Тишина между камнями

***

Солнце в Глейде стояло в зените, и воздух дрожал над вытоптанной землёй, как над раскалённой плитой. Томас стоял у картографического стола, сжимая в пальцах измятый лист, испещрённый стрелками, пометками и вопросами, на которые никто не мог дать ответа. Его лоб блестел от пота, рубашка прилипла к лопаткам, но он не замечал ни духоты, ни тяжести дня. Внутри горело другое — нетерпение, смешанное со странной, почти болезненной уверенностью в том, что сегодня всё должно измениться. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ньютом, который, прислонившись плечом к шершавому дереву сарая, наблюдал за ним с той выдержанной, немного ленивой полуулыбкой, которую Томас давно перестал анализировать. Она была такой же частью Глейда, как каменные стены или скрип ворот на рассвете. Привычная. Надёжная. И оттого не замечаемая — до поры до времени. Но сегодня что-то было иначе. Томас не мог объяснить почему, но когда его взгляд скользнул по расслабленной позе Ньюта, по его светлым волосам, тронутым ветром, внутри что-то ёкнуло — коротко и смутно, как воспоминание, которого не может быть. «Там есть поворот в юго-западном секторе», — сказал Томас, отрывая взгляд от карты и устремляя его на Ньюта с той прямотой, которая часто казалась окружающим излишне резкой. Он говорил быстро, словно боялся, что если замедлится, то не сможет выговорить ни слова. «Мы его не проверяли. Я знаю, я смотрел все ваши записи за последние три месяца. Никто туда не заходил дальше первого излома. А за ним может быть что угодно. Выход. Ключ. Хотя бы намёк». Ньют не ответил сразу. Он медленно скрестил руки на груди и чуть склонил голову набок, позволяя светлой пряди упасть на лоб. Ветер, родившийся неизвестно где среди каменных лабиринтов, прошёлся по Глейду, поднял пыль и тут же стих, словно передумал. Томас ждал. Ему всегда казалось, что в такие моменты Ньют специально делает паузу — не из жестокости, а из какой-то своей, внутренней привычки взвешивать каждое слово, прежде чем выпустить его на свободу. Сейчас эта пауза длилась вечность. Томас чувствовал, как под ложечкой нарастает напряжение, как пальцы сами собой сминают край карты. Он поймал себя на мысли, что ему не просто нужно согласие Ньюта — ему нужно, чтобы Ньют пошёл с ним. Не Минхо, не кто-то другой. Именно он. «Я хочу увидеть это сам, — добавил Томас тише, и в его голосе прорезалось то, что он редко позволял себе: не приказ, не просьба даже, а нечто среднее — приглашение. — Ньют, пойдёшь со мной? Остальные заняты, Минхо чинит ловушку, а мне… мне нужно, чтобы рядом был кто-то, кому я доверяю в этом походе. Не просто бегун. А ты». Слова вышли тяжелее, чем он планировал. Томас почувствовал, как нагретый камень картографического стола давит на ладони, и понял, что сказал лишнее — ту правду, которую обычно прятал за деловой спешкой и вечным стремлением вперёд. Но отступать было поздно. Он заметил, как дрогнули ресницы Ньюта, как на секунду его взгляд стал острее, словно он услышал нечто, чего ждал долгие недели. Или месяцы. Томас не знал. Он вообще плохо умел замечать такие вещи. Ньют выдержал паузу ровно настолько, чтобы Томас успел занервничать по-настоящему. В его глазах цвета старого янтаря мелькнуло что-то — удовлетворение? мягкое торжество? — но тут же исчезло, сменившись привычным спокойствием. Он знал этот взгляд Томаса: распахнутые карие глаза, полные решимости и той особенной, трогательной наивности, от которой у самого Ньюта сладко ныло под ложечкой. Томас всегда думал, что Лабиринт нужно победить. Ньют давно понял: Лабиринт нужно принять. А ещё он понял другое — то, о чём не говорил ни вслух, ни даже себе в полудрёме: сегодня у него были совершенно иные планы, никак не связанные со спасением человечества. «Ладно, Томми», — голос Ньюта прозвучал мягко, почти мурлыкающе, и от этого «Томми» у Томаса что-то коротко ёкнуло под рёбрами. Он никогда не понимал, почему Ньют называет его именно так. И боялся спросить. Боялся, что ответ заставит его увидеть то, на что он закрывал глаза. «Сходим. Посмотрим на твой «почти выход». Только уговор: идём по моим правилам. Там, внутри, я принимаю решения. Идёт?» Томас кивнул слишком поспешно, даже не задумавшись. А зря. Он не заметил, как блеснули глаза Ньюта, как уголок его губ приподнялся в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего — в самом лучшем смысле этого слова. Они не стали предупреждать остальных. Минхо, возившийся с цепью у западной стены, поднял голову, проводил их взглядом и только хмыкнул — так, словно знал что-то, чего не знали они сами. Остальные разбрелись по своим делам: кто-то таскал брёвна, кто-то возился в огороде, кто-то просто дремал в тени, спасаясь от полуденного зноя. Глейд жил своей обычной, размеренной жизнью, не подозревая, что двое его обитателей только что пересекли невидимую черту. Томас