во всем цвету

      В обыкновенный свой час поздний вечер, подобно тому, как постепенно пропитывала бумагу тушь каллиграфа, спускался мягкой пеленой и укрывал собой леса, проселки и города, провинциальные и крупные, портовые и захолустные. Но где не стихала жизнь в стране утренней росы после захода лучистого солнца, так это в районах развлечений, где с игорными домами, ночлежками, торговыми точками с едой и кабаками, где шумели гуляки всех мастей, соседствовали заведения для тех, кто желал времяпрепровождения иного толка, и азарту костей предпочитал любовные томления, общение и флирт.       Запахи здесь казались столь же по-особенному дурманившими. Пряный аромат сандаловых благовоний смешивался с запахом рисового вина, пролитого у порога таверны, тянуло дымом с масляных ламп, к которому примешивались аромат жареных сладостей из соседней лавчонки и дивный флер цветочной косметики, которой пользовались местные красавицы. А иногда, если проходилось дуновение свежего ветра с горы Намсан, у чьего подножия и располагался дивный квартал, можно было уловить также сосновую хвою, и это ненавязчиво напоминало всякому забредшему сюда страннику о том, что близ начиналась нетронутая, дикая природа, восхитительная в своей первозданности.       Путь Лео лежал к гостеприимно распахнутым воротам одного из домов кисэн. Женщин средь здешней гуляющей публики, если то не работницы увеселительных заведений, не торговки или прислужницы, было практически не сыскать, но со стороны никто и не определил бы ее, наследницы главы Хансонской торговой гильдии, принадлежность – ибо одета она была, как молодой человек. Все составляющие элементы ее ханбока были скроены по мужскому лекалу и выполнены в сдержанных, темно-синих тонах, а на короткостриженой голове покоилась черная шляпа-кат, украшенная агатовой нитью каткын. Так что любой случайный прохожий мог бы счесть ее одним из ученых мужей или государственных служащих, проводивших вечера в доброй компании, и с тем не придать увиденному никакого особого значения.       Зато ее, частую гостью, тотчас узнали работницы дома, высыпавшие в главную залу что стайка пестроперых пташек.       – Молодой господин! Пришел молодой господин! – восторженно восклицали чаровницы, одна другой краше, но хотя Лео и отвечала им сдержанной улыбкой, чуть склоняя голову в вежливый знак приветствия, глаза ее искали ту единственную, ради которой она и приходила в дом кисэн вот уже много раз кряду.       – Оставьте свои чаяния, барышни, – со смешком одернула усиленно липнувших к симпатичному посетителю дев степенно подошедшая следом старшая кисэн, в силу преклонных лет уже давно не встречавшая гостей, однако исправно заправлявшая бытом этого вечноцветущего места. – Господин Лео уже отдал свое сердце нашей Вишенке. Да, где же она? Все прихорашивается?       – Ага! – подхватили словоохотливые, смешливые девушки. – Мы уже все нарядились, а она перебирала, что бы надеть!       – Как же мне не стараться ради моего господина? – раздался со стороны комнат негромкий нежный голос, извечно ласкавший слух Лео лучше любой баллады. – Добро пожаловать. Вы сегодня раньше обычного.       Это была та самая Вишенка, чудной красоты юная кисэн с трогательным румянцем на щеках, белокожая и темноглазая. Облаченная в искусно расшитый ханбок двух контрастных цветов, красного, что спелый плод, и мятно-зеленого, земного и нежного, она скромно взирала на пришедшего в окружении нескольких ее товарок, девушек, вне всяких сомнений, красивых, но, в исполненных любовью глазах, меркнувших по сравнению с ней. Настоящее имя ей было Санвон, и совсем недавно, в мае, она встретила свою семнадцатую весну.       – Не рада видеть меня? – шутливо осведомилась Лео, любуясь своей фавориткой.       – Что Вы, напротив, – покачала головой девушка, и только когда она подняла взгляд, до того учтиво потупленный, можно было увидеть, как ее ночные глаза искрились неподдельной радостью. – Каждый Ваш визит для меня большое счастье.       Управляющая тихонько кашлянула, будто напоминая о своем присутствии:       – Проводи господина Лео в Облачный павильон: Лунная комната уже готова. Хорошего отдыха, – и с тем она удалилась, жестами подгоняя щебетавших воспитанниц вернуться к своим делам – ведь совсем скоро придут новые посетители, и это их надобно будет развлекать.       