькуляторе, а риски не измеряют страховыми полисами. — Он усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — Скажем так: я уже не мальчишка, который бегает с ключами от чужих машин. Я там, где решают. Не всегда по закону. Но всегда — с последствиями. Арсений смотрит на него с любопытством, смешанным с лёгким страхом. Шаст видит это — блеск в его глазах, дрожь ресниц — и понимает: Попову нравится эта игра. Нравится чувствовать, что он касается чего‑то запретного, опасного, настоящего. — А доберман? — напоминает брюнет, проводя пальцем по его ключице, туда, где под кожей прячется татуировка. — Почему именно он? Антон замирает на секунду. Потом медленно, будто неохотно, опускает руку на грудь, накрывая место, где бьётся сердце и где — под кожей — застыл черный силуэт собаки. — Доберман… — начинает он, и голос становится ниже, жёстче. — Не просто картинка. Это символ. Мой символ. И моих ребят. Шастун делает паузу, словно взвешивает, сколько можно сказать. Потом продолжает — медленно, будто выкладывает кирпичи в стену, которую нельзя разрушить. — Когда я только начинал, был никем. Мальчишка с паршивого района, у которого ни связей, ни авторитета. Только злость и ебейшее желание доказать, что я не мусор под ногами. Мы с ребятами пробивались через грязь, через плевки, через удары. И каждый раз, когда я падал, поднимался. И поднимал ребят. Потому что знал: если остановимся — нас сожрут. Пальцы Арсения замирают на его коже. Он слушает, не перебивая. — Однажды я оказался в такой ситуации, что либо я, либо меня. — Он ухмыляется, но глаза остаются холодными. — Я выбрал себя. Нас с парнями. И тогда, после всего, когда уже было ясно, что я выжил, пошел в тату‑салон. Сказал мастеру: «Черный доберман. На груди. Чтобы все видели». Он снова смотрит на Попова — прямо, без тени сомнения. — Почему доберман? Потому что это не цепная псина. Это хищник. Умный, быстрый, беспощадный. Он не ждет команды — он сам решает, кого кусать. И он всегда идет до конца. Антон проводит рукой по татуировке, словно проверяет, на месте ли она. — Это мой знак. Для своих — предупреждение. Для чужих — угроза. Я не лаю, принцесска. Я кусаю и очень больно. В комнате повисает тишина. Где‑то вдалеке гудит машина, за окном мерцают огни, но здесь, в этом пространстве, время будто остановилось. Арсений смотрит на него — и видит не того парня, с которым смеялся за бутылкой вина полчаса назад, а кого‑то другого. Более жесткого. Более настоящего. А Антон думает о том, что не сказал. О том, что за этим символом — не только сила, но и кровь. О том, что однажды он уже переступил черту, и назад пути нет. О том, что каждое его решение — это игра с огнем, где ставка — его собственная жизнь. Но вслух он произносит лишь: — Так что, синеглазка… теперь ты знаешь, почему доберман. Попов лишь еще раз потерся щекой о этого самого добермана, продолжая водить рукой по груди Шастуна. —Расскажи еще что-нибудь. Мне хочется знать о тебе больше, если ты надеешься на нашу “дружбу” – пролепетал Арсений, чувствуя вязкую сонливость. Антон прижимается щекой к макушке Попова и скользит взглядом по его телу — расслабленному, мягкому. По обтянутым шортиками ягодицам, крепким бедрам и чувствует, как дыхание парня замедляется. Но пока Арс слушает, Шаст продолжает, растягивая слова, играя интонациями, как опытный рассказчик, знающий цену паузам и полунамекам. — Знаешь, что самое смешное в этой жизни? — начинает Антон, чуть понижая голос, чтобы звучало интимно, почти шёпотом. — Чем выше поднимаешься, тем отчетливее видишь: все эти «большие люди», которые кажутся неприступными, — они тоже боятся. Просто прячут страх за дорогими часами и бронированными машинами. Арс приподнимает голову, сонно моргает, но в глазах — живой интерес. Шаст усмехается, довольный эффектом. — Был у меня один случай… Года три назад. Я тогда только‑только начал выходить на новый уровень. Не просто «решать блядские вопросики» на районе, а… ну, скажем, договариваться с теми, кто привык считать себя на голову выше всех. И вот однажды мне нужно было встретиться с одним таким придурком, что возомнил о себе хуй знает что. Человек серьёзный, связи, охрана, репутация. И он, конечно, не собирался воспринимать меня всерьёз. Думал, я — мальчишка, который пришел просить подачку. Антон делает паузу, будто смакует воспоминание. — Встреча была назначена в его клубе. Место пафосное, всё в золоте и зеркалах, официанты ходят с лицами, будто они выше Бога и все вокруг дерьмо. Я захожу — а на меня смотрят так, будто я грязь на ботинке. Охрана сразу напряглась, один даже руку к кобуре потянул. А я… просто прошел к столу, сел напротив него и сказал: «Ты меня вызвал, значит, тебе что‑то нужно. Так давай без блядских танцев». Он улыбается, вспоминая тот момент — холодную ярость в глазах собеседника, напряженную тишину, когда все замерли, ожидая, что будет дальше. — Этот еблан, конечно, пытался меня сломать. Начал давить, угрожать, намекать, что я слишком много о себе возомнил. А я сидел, смотрел ему в глаза и думал: «Сейчас или никогда». Потому что если бы я дрогнул, если бы хоть на секунду показал слабость — меня бы просто раздавили. Антон говорит тише, с хрипотцой: — И тогда я выложил на стол то, что знал. Не угрозы, нет. Факты. Такие, от которых его лицо стало серым. Потому что я нашел то, что он прятал даже от своих людей. И тогда он понял: я не просто мальчишка с улицы. Я — тот, кто может сделать его жизнь пиздец какой неудобной. Шаст смеется коротко, но без веселья. — В итоге он согласился на мои условия. Не потому, что я был сильнее физически. А потому что я оказался умнее. Я знал, где искать его слабые места. И это… это самое сладкое чувство, знаешь? Когда ты видишь, как человек, который считал себя неуязвимым, вдруг понимает: он не хозяин положения. Антон замолкает, смотрит на Арсения, ожидая реакции. Но он уже не слушает. Голова его слегка склонилась, дыхание стало ровным, глаза закрыты. Арс спит — мирно, доверчиво, привалившись к его плечу. Шаст замирает на секунду, потом осторожно убирает руку, чтобы не потревожить. Смотрит на его расслабленное лицо, на тени от ресниц на щеках, и в груди что‑то теплеет — что‑то, к чему он не привык, что не вписывается в его жестокий мир. «Вот же… уснул», — думает Антон с легкой усмешкой, но без раздражения. Скорее с удивлением. Потому что обычно его истории не усыпляют — они заставляют людей напрягаться, искать пути отхода, бояться. А он… просто доверился. Парень медленно опускает голову на подушку, чувствуя, как усталость накатывает волной — та самая усталость, которую он прячет за бравадой и дерзкими рассказами. Глаза закрываются сами собой. В голове ещё мелькают обрывки мыслей: о делах, о завтрашних встречах, о том, что нельзя расслабляться… но постепенно все растворяется в тепле тела Попова рядом, в тихом дыхании, в темноте, которая обволакивает их обоих. И прежде чем окончательно провалиться в сон, он успевает подумать: «Может, это и есть тот самый момент, когда можно просто… отдохнуть?»