оглянулся на ходу: знакомые очертания сараев, верёвки с бельём, куча дров у столовой. Всё как всегда. И всё же мир уже изменился. Он просто не знал этого. Они миновали открытое пространство, прошли мимо старого, покрытого плющом сарая, где когда-то жили бегуны, и нырнули в каменную пасть Южных ворот. Тени проглотили их сразу — резкий переход от слепящего солнца к прохладному полумраку заставил Томаса на мгновение зажмуриться. Он шёл первым, привычно прижимаясь к левой стене, отсчитывая шаги про себя: тысяча двести тридцать от входа до первого поворота. Он знал Лабиринт почти так же хорошо, как свою собственную кожу, но сегодня что-то было не так. Странная, пугающая и одновременно волнующая перемена: после того как Конструктор изменил стены, прошло несколько недель, и Лабиринт днём действительно спал. Иссохшие лозы плюща больше не дрожали от близости чудовищ. Пыль на каменных плитах лежала неподвижно, никем не потревоженная. Тишина стояла такая, что Томас слышал не только свои шаги, но и дыхание Ньюта — размеренное, чуть более глубокое, чем обычно. И ещё он слышал собственное сердце. Оно билось слишком часто для простого исследовательского выхода. А Ньют, напротив, почти не смотрел по сторонам. Он смотрел на Томаса. Свет, пробивающийся сквозь узкие расселины в высоких стенах, выхватывал из полумрака упрямый поворот его головы, движение лопаток под тонкой тканью рубашки, то, как он нервно облизывал губы, когда соображал, в какую сторону свернуть. Ньют давно выучил эту карту — не ту, которую они чертили годами, а другую, живую, сотканную из жестов, интонаций и чужого дыхания. Ещё неделю назад он запретил себе подавлять это чувство, и теперь оно росло внутри него, как трава Глейда в сезон дождей — быстро, жадно и неудержимо. Сколько можно? — думал он, глядя на твёрдую линию чужой челюсти. — Сколько можно притворяться, что я не хочу прижать его к стене? Сегодня он решил, что хватит. Они углубились в Лабиринт. Каменные стены вытянулись вокруг, поглотив звук их шагов, рассеяв эхо так, что каждый шорох казался то далёким, то вдруг возникающим прямо за спиной. Через полчаса ходьбы Томас замедлился, крутя головой в разные стороны, силясь сопоставить увиденное с вычерченной в уме схемой. Он провёл ладонью по шву между камнями, ощутив мелкую крошку, которая осыпалась под пальцами. «Странно, — пробормотал он, останавливаясь. — Я помнил, что здесь должна быть развилка. Точно помнил. Мы её прошли? Или повернули не там? Ньют, ты не заметил…» Он обернулся и осекся. Ньют стоял в трёх шагах позади, сложив руки на груди, и смотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем терпеливое ожидание. В нём не было ни спешки, ни тревоги, ни того напряжённого любопытства, которое обычно сопровождает исследование новых секторов. Было только тепло и какая-то мягкая, почти ленивая внимательность. Томас вдруг понял, что Ньют даже не пытался запоминать дорогу. Он вообще не смотрел по сторонам. Он смотрел только на него. «Возможно, ты просто слишком быстро бежишь», — протянул Ньют, делая шаг вперёд и сокращая дистанцию. Его голос звучал ниже обычного, и от этого воздух между ними вдруг стал тяжелее, гуще, словно в нём растворили что-то сладкое и дурманящее. «Иногда, чтобы найти дорогу, нужно остановиться. Осмотреться. Понять, где ты на самом деле находишься, а не где, по твоему мнению, ты должен быть». Слова висели в воздухе, наполненные смыслом, который Томас уловил лишь краем сознания. Он обернулся к Ньюту с открытым, доверчивым лицом — тем самым, которое появлялось у него только здесь, в тишине Лабиринта, когда не нужно было ничего доказывать, ни перед кем притворяться. Томас был готов спорить о маршруте с Минхо, пререкаться с Галли, даже повысить голос на Эла, если потребуется. Но не с Ньютом. С Ньютом он почему-то всегда сдавался без боя, сам того не замечая. В этом была его ахиллесова пята — он верил этому парню безоговорочно, даже когда разум подсказывал, что стоило бы придержать скепсис про запас. «Ты прав», — выдохнул Томас, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Он прислонился спиной к стене, ощутив сквозь ткань рубашки холод камня, и прикрыл глаза на секунду. В темноте под веками заплясали оранжевые круги — отпечаток солнца, которое осталось снаружи. «Давай просто… на минуту. Дышится тяжело. Ты не находишь? Странно, в Глейде жарко, а тут будто воздух спрессовали». Он открыл глаза и понял, что Ньют стоит уже совсем близко — ближе, чем позволяют негласные правила даже самых доверительных отношений в Глейде. Ладонь Ньюта поднялась, но не коснулась Томаса — упёрлась в камень рядом с его головой. Мягко, без стука, почти невесомо. Просто обозначая границы. Томас почувствовал, как по спине пробежал озноб, не имеющий никакого отношения к прохладе камня. Он вдруг осознал, что они совершенно одни. Что стены скрывают их от всего