Санвон же, чуть осев перед своим постоянным клиентом в вежливом, церемонном поклоне, затем легко подхватила пышные юбки и засеменила по направлению к указанным покоям. Лео, не скованная столь же объемными нарядами, свободно последовала за ней, и на ее лице по-прежнему теплела улыбка. Лишь только завидев свою вешнюю красавицу, она всегда испытывала душевный покой, и потому сейчас ей думалось, что словно и не было предшествовавших той встрече многих служебных часов, когда ее занимала исключительно работа.       В комнате, окуренной душистыми травами и благовониями, стоял рассеянный, янтарно-охряной полумрак: его освещали мерцавшие огоньками лампы, а тишину нарушало лишь пронзительное стрекотание цикад с улицы, да где-то далеко-далеко, через большое раздвинутое окно, изредка слышался прокатывавшийся смех других, особо шумных посетителей – знать, хорошо их занимали работавшие на банкете девушки, угождавшие им прекрасными ликами и медовыми речами.       Здесь же, у окна, располагался низкий лакированный столик, предлагавший гостю несколько видов закусок и изящный кувшин с рисовым вином, а у дальней стены стояла большая, расписанная тушью складная ширма, на которой был изображен горный пейзаж с высившимися к небесам соснами, тонкошеими журавлями и бурным водопадом. В другом же углу, близ красочного сундука, где лежали подстилки и пледы (на случай, если ночь выдастся свежей и прохладнее обычного), был прислонен к стене каягым, чьи струны едва заметно поблескивали от бархатного освещения. Санвон умела извлекать из этого инструмента как печальные, так и задорные мелодии, напевая им в такт, и всякий раз, когда она перебирала туго натянутые нити, то делала это кончиками своих пальцев совсем невесомо: наблюдавшей за тем Лео в самом деле казалось, будто она вовсе их не касалась. Волшебство, да и только!       Впрочем, всякое новое свидание для обеих ощущалось, точно пленительная, кружившая голову магия, зародившаяся с самой первой их встречи, когда молодой господин и ночноокая кисэн нашли друг друга – пусть даже это и произошло на очередных праздных посиделках, в табачном дыму, средь то и дело чокавшихся керамических чарок, что полнились хмельным соджу, в почти несмолкаемом шуме гомонивших купцов-сослуживцев Лео и игриво хихикавших над их безыскусными шутками работниц дома. Уже тогда, рассматривая эту прехорошенькую куколку, услужливо подливавшую ей спиртное, Лео подумала, что не встречала еще девушек краше, хотя каждая из всех ее предыдущих пассий была по-своему привлекательна. Однако именно Санвон выделялась не только из ряда ее бывших любовниц, но была особенным цветком и в этом пышущем чувственностью душистом саду. Неудивительно, что именно ее компании Лео и возжелала – а с тем, как отчего-то зарделись вишневым цветом щеки прелестной избранницы, стоило необычному гостю, женщине в мужской одежде, обратить на нее внимание, интерес не выглядел односторонним.       Со временем, когда Лео посещала дом уже одна, целенаправленно выбирая только свою милую «Вишенку», как она успела наречь ее из-за того же румянца, их связь, очевидно нежно-романтическая, но одновременно пылкая, разгоралась все сильнее и ярче, переплеталась взаимным влечением и крепла, становясь настоящим любовным увлечением. Из всех посетителей, которых Санвон знавала, Лео выгодно выделялась – и не только потому, что была куда обходительнее с женщинами. Она не скупилась на подарки, преподнося фаворитке дорогие ткани, украшения, косметику или диковинные сладости, была внимательна, а говорить с ней или слушать ее было одно удовольствие. А кроме того, с ней Санвон удивительным образом чувствовала себя защищенной – насколько то вообще могло быть правдой, учитывая пропасть в их социальных статусах и золотую клетку, в которой смиренно коротала свои дни одна из множества простолюдинок-чонмин, пташка с подрезанными крыльями.       Но для кисэн любовь – непозволительная роскошь. Бесчисленные гости сколь угодно могли питать влечение к развлекавшим их артисткам, путая чувства с инстинктами, однако самим девам обманываться подобным образом было нельзя. Это негласное, основанное на здравом смысле правило. Клиенты приходили в публичные дома, чтобы расслабиться и отстраниться от тягот рутины извне, а для куртизанок этот островок вечной душевной гармонии и праздных наслаждений и был тем существованием, которое они знали – пускай они же и видели его чаще всего без прикрас. И хотя в этом маленьким мире у них имелась своя иерархия, от замарашки-служанки до дорогостоящей холеной красавицы, ее было не сопоставить с действительным положением в обществе, в котором они влачились на уровне вульгарных простолюдинов. Соответственно, было попросту глупо надеяться на то, что любовь, даже если она взаимна, не растает одним днем, когда господин наиграется или же когда дражайшее семейство не заставит его остепениться. Все должны были помнить свое место.       