a movie about an imaginary paradise

03:41       Они переместились в спальню. Тэхен не включал свет. Работал в полутьме, которую ночник выхватывал из темноты рваными кусками. Юнги наблюдал за ним из кресла, не двигаясь. Он должен был встать и помочь — собрать вещи, сложить оружие, проверить снаряжение. Но тело не слушалось. Будто кто-то выключил в нём все моторы, оставив только сознание — и то работало на износ.       Тэхен двигался с пугающей эффективностью. Открыл ящик комода, где Юнги хранил вещи, которые никогда не носил — чёрные футболки без принтов, тёмные джинсы, толстовки с высоким воротом. «На выход», — называл их Юнги. Теперь они стали «на вход» — обратно в ад. Тэхен вытащил три футболки, две толстовки, пару штанов. Сложил квадратами, как в армии. Без единого лишнего движения. — Ты не спишь уже три года? — спросил Юнги. Голос прозвучал чужим — хриплым, будто он не пользовался им несколько дней. — Сплю, — ответил Тэхен, не оборачиваясь. — Только не так, как ты. Ты за три года размяк, Шуга.  — Разве все это время мой дом не находился под охраной? — Юнги посмотрел с вызовом. — Смотрю на тебя — и не вижу того парня, который мог задушить человека голыми руками и потом пойти завтракать. — Этого парня больше нет. — Вот это и плохо, — Тэхен повернулся. В полумраке его лицо выглядело высеченным из камня. — Потому что он нам нужен.       Юнги хотел что-то ответить, но осекся. В голосе Тэхена было что-то, чего он не слышал раньше. Не усталость — усталость была всегда. Не боль — боль была их общим языком. Что-то другое. Будто Тэхен нёс на плечах груз, который был рассчитан на двоих, но последние три года тащил в одиночку. — Тэ, — тихо сказал Юнги, младший замер, услышав прозвище. — Что случилось после того, как я ушёл?       Тэхен замер. Рука его застыла над сумкой, сжимая чёрную футболку. Он стоял так несколько секунд — может, пять, может, десять. Юнги научился не считать время в такие моменты. В их мире пауза могла означать всё что угодно — от принятия решения до прощания с жизнью. — Гурен, — сказал Тэхен наконец. Голос его стал ниже, почти шёпотом. — Помнишь Гурена?       Юнги помнил. Гурен был младше их на четыре года. Вечно улыбался, вечно что-то жевал — энерджайзер на ножах. Он попал в группировку случайно — полез за старшим братом, а брата убили через месяц, а Гурен остался. Не потому, что хотел мстить. Потому что ему было некуда идти. Юнги учил его держать нож. Тэхен учил его молчать. Он был как младший брат — шумный, неуклюжий, но преданный до последней капли крови. — Он погиб через полгода после того, как ты ушёл, — сказал Тэхен, всё ещё не глядя на Юнги. — Миссия в Пусане. Зачистка одного склада с детьми. Ты бы пошёл с нами, если бы был здесь. Но тебя не было. А Гурен был. И он решил, что должен заменить тебя. Что он теперь главный по тихим убийствам. Что он справится.              Тэхен положил футболку в сумку. Медленно. Аккуратно. Будто это была не одежда, а чьи-то кости. — Он вскрыл вентиляцию, как учил ты. Прошёл половину пути. Но забыл проверить, не затянута ли шахта датчиками движения. Старая школа, Юнги. Мы учили его всему, кроме одного — технологии не стоят на месте. Сработала сигналка. Охрана пришла через тридцать секунд. Гурен успел убить четверых. Потом ему выстрелили в спину. Три пули. Он умер на месте. Я нашёл его через два часа, когда понял, что что-то пошло не так.       Юнги закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Гурена — веснушчатое, с вечно жевательной резинкой во рту. Мальчишка, который называл его «хён» и таскал ему кофе каждый раз, когда возвращался с миссии.       Тэхен наконец повернулся к нему. В его глазах не было слёз — Юнги ни разу не видел, чтобы Тэхен плакал. Но там была такая пустота, что слёзы показались бы милосердием. — Ты бы вернулся? Стал бы снова убивать? Только ради того, чтобы отомстить за пацана, которого сам учил? Это не помогло бы ему. И убило бы тебя. Ты уже был почти живым, Шуга. Я не имел права забирать тебя обратно. — А себя ты имел право забирать?       