мира. Что Ньют смотрит на него так, как не смотрел никогда — или смотрел всегда, а Томас просто не хотел замечать. «Ньют?» — его голос прозвучал хрипловато, и он прочистил горло, попытавшись улыбнуться с той лёгкостью, которая обычно помогала ему разряжать любую неловкость. Улыбка вышла натянутой, почти жалкой. «Ты чего? Мы просто отдохнуть, да? Минута, и пойдём дальше. Я почти восстановил в памяти карту, там за следующим поворотом…» «Я не хочу говорить о карте, Томми». Ньют произнёс это тихо, почти шепотом, но в каждом слоге чувствовалась сталь, скрытая под бархатом. Он наклонился чуть ниже, так, чтобы их лица разделяли считанные сантиметры. Томас видел каждую ресницу, видел, как расширяются зрачки Ньюта, поглощая янтарную радужку, видел лёгкую усмешку в уголке губ — не насмешливую, а скорее утвердительную, словно Ньют наконец позволил себе то, что удерживал годы. Он знает, — мелькнуло в голове у Томаса. — Он всё знает. И я тоже знаю. Я просто боялся. «Отдохнуть? — повторил Ньют, и его дыхание коснулось губ Томаса — тёплое, с горьковатым привкусом травяного чая. — Обязательно. Мы отдохнём, не сомневайся. Но сначала я хочу кое-что взять у тебя». Томас замер. Внутри всё оборвалось, потом рухнуло куда-то вниз, а затем ударило новой волной — горячей, почти болезненной, заставившей пальцы вцепиться в ткань собственных штанов. Он не понимал, что именно происходит, но тело реагировало быстрее разума, и разум, споткнувшись, сдался, позволив себе просто чувствовать. Не сопротивляйся, — сказал он себе. — Не сейчас. Не ему. Когда Ньют провёл кончиками пальцев по шее Томаса — от ключицы до челюсти, едва касаясь, вызывая мурашки на коже — тот вздрогнул и, вопреки всем инстинктам самосохранения, не отшатнулся. Наоборот. Веки его дрогнули и полузакрылись, открывая только узкую полоску карих глаз, в которых плескалось что-то тёмное и одновременно светлое — испуганное и жадное. Он хотел этого. Он понял это именно сейчас, в эту секунду, с неумолимой ясностью. Он хотел этого так давно, что забыл, когда началось. «Что ты…» — голос Томаса сорвался на шёпот, превратившись в едва слышный выдох, потому что Ньют вдруг мягко, едва касаясь, укусил себя за собственную нижнюю губу, глядя на чужой рот. Это был жест неосознанный — или наоборот, просчитанный до миллиметра — но он подействовал мгновенно. Томас почувствовал, как кровь прилила к лицу, к шее, к кончикам пальцев. В паху стало тяжело, и он испугался, что Ньют это заметит. Но Ньют всё замечал. Всегда. «Ньют, зачем мы сюда пришли на самом деле? Ты… ты не карту хотел проверить, да?» Вместо ответа Ньют склонил голову набок и коснулся губами уголка его губ. Первый поцелуй был невесомым, как шорох стенной листвы на ветру — короткое, почти целомудренное прикосновение, от которого Томас ахнул так громко, что звук ударился о стены и ушёл в глубину Лабиринта. Это испугало его на секунду, но Ньют не дал испугу разрастись — он тут же вернулся, медленно, терпеливо, всасывая нижнюю губу Томаса, а затем отпуская, дразня, заставляя ждать следующего прикосновения. Боже, — подумал Томас, теряя связь с реальностью. — Он целуется так же, как бегает. Выверенно. Опасно. Идеально. «Мне надоело делить твоё внимание со стенами и гриверами», — выдохнул Ньют, и в его низком, грудном голосе прорезалась та самая сталь, которую Томас слышал только в самые опасные моменты — когда решалась чья-то жизнь. Но сейчас речь шла не о жизни. Или о ней — но совсем иначе. «Ты хочешь найти выход. И это правильно. Я не буду тебе мешать. Но сегодня… сегодня я хочу, чтобы ты наконец заметил, как я на тебя смотрю. Каждую проклятую секунду, Томми. Каждый день. Каждую ночь в гамаке, когда ты лежишь в двух метрах и даже не подозреваешь, что я не сплю. Что я смотрю на твою спину и представляю, как прижимаюсь к ней». Слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. Томас не знал, что ответить. По телу разливался жар, идущий от каменной глыбы за спиной и от близости тёплого тела напротив — другого, живого, дышащего с ним в одном ритме, как будто их сердца уже стучали в унисон. Он мог бы возразить. Мог бы отшутиться, как делал всегда, когда что-то грозило разрушить привычный порядок вещей. Мог бы сказать «ты сошёл с ума» или «нам нужно вернуться в Глейд». Вместо этого его рука сама взметнулась вверх и вцепилась в рубашку Ньюта на груди, сжимая ткань так сильно, что побелели костяшки. Не отпускай, — приказал он себе. — Не отпускай его. «Заметил, — прошептал Томас, и в этом шёпоте было столько благодарности, что Ньют чуть не застонал, прижавшись лбом к его лбу. — Я заметил, Ньют. Правда. Давно. Просто… мне страшно было что-то испортить. Ты — единственное, что здесь есть тёплого, понимаешь? Единственное, что не пытается меня убить или использовать. И я боялся, что если скажу… если сделаю… то это исчезнет. Как всё остальное. Как мои