В этом смысле Лео было плевать на условности. Помня о своих обязанностях наследника семейного дела и посвящая себя работе днем, вечера она проводила, как и многие молодые люди ее возраста. Она не чуралась ни кабаков, ни игорных заведений, и, конечно, желала любоваться женской красотой. Ей нравилось жить, как мужчина со всеми сопутствовавшими тому дозволенностями и пристрастиями, и решительно все равно ей было на то, что трепали злые языки, перемывая ряженой кости. Потому-то Санвон, до поры до времени сдерживавшая зарождавшиеся робкие чувства из-за боязни ожечься, и вверила ей свое сердце – ибо никто еще не воспламенял в нем нечто особенное так, как сделала это Лео.       – Как ты хороша сегодня, – с теплом заметила последняя, когда ее любимица, придерживая кувшинчик с рисовым вином, наполняла чарку.       Как и всегда, Санвон сохраняла учтивость, а вот Лео, сняв головной убор и отложив его в сторону, позволила себе расслабленно откинуться спиной на расшитые подушки и закурить тонкую трубку. Взирая полулежа на свою любимицу, она тут же отметила, как поспешила та спрятать расцветшую на алых губах улыбку.       – Что же в другие дни? – конечно же, полюбопытствовала кисэн в ответ. – Разве не господин дарил мне похвалу и раньше?       – Все верно. Просто каждую новую встречу моя Санвон становится все краше – не могу ею налюбоваться.       Произнеси те слова кто другой – и Санвон, недолго думая, поделила бы услышанное надвое, ибо клиенты порой могли быть красноречивы, и речь их лилась точно нектар. Но когда комплименты ей делала Лео, она, влюбленная, с готовностью их принимала, тая от нежности. И как не млеть от чувств, коль скоро она в самом деле ждала их свиданий, и с тем только и думала, что могла бы надеть, как могла бы накраситься, что можно было добавить к наряду, что привлекло бы внимание молодого господина!.. Рожденная от кисэн, выросшая в публичном доме, суть ее существования сводилась к тому, что она должна была ублажать чужие взоры, но если прежде все это она воспринимала как свою работу, как что-то, не трогавшее ее, то ныне она желала цвести лишь для одного человека, и видя его, проводя с ним время, испытывала настоящее тихое счастье.       – Если присмотритесь – увидите в моей прическе нефритовую заколку, что Вы однажды мне преподнесли, – как бы невзначай поделилась Санвон, аккуратно ставя кувшин на прежнее место, а чарочку передавая в руки своего гостя.       – И правда, – глаза Лео довольно блеснули, разглядев в полумраке изящное украшение, которое она и покупала с мыслью о том, как будет рада его получательница. – Когда ты носишь или используешь то, что я дарил тебе, я чувствую, что ты все ближе ко мне – как может принадлежать мужу жена, которую он одевает в красивые наряды или одаривает украшениями.       Говорить о себе в мужском роде – ее привычка, выработанная с самого детства, определенная зона комфорта. Окружающие привыкли, а новые знакомые поначалу даже ничего не подозревали. Положение ли семьи в обществе, хороший тон или влияние денег – как бы то ни было, все поддерживали разговор в том ключе, который задавала купеческая дочь. Отцу нужен был наследник, который пошел бы по его стопам, и он его получил. Лео, чувствуя себя на своем месте, прекрасно справлялась с возложенными на нее обязанностями.       Принимая стопку, она соприкоснулась кончиками пальцев с нежной, пахнувшей жасминовым кремом кожей рук возлюбленной; это касание, непреднамеренное, но вместе с тем интимное, словно бы сообщало нечто чувственное, делимое лишь на двоих под покровом таинственной звездной ночи, и потому длилось дольше, чем полагалось: ни одна не хотела отстраняться и нарушать невесомое сопряжение, сладкое, что привкус от поданных на стол якгва, тягучее, что рисовые пирожки, начиненные пастой ангым. Но кто бы мог их за то осудить? Часы свиданий и давались им для того, чтобы предаваться неуловимой нежности сиюминутных мгновений, и они от них ни за что бы не отказались.       