В объятиях метели.

Три года. Целых три года с того дня, как он переступил порог этого дома в последний раз как человек. И когда тяжелые роды едва не убили его тело. Однако Тэхён всё же умер на столе в их спальне. И через пару дней открыл глаза снова — уже другим. — Прости, — шептал Чон, прижимая к себе возлюбленного, пытаясь сдержать слёзы. — Прости, душа, я не должен был допустить... — Он жив? — спросил тогда Тэхён, и голос его звучал странно, непривычно. — Жив. Он жив. Их сын. Маленький, с чёрными, как у отца, волосами и запахом мандаринов и кедра одновременно. Тэхён, ещё не успевший до конца прийти в себя, протянул руки и прижал его к груди. — Юнми, — прошептал он. — Его зовут Юнми.

***

Сейчас мальчику было три. Он сидел на ковре в библиотеке, окружённый разбросанными книжками с картинками, и сосредоточенно пытался собрать деревянный пазл. Чёрные кудри падали на глаза, и он то и дело отбрасывал их нетерпеливым движением, совсем как Чонгук. — Пап, а почему у меня зуб шатается? — спросил он, не поднимая головы. Тэхён замер у двери. — Какой зуб? — Вот этот. — Юнми показал пальцем на нижний резец. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается знакомая, щемящая тревога. В три года обычные дети теряют молочные зубы? Нет. В три года они только начинают говорить предложениями. Юнми рос не по дням, а по часам. Чонгук предупреждал: так бывает с дампирами. Их детство сжато до предела, словно природа торопится дать им всё сразу. К трем годам мальчик выглядел и вёл себя как восьмилетний ребёнок. Он уже читал и складывал буквы в слова с упрямством, от которого у Чонгука начинали дёргаться брови, а порой и глаз. Вечером Юнми влетел в гостиную, оставляя мокрые следы на паркете и крепко сжимая что-то в руках. Чонгук и Тэхён переглянулись. Совёнок. Живой, перепуганный, но целый. — Ты нашёл совёнка, — медленно произнёс Чонгук. — В лесу. В трёх километрах от дома. — Я быстро бегаю! — Юнми гордо вскинул подбородок, и совёнок в его руках возмущённо застрекотал. — Он упал из гнезда. Мама-сова, наверное, не нашла бы его. А я нашёл. — Юнми, ты не можешь просто так уходить в лес один. Мы ведь договаривались. — сказал Ким, присаживаясь на колени перед сыном. — Но я слышал, как он плачет, — мальчик нахмурился. — Я не мог не пойти. — Хорошо. Совёнка мы выходим. Но ты идёшь в ванную, так как весь в грязи и её в дом занес. — сказал Чонгук и щёлкнул сына по носу. — Я не грязный! — воскликнул Юнми, но послушно поплёлся в сторону ванной, стаскивая на ходу промокшую рубашку.

***

Юнми выбежал из ванной через пятнадцать минут в сухой пижаме с вышитыми оленями. Тэхён сшил её сам, хотя навыки его до сих пор оставляли желать лучшего. У одного оленя была длиннее другой ноги, но, несмотря на это, Юнми обожал эту пижаму. — А совёнок где? — сразу спросил он, оглядываясь. — В оранжерее, — ответил Чонгук, разливая по кружкам горячий шоколад. — Я сделал ему гнездо. Если выживет до утра, оставим. Если нет...то не оставим. Тэхён молча сидел на диване, поджав под себя ноги, и в очередной раз оглядывал комнату. На стенах всё так же висели тёмные гобелены, но теперь между ними появились детские рисунки, полные странных существ с большими глазами. Юнми тогда долго обижался на Чонгука, когда тот не сразу понял, на рисунках их семья. — Папа, — Юнми поставил кружку на край стола и посмотрел на Чонгука. — А почему я так быстро расту? В книжках, которые ты мне давал, дети растут медленнее. — Потому что ты дампир, — спокойно ответил Чонгук, не поднимая глаз от книги. Он этот вопрос слышал ещё месяц назад, только вот мальчик всё не успокаивается и постоянно спрашивает, будто надеясь на другой ответ. — Дети людей и вампиров растут быстрее. Но потом они останавливаются. — А потом — это когда? — Примерно в семь лет, — Чонгук посмотрел на Тэхёна, надеясь, что он отвлечет сына, но тот лишь отвернулся, пряча улыбку за кружкой. Наглец, даже помочь не хочет. Всё самому. — Тебе тогда будет примерно как восемнадцатилетнему человеку. — Значит, я буду выглядеть как папа, — наконец сказал Юнми, кивая на Тэхёна. — Маленький папа. — Немного, — улыбнулся Тэхён. — Но ты всегда будешь нашим сыном. Неважно, сколько тебе лет. — А можно я усну сегодня с вами? Мне снился плохой сон. — Снова про грозу? — напряжённо спросил Чонгук. — Нет, — мальчик покачал головой. — Про то, как ты плакал очень давно. Я не знаю, где это было. Но мне было грустно. Тэхён встретился взглядом с Чонгуком. Тот был бледен даже по своим меркам. — Это просто сон, — мягко сказал Тэхён, поднимаясь и беря Юнми на руки. Тот обхватил его за шею, утыкаясь носом в плечо. — Пойдём. Я расскажу тебе сказку. — Про море? — сонно спросил он. — Про море. Они ушли в спальню, оставив Чонгука одного. Он сидел неподвижно, глядя, как огонь пожирает последние поленья. "Ты плакал очень давно." Чонгук поднялся и пошёл в спальню. Там уже горел ночник — тусклый, с вырезанными звёздами, который сделал Чон, когда их сыну не было и года. Тэхён лежал посередине кровати, прижимая к себе спящего Юнми, и тихо рассказывал: — …а волны были такие большие, что касались неба. И в каждой волне жила маленькая рыбка, которая умела петь. И когда она пела, весь океан затихал и слушал… — Ты слышал, что он сказал? — прошептал Чонгук, присаживаясь на край кровати. — Слышал, — Тэхён переплёл свои пальцы с его. — Он видит наши воспоминания. Похоже, это и есть тот дар, о котором ты рассказывал мне. — Я боюсь, что однажды он увидит что-то такое, с чем не сможет справиться. — Тогда мы будем рядом. Конец.