воспоминания. Как надежда. Ты — единственное, что осталось». Это признание вырвалось из него неожиданно, на одном дыхании, без подготовки и фильтров. Томас даже испугался собственной откровенности, но отступать было некуда — стена за спиной и Ньют перед ним. Он почувствовал, как дрожат его собственные пальцы, как влажно стало под мышками, как гулко стучит сердце — так, что, наверное, Ньют тоже слышит. «Испортить?» — Ньют тихо рассмеялся — не насмешливо, а скорее удивлённо, словно услышал что-то невероятно наивное и тёплое одновременно. Он коснулся губами его щеки, скулы, мочки уха, и каждое прикосновение сопровождалось коротким, едва заметным вздохом Томаса. «Ты единственное, что здесь не сломано, Томми. Ты единственный, кто не смирился, не застыл, не превратился в часть этих серых стен. И я ни за что не позволю этому сломаться. Понял? Никому не позволю. Даже тебе самому». Он не ждал ответа — или не нуждался в нём. Вместо этого Ньют снова накрыл губы Томаса своими, но теперь по-другому. Требовательно. С напором, который заставил Томаса запрокинуть голову и впустить его язык, подчиниться ритму, который задавал Ньют. Поцелуй был долгим, с мягкими прикусами и тягучими движениями, от которых ноги Томаса стали ватными, а в голове остался только белый шум. Ньют прижал его к стене плотнее, грудью к груди, чувствуя, как часто и сбивчиво стучит чужое сердце, как дрожат чужие пальцы, всё ещё сжимающие его рубашку. Он мой, — подумал Ньют с такой яростью, что на секунду испугался сам себя. — Наконец-то. Наконец-то он мой. «Ч-чёрт», — прошептал Томас, когда Ньют отстранился ровно на вдох, чтобы дать ему перевести дыхание. Губы горели, во рту остался странный, пьянящий привкус — чужой, но почему-то родной. Он облизал губы и увидел, как взгляд Ньюта потемнел от этого движения. «Ньют, если кто-то увидит… если кто-то войдёт в Лабиринт…» «Никто не войдёт», — Ньют опустил лицо к его шее, вдохнул запах пота и пыли, примешанный к чему-то своему, только Томасову — травянистому и горьковатому, как полынь после дождя. Он провёл носом по изгибу шеи, заставляя Томаса выгнуться, подставиться. «Все в Глейде. Все заняты. А если кто и сунется — пусть смотрит. Пусть все смотрят. Ты мой, Томми. И я больше не собираюсь это скрывать». Слово «мой» упало между ними, тяжёлое и горячее, как капля расплавленного металла. Томас почувствовал, как по спине побежали мурашки, когда Ньют открыто, с нажимом прижался к его бедру — плотно, определённо, не оставляя сомнений в том, чего он хочет. Глаза Томаса расширились, дыхание сбилось, но сопротивления не последовало. Наоборот — он слабо выгнулся навстречу, прикусив губу, чтобы не издать звук, который точно разнёсся бы по всему коридору. Я хочу этого, — понял он окончательно и бесповоротно. — Я хочу, чтобы он делал со мной всё, что захочет. Ньют начал оставлять следы. Первый засос распустился на изгибе шеи, там, где под тонкой кожей билась жилка. Ньют действовал медленно, почти ритуально: сначала поцелуй — мягкий, влажный, обещающий. Потом лёгкий укус — так, чтобы Томас вздрогнул, выдохнул его имя, срывающимся шёпотом. Затем долгое, втягивающее движение, когда губы вбирают кожу, оставляя на ней багровое пятно, которое будет болеть и напоминать о себе ещё несколько дней. Томас издал полувздох-полустон и закусил губу — на этот раз сильнее, до металлического привкуса, чтобы не быть слишком громким. Лабиринт усиливал звуки, каждый всхлип разносился эхом, и это пугало и возбуждало одновременно. «Не надо», — проговорил Ньют прямо в кожу, и вибрация его голоса прошла сквозь мышцы, заставив Томаса выгнуться дугой, вжаться затылком в камень. «Хочу слышать тебя. Только для меня. Никто не услышит, Томми. Только я. И я хочу знать, что тебе нравится. Я хочу слышать каждый твой звук. Каждый вздох. Каждый стон. Они мои». Второй засос лёг ниже, прямо над ключицей. Ньют стянул ворот рубашки Томаса в сторону, обнажая плечо, и принялся за новую метку с тем же неторопливым, почти кропотливым усердием. Он не спешил. Он наслаждался каждым мгновением, когда Томас выгибался под его губами, когда его пальцы сильнее сжимали ткань рубашки на спине Ньюта, когда с его губ срывались тихие, надрывные звуки — не слова, не имена, а чистое, незамутнённое удовольствие. Я мог бы делать это вечно, — думал Ньют, втягивая в рот нежную кожу. — Стоять здесь и целовать его, пока не стемнеет. Пока гриверы не проснутся. Пока мир не рухнет. Томас чувствовал себя распятым на камне и одновременно парящим в воздухе. Лабиринт исчез. Стены исчезли. Остались только руки Ньюта — тёплые, уверенные, держащие его так, словно он был чем-то хрупким и бесценным. Остался его горячий рот, оставляющий на коже влажные дорожки, которые тут же остывали, вызывая дрожь. И осталось странное, щемящее чувство защищённости — полной, тотальной, какой он не испытывал никогда, даже в самые спокойные