Подчас думалось удивительным, сколь гармоничную пару они составляли. Как обыкновенно сами собой складывались меж ними беседы, такими же естественными были любые тактильные контакты, все еще не лишенные определенной сдержанности, но уже отчаянно граничившие с чем прельстительнее, с чем-то, что будоражило плоть и воображение и незримо подталкивало их в объятия друг друга. Санвон понимала это по долгим, пристальным взглядам, которыми Лео изучала ее сокрытое ханбоком тело, по тому, как молодой господин дотрагивался до нее при случае, в какую форму облекал слова, действия и жесты – а впрочем, томная наука кисэн разгадывала и не такое.       Зная это, она сама давала повод лишний раз прикоснуться к себе, обратить внимание на оголенную, тонкую шею, могла, будто невзначай, податься ближе или оправить на любимом посетителе ворот чогори, после чего, стеснительно улыбаясь, поднять послушный и робкий взор, и тем дать понять, что именно он – тот единственный, кто имел над ней истинную сердечную власть, что только крепла день ото дня. Лео, как и подобало мужчине, смело предпринимала шаги к сближению. Санвон, как и подобало женщине, поддавалась и охотно их принимала.       Рисовое вино не столько хмелило, сколько задавало приятный, расслабленный настрой: вкупе с табачным дымом от трубки и пудровым запахом косметики ночной красавицы – дивным, дурманившим букетом – он располагал к чему-то более откровенному. Какие-либо рамки мягко преломлялись, и они, уже давно не просто кисэн и ее постоянный посетитель, ощущали себя, точно пара влюбленных – словно и не было меж ними никаких условностей. Две половинки единого целого, обретшие друг друга вопреки всему.       И в том крылось еще кое-что немаловажное. Питая цельные, возвышенные чувства, человек, как известно, мог безбоязненно делиться чем-то личным и спокойно поверяться партнеру в помыслах, мечтах и устремлениях. Лео была человеком практического, сметливого склада, и говорила, скорее, о конкретном, нежели о теоретическом, а вот Санвон, куда более романтичная, в своих воззрениях опиралась на эмоциональную составляющую. Она тонко чувствовала все искусства, которым ее обучали старшие сестры дома, но отдавала предпочтение не танцам, пансори или игре на каягыме, а сложению стихотворений. Она знала наизусть строки других известных поэтов, но также пробовала и собственные силы, находя в написании сиджо душевный уют. Лео, которой она однажды поведала об этом своем увлечении, нашла их очень красивыми: хваля талант своей избранницы, она нисколько не лукавила, и Санвон, алея от смущения, оставалось лишь ликовать про себя, ибо даже для девушки ее профессии сдержанность есть добродетель – и то же изящное искусство. Впрочем, глаза, сиявшие благодарностью, были самым что ни на есть ясным ответом.       – Посещало ли тебя вдохновение на новые строки? – поинтересовалась Лео, со вкусом затягиваясь трубкой.       – Есть несколько стихотворений, но я... – замялась Санвон, затеребив край юбки. – Боюсь, моему господину они покажутся скучными.       – О, я уверен, что ты себя недооцениваешь. Когда бы я ни читал твои работы, они неизменно меня трогают. У тебя настоящий дар.       – Вы очень великодушны ко мне. А еще – наверняка не хотите меня огорчить, даже если в стихе нет ничего особенного.       – Поверь, я могу быть беспристрастным, и потому с уверенностью говорю, что многие оценили бы твое красноречие по достоинству. Ну, или позавидовали бы: так талантлива и так прекрасна одновременно!       Лукаво прищурившись, что лисица, в жеманном жесте Санвон прикрыла улыбку рукой, пускай за шутливой реакцией она прятала то, какой сиюминутно испытала прилив щемящей, горячей любви. Молодой господин говорил ей о своих чувствах, хваля и делая комплименты, и это делало ее невероятно счастливой. Он сам по себе, одним своим существованием, делал ее счастливой, но осознание его поддержки было не менее драгоценным.       – Тогда... – она тихо откашлялась, – я прочту Вам один из последних сиджо.       На столике, помимо расставленных закусок и кувшинчика с вином, стояла также крохотная ваза со сливовой веточкой. Бутон ее, набухший, бело-розовый, был еще закрыт, но уже начал проклевываться цвет, распускаясь. Едва коснувшись атласа лепестков, прятавших сердцевину, и огладив их, Санвон выдержала небольшую паузу, дабы создать определенный настрой, а потом начала:       – Что сливы нежное цветенье, миг – и осыплет ветер лепестки, Так и любовь рассеется причудливым рисунком, Извечный жизни смысл, чудной ее эфир.       Лео, о чем-то задумавшись, не спешила нарушать закономерно создавшуюся затем тишину. Санвон также не произнесла ни слова, чинно ожидая мнения ценителя любовной поэзии, коль скоро тот сам выразил желание послушать ее.       – Ты все же потрясающий автор, – наконец, проговорила последняя, а затем, беззлобно усмехнувшись чему-то себе под нос, точно возникшая мысль показалась ей занятной, озвучила ее: – Но знаешь, я хотел бы предложить иную концовку.       С тем, отложив трубку на столик и давая табаку в ней неторопливо тлеть, она достала из-за пазухи некий свиток, перевязанный тонкой шелковой ленточкой вишневого цвета.       – Мне жаль, что не успел сказать я: «Будь моей», – произнесла Лео, подавая его прелестнице напротив. – Хотя, разумеется, ты бы облекла любое откровение в куда более красочную форму.       – Что это, господин? – чуть дыша, осведомилась Санвон; с учетом сказанных Лео слов это могло быть что угодно, и в голову ей тотчас закралось беспокойство. Может, таким аккуратным образом он желал сообщить своей избраннице о том, что боле они не свидятся? Неужели их чувствам суждено было сгореть столь быстро?..       Но гость не разрешил неопределенность, лишь настояв:       – Прочти, пожалуйста.       Признаться, Санвон была совершенно не готова к тому, что предстало ее взору, но от читаемого все в ней встрепенулось и занялось сладкой, тянущей болью в груди. Господин Лео попирал все устои и в этом своем поступке, поскольку, не взирая ни на что – ни на разницу в их сословиях, ни на принадлежность к одному полу, – предлагал ей оставить работу, стать его женой и войти в семью Ли на правах невестки. Кое-какую формальность он все же решил соблюсти, вложив также дату и время своего, как жениха, рождения: по ним гадалки, неизменные участницы сватовского таинства, считывали, сколь удачен будет брак и что может ожидать возлюбленных в будущем.       – Господин, Вы... правда хотите, чтобы я..? – робко уточнила кисэн, все еще не понимая, как должно ей было реагировать на самое настоящее свадебное предложение. – Но ведь... Хозяйка...       – Да, – подтвердила Лео, и, заметив, как у ее невесты подрагивали руки, поспешила мягко накрыть их своими, успокаивая и развеивая сомнения. – С этим мы тоже разберемся. Я заплачу столько, сколько потребуется. Но сначала я хотел бы узнать, желает ли твое сердце того же, что и мое. Моя Санвон, моя нежная Вишенка, – она погладила костяшки пальцев своей единственной, огибая их кончиками пальцев, – станешь ли ты госпожой в моем доме?       Не в состоянии держать личину былого благодушного спокойствия, присущего ее натуре, Санвон сжала губы в тонкую ниточку, будто подавляя нахлынувший порыв чувств, прикрыла глаза, после чего выдохнула, приходя в себя, и взглянула на Лео снизу вверх все с тем же невысказанным, затаенным волнением.       – Есть что-то, что тебя беспокоит? – уточнила та, видя, как Санвон по-прежнему оставалась в некотором замешательстве, и с тем у нее самой на души заскребли кошки: что, если ей ответят отказом? Неужели их чувствам суждено было сгореть столь быстро?..       – Есть кое-что, что Вам нужно знать обо мне, – быстро проговорила Санвон, и, осторожно высвободив свои руки из чужой хватки, склонила перед гостем голову. – Вы позволите мне ненадолго отлучиться?       – Да, конечно, – не стала препятствовать Лео, тем не менее, по-прежнему недоумевая из-за такой внезапной смены поведения. – Я... чем-то тебя обидел?       – Нет-нет, господин! – поспешила оправдаться девушка. – Нет. Дело совсем не в Вас. Я... скоро вернусь.       С тем она, будто маленькая юркая пташка, легко поднялась на ноги и упорхнула за расписную ширму, оставляя Лео наедине со своими измышлениями, тихим перезвоном пары колокольчиков на ее поясе и тонким, едва уловимым флером масляных цветочных духов. Метафора рассеявшейся любви, подобно лепесткам сливы, пришлась как нельзя кстати, но несла она с собой не тихое примирение с неизбежным, а подспудное опустошение.       Как и было обещано, через некоторое непродолжительное время, она появилась перед гостем вновь – и на сей раз в том виде, в каком Лео до сей ночи ее еще не видела. Все, все какие-либо тонкотканные, украшенные кропотливо расшитым узором ханбоки из дорогих материалов не шли ни в какое сравнение с тем простым легким халатом, что ныне сидел на фигуре Санвон – и под которым она была полностью обнажена. Неслышно, будто кошка, ступая босыми ногами, она подошла ближе, чтобы занять прежнее свое место на полу – и даже так, по выработанной привычке, она сложила руки одна на другую в почтительном поклоне, плавно усаживаясь, чтобы ни одна свеча не потухла. Нефритовую же подаренную заколку она затем одним движением извлекла из своей прически, и длинные черные волосы, точно того и ждали, тяжело ниспали по ее плечам и спине. Она была представлена во всем своем первозданном великолепии, и Лео, завороженная, не сводила с нее глаз.       – Когда я была совсем ребенком, – начала Санвон свое повествование, – то любила лазать по деревьям. Я забиралась на самые высокие ветви, чтобы рассмотреть, что происходило вдалеке, потому как жизнь кисэн, особенно когда она только обучается, довольно однообразна. Опытные работницы, если захочет гость, могут сопровождать его в поездках, но в нашем доме таковое происходило нечасто. Изо дня в день, из года в год ничего не менялось, так что эта игра была моим утешением. Пока...       Она чуть отклонилась корпусом назад, опершись на руки, а колени, до того целомудренно сведенные, развела. Однако демонстрировала она вовсе не промежность, безусловно, поначалу привлекшую внимание, а длинный, белесый шрам, полосовавший внутреннюю сторону ее бедра чуть ли не до колена. Затянувшийся со временем, он так и не рассосался, и теперь проходил по коже неровной линией, словно кто решил поставить на ней свой росчерк.       – Однажды я упала с дерева и сильно пропорола ногу, – продолжила она, ровно садясь и сокрывая интимное место под подолами короткого халата; глаза ее были стыдливо опущены. – На этом можно было окончить мое обучение, потому что кисэн должны быть совершенны во всем. Мы выбеливаем кожу, чтобы скрыть веснушки, избавляемся от нежелательных волос, сидим на диетах, порой падая от истощения без чувств, но такова цена привлекательности. Шрамы, рубцы или даже родинки делают девушку дурнушкой, и все, на что такая может рассчитывать – это участь прислуги. Но хозяйка пожалела меня. Она сказала, что я – одна из самых красивых воспитанниц, что только есть в доме, и потому мой изъян не так важен. И я, благодарная ей, старалась еще больше. Гости выбирали меня, чтобы провести со мной время, и им все нравилось, а те, кто оплачивал... связь со мной реагировали по-разному. Иные из них, раздевая меня, будто разочаровывались, видя, что я не такая, как они меня себе представляли. Они не отказывались от услуг, но я-то понимала, что это казалось им уродливым, и они переступали через свои убеждения об истинной красоте. Я рассказываю все это потому, что... – она невольно запнулась, очевидно, пребывавшая в настоящем смятении из-за обнажения не тела, но души. – Хочу быть с Вами честна. Так как Вам предстоит заключить сделку с хозяйкой, то... Вы должны знать, какой приобретаете товар.       Чуть помолчав, затем она озвучила вопрос, что сильнее всего ее тяготил:       – Вы... все еще хотите видеть меня своей супругой? Даже с тем, что я... бракованная?       По-прежнему робея, но понимая, что сего разговора ей в любом случае было не избежать, она, тем не менее, не могла сыскать в себе мужества, чтобы увидеть чужую реакцию. Она ожидала выражение чистейшего отвращения на лице Лео, пускай, если бы увидела то, ее сердце мгновенно разбилось бы на части. На иное надеяться не приходилось: господин и так всегда был к ней слишком добр, и признание могло совершенно закономерно стать последней каплей. Он все-таки предлагал ей супружество, а жены, как известно, должны не только служить своему мужу, но и быть усладой его взору. Она поймет, если дорогой гость возьмет свои слова назад.       Но Лео, зашуршав одеждами, подобралась к ней ближе, чтобы затем мягко взять лицо красавицы обеими руками, и тем заставив поднять взгляд.       – Ты не товар, – сказала она негромко, но уверенно, и в карих ее глазах теплилась неподдельная нежность. – Ты – моя возлюбленная. Разве могу я отказаться от тебя из-за чего-то столь незначительного?       – Господин... – прошептала Санвон, и глаза ее тут же заблестели от выступивших слез. Только бы не расплакаться!..       – Тшш, – успокаивая точно маленькую и склонившись с тем ближе, в следующий миг Лео прикоснулась к ее губам, и действие это заставило юную кисэн, встрепенувшись и всхлипнув, с готовностью податься навстречу, потому что это был ее с господином первый поцелуй.       