Тэхен усмехнулся — одними уголками губ. Горько, как пепел на языке. — А у меня не было выбора. Меня не отпускали на доверии. Меня держали как собаку. Потому что я нужен. Потому что без меня они не справляются. Я стал их главным псом. Бегаю по заданиям, приношу тапочки, убиваю тех, кого укажут. Три года, Юнги. Три года я чистил чужое дерьмо, чтобы тебе не пришлось возвращаться. — Но я всё равно вернулся. — Потому что ты человек, — Тэхен шагнул к нему. Огромный, накачанный, весь в шрамах и татуировках — он сейчас выглядел как гора, которая решила заговорить. — А люди всегда возвращаются туда, где их любят. Или где нужны. Ты вернулся по обеим причинам.       Он сел на край дивана, прямо на разложенные вещи. Ссутулился — впервые за этот вечер. Броня дала трещину. — Знаешь, что я понял за эти три года? — сказал Тэхен, глядя в пол. — Что я не умею быть один. Не потому, что слабый. А потому, что привык прикрывать тебя. И когда тебя не стало — не в смысле умер, а ушёл — я почувствовал, что у меня отрезали руку. Я продолжал работать, продолжал убивать, продолжал жить. Но внутри была дыра. Такая, что хоть кирпичами закладывай. — И ты закладывал, — тихо сказал Юнги, вкладывая понятный обоим смысл. — Да, тренировками. За эти три года у меня никого не было,  — Тэхен поднял голову. — После смерти Гурена я поклялся, что больше никогда не дам умереть тому, кого могу защитить. Я тренировался до кровавой рвоты. Поднимал железо, пока суставы не начинали кричать. Спал по три часа в сутки. Потому что понял: если я стану сильнее, быстрее, выносливее — может быть, в следующий раз я успею. Может быть, я смогу вытащить того, кто дорог. Может быть, тебя. — Тэтэ...       Тэхен поднял ладонь. — Я не умею говорить красиво. Но я скажу так: когда я узнал, что их послали за тобой, я сам вызвался. Сказал старшим: «Я приведу его. Но без меня он не пойдёт». Они не хотели отпускать — я нужен здесь, в Сеуле. Но я сказал, что либо мы идём вместе, либо они ищут кого-то другого. А других, кто умеет работать так же чисто, как мы, нет. Ты знаешь. Я знаю. Они знают.       Юнги смотрел на человека, который три года носил в себе эту тяжесть. Который стал огромным не ради себя. Который спал на его диване, потому что впервые за три года почувствовал, что может закрыть глаза и не бояться. — Я скучал, — сказал Тэхен тихо, почти неслышно. — Бесконечно. Как собака скучает по хозяину, который уехал в командировку, с которым нет возможности связаться. Ты был тем, кто делал меня человеком. Без тебя я превратился в машину для убийств. Я научился самостоятельности — да, я сам готовлю, сам стираю, сам принимаю решения. Но каждый раз, когда я выходил на миссию, я думал: «А что бы сделал Шуга?» И делал так. Потому что твой голос в моей голове был единственным, что не давало мне превратиться в монстра окончательно. Я понял это поздно, за что виню себя по сей день.        В комнате повисла тишина. Не та, которая предшествует смерти. А та, которая случается раз в жизни — когда два человека понимают, что они значат друг для друга, и им не нужно больше слов.       Юнги медленно подошёл к дивану и сел рядом с Тэхеном. Плечом к плечу. Как раньше. Когда они вдвоём могли зачистить целый склад и потом молча пить кофе в машине, глядя на рассвет. — Ты справился, — сказал Юнги. — Ты выжил. Ты стал сильнее. Ты защищал тех, кого я не мог защитить. Спасибо тебе, Ви.       Тэхен не ответил. Только положил тяжёлую руку ему на плечо — так, что Юнги почувствовал вес каждого килограмма мышц, накачанных горем и одиночеством. — Просто вернись живым, — сказал Тэхен. — И не заставляй меня снова учиться жить без тебя. Я не выдержу второй раз. — Вернусь, — сказал Юнги. — Мне есть ради кого.       Тэхен кивнул. Убрал руку. Встал. — Ладно, хватит сантиментов. Давай собираться. У нас два часа до выезда.       Он снова стал прежним — огромным, молчаливым, неуязвимым. Но Юнги видел трещину. И знал, что это сделало их обоих сильнее. Но все же, несмотря на сильную внутреннюю обиду, Шуга никогда бы не пожелал для Ви такой участи. Если бы он знал, что Тэхен взял все на себя ради чужой свободы, что он работал за двоих – остался бы?  — Когда все закончится, — подал голос Юнги. — Сбежишь с нами?  В ванной всё ещё шумела вода.