ночи Глейда. Даже когда Ньют слегка царапнул зубами нежную кожу внутренней стороны плеча, заставляя Томаса вздрогнуть и вскрикнуть, тот не испугался — он доверчиво расслабил мышцы, позволяя делать с собой всё, что угодно. Он не сделает больно, — пронеслось в голове. — Никогда. Даже когда кусает. Даже когда оставляет отметины. Это не боль. Это владение. «Ты такой…» — Ньют оторвался от его тела, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде горел голод и нежность одновременно — странный, почти невозможный коктейль, от которого у Томаса перехватывало дыхание. Светлые волосы Ньюта растрепались, губы припухли и покраснели, на скулах проступил румянец, и он казался одновременно опасным хищником и уязвимым мальчишкой. «Такой податливый сейчас. Дома, в Глейде, ты весь — искры и вызов. Ты споришь с каждым, ты лезешь вперёд, ты не умеешь проигрывать. А здесь… здесь ты только мой. Расплавленный. Тихий. Ничей больше». «Я и дома твой, — выдохнул Томас, и его глаза вдруг наполнились абсолютной, чистой верой — такой, какая бывает только у тех, кто наконец перестал бояться и принял своё падение. — Просто… я не знал, что можно быть чьим-то. Здесь это не принято. Не принято чувствовать. Но я чувствую. Сильно. И слишком давно. Просто… делай, что хочешь. Я доверяю тебе, Ньют. Полностью. Без остатка». Это было лучшее, что Ньют слышал за всю свою жизнь в Глейде. Он почувствовал, как что-то горячее разливается в груди, как сжимаются челюсти от желания зарычать, заявить о своём праве на весь мир. Он снова поцеловал Томаса — грубовато, нетерпеливо, всасывая его губы до лёгкой припухлости, проводя языком по нёбу, от чего Томаса пробивала крупная дрожь, а пальцы вцеплялись в его плечи, оставляя следы. Одной рукой Ньют держал его за затылок, не позволяя отстраниться, перебирая короткие волосы на затылке. Другой — скользнул под подол рубашки, касаясь горячей, взмокшей спины, проводя ногтями по позвоночнику, вызывая мурашки, которые тянулись за его пальцами, как за магнитом. «Я укушу тебя, — предупредил он шепотом, отступая к шее, выбирая новое место — чуть ниже засоса, там, где кожа особенно тонкая и чувствительная, где бьётся пульс, который можно почувствовать губами. — Сильнее, чем до этого. Ты запомнишь этот поход до конца недели. А может, и дольше». «Обещаешь?» — слабо улыбнулся Томас, и в этой улыбке была та самая невинная провокация, которая сводила Ньюта с ума — отчаянная смесь вызова и разрешения, приглашения и просьбы о пощаде, которая звучала как «сделай это, чёрт возьми, сделай». Укус пришёлся на плечо, где мышца переходит в шею, где кожа тоньше всего и где боль чувствуется острее. Ньют впустил в него всю свою собственническую ярость — не жестокость, нет, не до крови, но ощутимо, оставляя отпечаток зубов, который проступит багровым узором и будет держаться несколько дней, переходя из фиолетового в жёлтый, как закат. Томас вскрикнул — негромко, но отчётливо, с надрывом — и тут же прикусил собственный кулак, чтобы звук не разлетелся эхом по каменным коридорам. Ньют тут же зализал укус языком, превращая острую вспышку боли в ныряющее, тягучее удовольствие, которое растекалось по телу, заставляя мышцы расслабляться, а веки тяжелеть. «Теперь ты носишь мои метки, — прорычал он почти нежно, утыкаясь лбом в плечо Томаса, дыша тяжело и часто, чувствуя, как его собственное тело требует разрядки. — Всё тело будет в них, пока я не решу, что хватит. Каждый раз, когда ты посмотришь в зеркало, ты вспомнишь, чей ты. Каждый раз, когда кто-то попытается подойти слишком близко, ты вспомнишь эти укусы и скажешь «нет». Потому что ты — мой, Томми. И я не делюсь». Он действовал методично. Спускаясь всё ниже, расстёгивая пуговицы рубашки Томаса одну за другой с неторопливой, почти издевательской медлительностью. Пальцы Ньюта дрожали — чуть-чуть, едва заметно — и Томас вдруг понял, что Ньют тоже нервничает. Что он тоже боится. Не его, не сопротивления, а того, что это может закончиться слишком быстро, что Томас передумает. Но Томас не передумывал. Он смотрел, как обнажается его грудь, как на свет появляются старые шрамы и новая, ещё не остывшая метка на плече, и чувствовал, как его накрывает волна стыда пополам с гордостью. Грудь, живот, рёбра, линия ниже пояса — везде, где Ньют оставлял влажный поцелуй, через секунду появлялся засос, а иногда и аккуратный укус, заставляющий Томаса выгибаться и царапать ногтями каменную стену за спиной. На его ладонях осталась известковая пыль, под ногтями — крошка. Томас чувствовал себя картой, которую перерисовывали заново, истязали лаской и лёгкой болью, превращая в произведение искусства, доступное только одному зрителю. Он рисует на мне, — подумал Томас с удивлением. — Каждый укус — это линия. Каждый засос — это точка. Он создаёт что-то новое из меня. Солнце сместилось. Тени от стен стали длиннее, прохладнее. В