Непередаваемое чувство это увлекало ее в свой омут все сильнее, ведь, честно признаться, она не раз представляла себе этот момент и очень надеялась, что не оплошает – и это при ее-то чувственной опытности! Все потому, что в отличие от других посетителей, Лео нравилась ей по-настоящему, и именно ее внимания и расположения она желала. Сестрицы-кисэн были правы: именно для господина она всегда так принаряжалась и украшала себя. Именно для него зрела эта весенняя ягодка, потому как только ему до́лжно было ее испить. Как гостю, как тайному возлюбленному, как... супругу. То, что ей в ее положении казалось почти невероятным, на деле претворялось в жизнь, будто прекрасная сказка, коих существовало великое множество, но почти все они были несбыточны.       Всякую женщину красила любовь: Лео подумала об этом, когда, чуть поменяв их положение, нависла над Санвон и лицезрела ее вид, как никогда прежде восхитительный. Зардевшаяся от долгих поцелуев, та лежала под ней, распростершись, словно самая желанная добыча, и смотрела на своего покорителя с покорностью и бесконечным обожанием. Иссиня-черные волосы разметались, халат, и до того едва прикрывавший изгибы аппетитного тела, теперь обнажил ее аккуратную грудь, что вздымалась от прерывистого дыхания. В серебряном свете луны, сочившемся через окно, ее невеста казалась еще притягательнее, и кожа ее была что молоко – такая же белая, гладкая, не тронутая загаром. Лео это всегда казалось особенно привлекательным – особенно если учитывать, какой создавался контраст с ее собственной, от природы смугловатой.       – Ты можешь сказать мне, чтобы я остановился, – заметила она, давая возлюбленной свободу выбора, хотя, разумеется, собственные желания были очень сильны, и все в ней требовало Санвон. Для Лео это было важно с точки зрения доверия, которое она ни в коем случае не хотела ненароком порушить.       – Н-нет-нет, – последовал трепетный, поспешный ответ, точно, помедлив, она все бы попортила. – Я... очень хочу Ваших касаний, господин. И Вас всего.       Мало кто не польстился бы на нечто подобное – и Лео, довольная тем выражением чувств, не была исключением.       Для того, чтобы видеть картину целиком, она, не удержавшись, потянула за пояс на халате, и тот, не особенно-то и старательно завязанный, с легкостью поддался. Грудь Санвон, по своей форме совсем небольшая, но чувственная, идеально легла Лео в ладонь, которой та накрыла и сжала ее, не отказав себе в удовольствии. Темно-красного оттенка соски были и сами, что созревшие вишенки: круглые и затвердевшие, они добавляли зрелищу дополнительной пикантности. Их хотелось прикусить, терзая, с ними хотелось чуть поиграть пальцами, распаляя, к ним хотелось припасть губами, лаская, и, недолго думая меж сими вариантами, Лео избрала третий, потому что, поцеловавшись с Санвон, она хотела испробовать ее всю.       Та же, едва слышно выдыхая, позволяла господину делать все, что ему заблагорассудится, ведь она точно так же желала их близости. Это было больше, чем просто приятно: ощущать своего партнера над собой, покорно вверяться ему, быть в его сильных руках раскрытой и беззащитной – то, о чем Санвон нередко думала, когда представляла их с Лео связь. Наяву это оказалось еще более возбуждающим, чем в мокрых фантазиях, и потому она, охваченная плотским пылом, ловила каждый миг того, что происходило сейчас между ними.       Правда, стоило Лео постепенно и неторопливо спуститься чередой поцелуев ниже, к животу и слегка выступающим бедренным косточкам, она словно бы немного очнулась, потому как подобные прикосновения вели к... довольно очевидному продолжению. Пускай буквально с некоторые минуты назад Санвон уже демонстрировала себя своему жениху, когда же тот собирался дотронуться до нее между ног, это действие казалось особенно интимным. Женщины ее профессии, как и женщины в целом, не так часто испытывали такого рода удовольствие на себе, и с тем она несколько растерялась. В ее же случае дело заключалось еще и в том, что господину представал ее шрам близко и без прикрас, и хотя он говорил, что для него это не имело значения, менее неприглядным от этого, по мнению Санвон, ее изъян не становился.       – Господин... – подала она взволнованный голос, по-прежнему питая некоторую неуверенность.       – Да? – отозвалась Лео, более занятая в это время тем, что, улегшись и придерживая любовницу за округлое бедро, оставляла один за другим невесомый поцелуй от колена и ниже, аккурат по месту, где и белело рваным изломом воспоминание о детских играх.       – Вы... правда не считаете это чем-то... отталкивающим?       – Я считаю, что моя будущая жена красивее всех на свете. И здесь, – усмехнувшись, она потерлась кончиком носа об один из затянувшихся рубцов, – тоже. И я буду только рад, узнавая тебя и дальше.       