глубине Лабиринта кто-то вздохнул — или показалось? — но ни один из них не обратил на это внимания. Существовал только этот узкий коридор, нагретый с одной стороны и остывший с другой, тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием, и жар, исходящий от двух сплетённых тел. Томас потерял счёт времени. Он не знал, прошло десять минут или час. Он знал только, что Ньют опускается всё ниже, что его губы обжигают кожу живота, что пальцы расстегнули ремень, и ткань штанов ослабла. «Ньют… Ньют, пожалуйста, — выдохнул Томас, когда тот, опустившись на колени, прижался губами к его животу, оставляя влажную дорожку от пупка до края штанов. Голос Томаса сел до хрипоты, в нём слышалась мольба и одновременно приказ — противоречивые, невозможные. — Я не выдержу… если ты… пожалуйста, я…» «Что «пожалуйста»?» — поднял на него янтарные глаза Ньют, и в этом взгляде было столько темноты и света одновременно, что Томас на секунду забыл, как дышать. Ньют не двигался, не касался, просто смотрел снизу вверх, ожидая ответа. Его губы блестели, щёки горели, и он был самым красивым, что Томас когда-либо видел. «Скажи чётко, Томми. Я не умею читать мысли. Чего ты хочешь? Чтобы я остановился? Или чтобы продолжал? Скажи словами». Томас зажмурился. Влажный след на коже остывал на воздухе, вызывая мелкую дрожь. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы Ньюта лежат на его бёдрах — тёплые, тяжёлые, удерживающие. И он знал, что если сейчас не ответит, Ньют действительно остановится. Просто встанет, застегнёт его рубашку и уведёт обратно в Глейд, оставив его наедине с невысказанным, с сожалением, которое будет грызть изнутри. «Не останавливайся, — выдохнул Томас, открывая глаза и встречая взгляд Ньюта. В его собственных глазах стояли слёзы — нет, не от боли, от избытка чувств, от того, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Пожалуйста. Ни за что не останавливайся. Я хочу, чтобы ты… я хочу всего. Всего, что ты готов мне дать». Ньют медленно, очень медленно улыбнулся — жёсткой, торжествующей улыбкой, от которой у Томаса подкосились колени, а в паху стало почти невыносимо. Затем наклонился и снова впился поцелуем, оставляя новый засос — яркий, почти чёрный в полумраке, прямо на солнечном сплетении. Томас запустил пальцы в его светлые волосы и потянул, не то отстраняя от себя, не то притягивая ещё ближе, не понимая, чего хочет больше — сбежать от этого накала или навсегда остаться в этом моменте, сгореть в нём дотла. «Ты не представляешь, — проговорил Ньют, целуя изгиб талии, ведя губами по натянутой коже живота, спускаясь к бедренной кости, где кожа особенно тонкая, — как долго я хотел тебя вот так. В тишине. Без свидетелей. Чтобы весь мир был только из твоего дыхания и моих рук. Чтобы никто не смотрел, никто не оценивал, никто не говорил «это неправильно». Потому что это — единственное правильное, что у меня было за всё время здесь». Он поднялся, прижимаясь всем телом, давая Томасу ощутить, насколько сильно тот его возбудил — твёрдо, горячо, недвусмысленно, через ткань штанов. Томас судорожно сглотнул, и в его глазах мелькнул испуг — не отторжения, а скорее понимания масштаба: это реально. Это происходит. Это не фантазия, не сон, не игра воспалённого воображения, которую он прокручивал в голове по ночам, пока никто не видел. Он обвил руками шею Ньюта, притягивая его ближе, и прошептал в самые губы: «Ты мог взять это когда угодно. Не спрашивая. Не объясняя. Я бы не отказал. Никогда. Даже в самый первый день, когда ты просто посмотрел на меня и улыбнулся — той своей улыбкой, от которой сердце падает куда-то вниз. Я бы согласился тогда. Я просто… не знал, как сказать. Боялся, что ты надо мной посмеёшься». «Знаю, — Ньют мотнул головой, возвращаясь к его губам, целуя жадно, глубоко, со вкусом накопленных месяцев и невысказанных слов. — Но я хотел, чтобы ты сам понял. Сам захотел. Без моего давления. Без моих намёков. Чтобы это было твоим решением, а не моей победой. И сейчас… сейчас ты у меня в руках, Томми. И это… это прекраснее любого выхода из Лабиринта, который ты так отчаянно ищешь». Они целовались снова и снова. Глубоко, со вкусом, перемежая поцелуи короткими укусами мочки уха, щипками пальцев — достаточно чувствительными, чтобы Томас вздрагивал и выдыхал имя Ньюта, но недостаточно болезненными, чтобы захотелось отстраниться. Ньют водил ладонями по обнажённой спине Томаса, царапая ногтями, оставляя красные полосы, которые потом тут же зацеловывал, превращая в новые метки. Томас плавился. Он чувствовал себя желанным не просто как товарищ или друг, не просто как союзник в борьбе за выживание против стен и чудовищ. Он чувствовал себя единственным. Сокровищем, которое Ньют наконец решился достать на свет, стряхнув пыль и показав миру, никого не спрашивая. «Повернись, — попросил Ньют, и его голос был непререкаем — не жесток, но твёрд, как стена Лабиринта. — Я хочу видеть твою спину. Хочу оставить следы там, где ты сам их не увидишь. Чтобы они были только для меня. Моя тайна. Моя подпись». Томас послушно — хотя и с мелкой дрожью в коленях, которая выдавала его возбуждение и страх — развернулся лицом к стене, прижимаясь к холодному камню лбом, грудью, животом. Камень был шершавым, нагретым с одной стороны и прохладным с другой, и это сочетание температур заставляло его дыхание сбиваться, соски твердеть от прикосновения. Ньют пристроился сзади, накрывая его своей теплотой, прижимаясь грудью к лопаткам, бёдрами к ягодицам, всем телом к телу. Томас почувствовал, как твёрдый пах Ньюта упирается ему в поясницу, и судорожно вздохнул, выгибаясь навстречу, не в силах контролировать собственные движения. Боже, — подумал он. — Он чувствует, как я дрожу. Он чувствует всё. Ньют наклонился и поцеловал Томаса в загривок — то место, где заканчиваются волосы, где кожа нежнее всего, где шейные позвонки выступают особенно отчётливо, почти вызывающе. Томас вздрогнул и прижался щекой к камню, открываясь ещё больше, подставляясь под губы и зубы, под язык, который рисовал влажные круги. «Самый уязвимый ты сейчас, — прошептал Ньют в затылок, проводя носом по линии роста волос, вдыхая запах, который никогда не забудет. — И самый мой. Никто никогда не видел тебя таким. Никто не увидит. Только я. Запомни это, Томми. Только я». Он оставлял засосы вдоль позвоночника, спускаясь позвонок за позвонком. Шея, лопатки, поясница — везде, где мог дотянуться губами, появлялись багровые пятна, некоторые аккуратные и круглые, другие рваные, от укусов, которые Ньют не всегда мог сдерживать, когда страсть зашкаливала. Томас прижимался щекой к камню, иногда слабо постанывая, когда зубы Ньюта слегка сжимались, оставляя отпечатки. Это было ни больно, ни страшно — это было оглушающе интимно, так, что кружилась голова, а в ушах шумело, как после долгого бега. Ньют взял его руки и поднял их вверх, заставляя Томаса вытянуться, открывая бока для новых поцелуев, растягивая мышцы живота. Затем проговорил почти серьёзно, но в голосе слышалась улыбка — довольная, насытившаяся: «Ты будешь ходить в рубашке с длинным рукавом неделю. Может, две. Потому что каждый сантиметр твоей кожи теперь — напоминание о том, кто твой. И когда ты будешь мыться у колодца, раздеваясь при всех, ты увидишь эти следы и вспомнишь этот день. Каждую секунду. Каждый укус. Потом будешь краснеть и отворачиваться. А я буду смотреть». «А если не захочу прятать? — выдохнул Томас, и в голосе его, несмотря на тяжелое дыхание и дрожь, послышался вызов — тот самый, глейдерский, который Ньют так любил, который делал Томаса Томасом. — Что, если я завтра пойду завтракать с расстёгнутой рубашкой? Пусть все видят, кто меня так пометил. Пусть все знают, что я занят. Что я твой». Ньют замер. А затем рассмеялся — радостно, облегчённо, прижимаясь лицом к его плечу, пряча улыбку в чужой коже, чувствуя, как солёный привкус пота смешивается с теплом. Этот смех дрожал в груди, передавался Томасу вибрацией, заставлял его самого улыбаться, несмотря на жар и сбитое дыхание и тяжесть внизу живота. «Ты невозможен, — сказал Ньют сквозь смех, поднимая голову и заглядывая в глаза Томасу через плечо. — Ты меня убиваешь, Томми. Знаешь это? Каждый раз, когда я думаю, что уже понял тебя до конца, ты делаешь что-то такое, отчего я влюбляюсь заново. Сильнее. Глубже. До скрежета зубовного». «Тогда не убивай, — Томас кое-как развернулся в кольце его рук — неловко, цепляясь плечом о стену, задевая локтем рёбра Ньюта, но упрямо, не сдаваясь — и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было больше ни страха, ни сомнений. Было только ясное, спокойное решение, которое он принял минуту назад, когда почувствовал укус на шее. — Возвращайся со мной в Глейд. И там… продолжим. В темноте, когда все уснут. Хорошо? Я хочу… я хочу, чтобы ты был рядом, когда я засну. И чтобы проснуться тоже с тобой. Не в Лабиринте, не на камне. А там, где тепло и безопасно. В твоём гамаке. Или в моём. Неважно». Ньют долго смотрел на него — взлохмаченного, с припухшими губами, с алыми пятнами засосов и укусов, виднеющихся из-под расстёгнутого ворота рубашки, с влажными дорожками на коже, которые ещё не высохли. Томас ещё дрожал от переизбытка чувств — мелкой, нервной дрожью, которая пробегала по плечам и рукам, — но в глазах его горело твёрдое, непоколебимое: «я решил, и ты меня не переубедишь, и даже не пытайся». «Продолжим, — кивнул Ньют, убирая светлую прядь с его лба и заправляя за ухо, пальцами задержавшись на щеке, проводя по скуле. — И не рассчитывай на лёгкую ночь, дорогой. Я только начал. У меня были недели, месяцы, чтобы придумать, что я с тобой сделаю, когда ты наконец скажешь «да». И поверь мне, Томми — одного похода в Лабиринт здесь явно мало. Мы будем приходить сюда снова. И