О, этого подтверждения Санвон более, чем хватило. Растроганная, она почувствовала, как все сжимается у нее в груди от осознания того, сколь сильно она была любима и нужна. Никто из прежних воздыхателей не мог сообщить ей такую же уверенность, признаваясь еще даже более пылко. И неудивительно: ни к одному она не была расположена так же, как к своему любимейшему из гостей. Именно эту суть составляло счастье: не питая чувств в ответ, никогда не поймешь, каким глубоким и всеобъемлющим может быть истинное единство двух душ – каковое было у них с Лео.       Потому-то она, ища телесной близости, с такой легкостью ей отдавалась. Господин желал доставить ей удовольствие, и она ни за что бы от него не отказалась. В конце концов, даже куртизанкам, служительницам любви, не были чужды половые наслаждения, так что работа порой могла быть очень приятной – особенно, когда в нее вмешивались чувства.       Лео поцеловала ее меж ног, парой пальцев чуть оттягивая покрытые редкой порослью темных волос складочки, а затем пройдясь меж ними, солоновато-влажными, языком, и Санвон едва слышно простонала. Она успела порядком намокнуть, как, впрочем, происходило с ней всякий раз, когда она думала о молодом господине. Тогда она вынуждена была справляться собственноручно, о каких только непристойных вещах ни фантазируя, зато теперь внимание ей оказывал он сам, и делал это так хорошо, лаская своим ртом, что представлять что-либо еще ей совершенно не требовалось: все и так происходило наяву.       Все тело охватили покалывающие, восхитительные ощущения от того, как умело Лео вылизывала ее киску, и Санвон, теплая, гибкая, податливая, была в ее руках, точно воск. И без того возбужденная, она лишь делилась новой порцией сока, что копился в ее сладком местечке, и когда господин огладил ее вход подушечкой пальца, не забывая о главном своем занятии, она, чуть прикусив губу, непроизвольно выгнулась гибче и еще соблазнительнее, чем дала понять, что прямо сейчас ей можно было вставить, и она хотела этого. Однако Лео, судя по всему, решила не торопить события, и с тем продолжила оглаживать языком промежность и бугорок клитора, не забывая поддразнивать любовницу почти невинными прикосновениями к стеночкам входа: одним только этим она срывала с ее приоткрытых губ новые вздохи, всхлипы и стоны, что становились все чаще – соответственно тому, насколько интенсивными становились ласки.       В какой-то момент Санвон стала звучать плаксивее и жалобнее, едва заметно дернулась и инстинктивно попыталась свести колени, что было для ее любовника прямым знаком того, чтобы продолжить настойчивее: было бы ужасно жестоко оттянуть пик на самом подступе. В конце концов, прекрасной деве в ее руках нужно было совсем немного, чтобы, вскрикнув и подавшись бедрами навстречу, достичь кульминации. И вот тогда-то Лео вновь нависла над партнершей, лукаво взирая сверху вниз и быстро облизнувшись.       – Господин... – только и могла, что произнести та, нежившаяся сейчас в блаженном, разошедшимся теплом состоянии.       – Совсем не мог удержаться, – поделилась с ней Лео, не чувствуя, тем не менее, никакой за собой вины. Да и, собственно, в чем? В том, что довела свою невесту до оргазма? – Все это время я так хотел тебя, что когда ты открылась мне, я захотел изласкать твое тело до изнеможения. Но кое-что еще... – прикоснувшись к влажной промежности юной кисэн, она ещё раз, играясь, огладила вход, – ... мы оставим на первую брачную ночь. Я хочу взять тебя, как свою жену на нашем ложе, потому что... Я в самом деле серьезен насчет своих намерений. Хочу, чтобы все было правильно.       Санвон, и сама находившая подобные традиции чем-то особенно завораживающим, не сводила с Лео влюбленных глаз, выражая безоговорочное согласие. Кто бы из девушек, особенно ее мира, не мечтал о свадьбе и семье? А у нее все это будет, и совсем скоро: хозяйка дома по-женски поймет ее, и едва ли воспротивится такому варианту.       Сама же она, говоря по правде, она все еще не могла поверить в действительность того, что обожаемый ею господин, единственный в своем роде, выказал намерение забрать ее, сделав своей супругой. И пускай из-за того, кем они были рождены, они не смогли бы обручиться со всеми формальностями, по закону, ничто не сумело бы поставить под сомнение их чувства, пред небесами бывшие самыми что ни на есть настоящими: ласково прикоснувшись к щеке своего суженого и мягко притягивая его ближе, дабы сойтись поцелуем, Санвон желала снова и снова признаваться в их глубине и силе.