снова. Пока я не изучу каждый дюйм тебя так же хорошо, как эти стены». Он застегнул пуговицы на рубашке Томаса обратно — но прежде не удержался, поцеловал его в кончик носа, а потом в губы, коротко и целомудренно, как в самом начале, когда всё только зарождалось и ещё не имело имени, когда это был просто взгляд через весь Глейд. Затем отступил на шаг, оглядел дело рук своих и удовлетворённо кивнул. Ньют выглядел довольным, как кот, который наконец поймал ту самую птицу, за которой охотился всю жизнь. Лабиринт больше не казался врагом. Стены стояли молчаливыми стражами их тайны, а солнце, пробивающееся сквозь расселины, золотило два силуэта, слившиеся в одну тень на нагретых плитах. Где-то далеко, за несколькими поворотами, ждали гриверы и неизвестность, но сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение только этот момент. «Значит, никакого выхода сегодня?» — спросил Томас, утыкаясь носом в плечо Ньюта, вдыхая запах его кожи — сухой, травянистый, с лёгкой горчинкой пота, с примесью чего-то сладкого, от чего кружилась голова. Он прикрыл глаза и позволил себе просто быть — быть здесь, быть с Ньютом, быть тем, кто он есть, без масок и брони. Ньют провёл рукой по его спине, накрывая лопатку — туда, где минуту назад оставил свежий укус, — и погладил большим пальцем, успокаивая, снимая напряжение. «Выход есть всегда, Томми, — мягко ответил он, глядя куда-то вдаль, за изгиб стены, туда, где начиналась неизведанная часть Лабиринта. Туда, где они обязательно пойдут завтра — уже с другой целью. — Просто иногда он лежит не в камнях, а в человеке рядом. И ты не находишь дверь — ты находишь того, с кем готов идти дальше, даже если дороги нет. Даже если стены сдвигаются каждую ночь». Томас поднял голову, чтобы увидеть его лицо, и подумал, что никогда раньше не замечал, как красиво Ньют смотрит на него. Собственнически. Нежно. Опасно. Так, как будто готов убить любого, кто посмеет встать между ними. И самое страшное — ему это безумно нравилось. Они пошли обратно медленнее, чем шли сюда. Ньют не отпускал его руку, даже когда они вышли на открытое пространство Глейда, даже когда их заметил Фрайпан, тащивший мешок с овощами к кухне. Тот удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал — в Глейде умели не задавать лишних вопросов. Ньют просто переплёл их пальцы и сжал — раз, другой, третий, в каком-то своём, понятном только им ритме, похожем на азбуку Морзе. Минхо, возившийся с починкой ловушки у западной стены, поднял голову, посмотрел на них — на засосы на шее Томаса, которые не скрыл воротник, на их переплетённые пальцы — и лишь хмыкнул, ничего не сказав. Но уголки его губ дрогнули в усмешке, которую можно было прочитать как одобрение, как «наконец-то, идиоты». А ночью, когда весь Глейд спал — когда стихли последние голоса у костра, погасли последние свечи в сараях и даже стражники на стенах задремали, прислонившись к нагретым за день камням, — в гамаке Ньюта было тесно вдвоём. Слишком тесно для двоих взрослых парней. Гамак скрипел и раскачивался при каждом движении, ткань врезалась в бока, ноги свисали и переплетались. Но Томас не жаловался. Он лежал у Ньюта на груди, перебирая пуговицы его рубашки, и слушал, как бьётся сердце под его ухом — ровно, успокаивающе, как прибой, как единственный правильный ритм в этом безумном мире. «А завтра мы снова пойдём в Лабиринт? — спросил он шёпотом, боясь разбудить остальных, чувствуя, как чужая рука гладит его по спине, невесомо, почти гипнотически. — Исследовать? Теперь, когда мы знаем… ну, знаем, что там есть не только гриверы?» Ньют, поцеловав его в макушку, улыбнулся в темноте. Томас не видел этой улыбки, но чувствовал, как дрожат губы у него на волосах, как теплеет дыхание. «Обязательно, — ответил Ньют так же тихо, почти беззвучно, одними губами. — У нас там осталось неисследованным ещё много… направлений. И я лично намерен изучить каждое. Досконально. Не спеша. Со всем тщанием, которого они заслуживают». Томас шлёпнул его ладонью по груди — без злости, скорее для порядка, чтобы скрыть смущение — и уткнулся носом под подбородок, вдыхая знакомый запах, который теперь значил дом больше, чем все стены Глейда вместе взятые, больше, чем надежда на побег, больше, чем страх перед гриверами. Засыпая, он подумал, что впервые за долгое время не хочет убегать из Лабиринта. Не хочет искать выход. Не хочет рисковать жизнью ради призрачной надежды на спасение, которая маячила где-то за стенами. Потому что Лабиринт теперь пах не пылью и страхом. Он пах мятой, нагретым солнцем камнем и кем-то по имени Ньют. Кто-то, кажется, собирался владеть им долго, по-настоящему, не спрашивая разрешения и не оглядываясь на правила, которые когда-то установили другие. И Томас, прикрывая глаза, чувствуя, как тяжёлая рука Ньюта обнимает его за талию, притягивая ближе, понял, что он совсем не против. Совсем.