Тепло твоих рук

День выдался долгим и поганым. Переговоры с одной из подконтрольных группировок затянулись на шесть часов, а под конец какой-то идиот решил, что может тыкать стволом в лицо Исполнителю Портовой Мафии. Чуя разобрался с ним за три секунды, даже не запачкав дорогой костюм, но осадок остался. Единственное, что грело душу всю обратную дорогу, так это мысль о доме, где сейчас наверняка тишина, тепло и родной запах его горячо любимого омеги и новорождённого сына. Его любимые наверняка уже долго ждут, от чего Накахара представил их улыбающиеся мордашки в прихожей…   Реальность встретила его иначе.   Едва он повернул ключ в замке и переступил порог, как в уши ударил пронзительный надрывный плач. Не капризное хныканье, а самый настоящий раздирающий крик, от которого у любого нормального человека волосы вставали дыбом. Чуя вздрогнул, на автомате захлопнул дверь и, не тратя времени на аккуратность, сбросил плащ прямо на пол в прихожей. Ботинки полетели в угол.   — Иду, иду, маленький… — пробормотал он, уже направляясь в сторону детской.   Младенец лежал в люльке один. Крохотное личико покраснело от напряжения, кулачки сжаты, а ротик широко открыт в беззвучном крике – похоже на то, что малыш пытается докричаться до кого-нибудь уже долгое время. Чуя рванул было к нему, но остановил сам себя, глянув на руки, которые воняли пороховой гарью со следами крови. Такими руками ни за что нельзя прикасаться к новорождённому.   — Сейчас, потерпи десять секунд. — бросил он в сторону люльки и метнулся в ванную.   Вода была ледяной, мыло щипало мелкие порезы на костяшках, но Чуя тёр, пока кожа не стала чистой и розовой. Наскоро вытерев руки о полотенце, он вернулся в детскую и наконец осторожно, почти благоговейно, подхватил крохотное тельце на руки.   — Ну-ну, тише… — зашептал он, начиная плавно покачивать младенца. — Папочка рядом. Всё хорошо. Чего ты так разошелся, а? Война, что ли?   Ребенок, почувствовав тепло и знакомый запах отца всхлипнул и немного затих. Однако полностью успокаиваться отказывался. Малыш тыкался носом в грудь Чуи, хватал крошечными пальчиками за ворот рубашки, тянул ткань в рот и принимался сосать, тут же разочарованно выплевывая. Сразу стала ясна причина плача – сильный голод.   Чуя вздохнул и, прижав сына к плечу, направился прочь из детской. В поисках омеги заглянул в гостиную – пусто, на кухне тоже. Оставалось одно место в доме – кабинет. Он подошел к закрытой двери и коротко постучал, прежде чем войти. Картина, представшая перед ним, заставила его замереть на пороге.   За массивным столом, заваленным бумагами и картами, сидел Мори Огай. Он был в простой домашней рубашке, немного великоватой, но мягкой, так полюбившейся мужчине. Волосы растрепаны, плечи напряжены. В руке зажата ручка, застывшая над каким-то отчетом. А по лицу – Чуя не поверил своим глазам – текли слезы. Частые капли срывались с подбородка и падали прямо на бумагу, размазывая чернила.   — Милый. — Чуя шагнул внутрь, прикрывая за собой дверь. — Почему ты тоже плачешь? — растерянно спросил, не зная, что и думать в такой ситуации.   Мори дёрнулся, как от удара током. Увидев Чую, он мгновенно выпрямил спину, быстро стёр слезы рукавом и уставился в бумаги с таким видом, будто ничего не произошло. Только кончик носа предательски покраснел, да ресницы слиплись мокрыми стрелками.   — Я не плачу, Чуя-кун. — глухо произнёс Мори, как из-под толщи воды. — Просто пылинка в глаз попала…   Чуя нахмурился. Он подошел ближе, намеренно выпуская в пространство густую волну успокаивающих феромонов. Мори вздрогнул снова, но на этот раз его плечи едва заметно опустились, а пальцы, сжимавшие ручку, немного расслабились. Он медленно перевел взгляд на ребёнка, который снова начал хныкать и ёрзать на руках у Чуи.   — Наш сын голоден. — сообщил Чуя с требовательными нотами в голосе. Он посмотрел на заваленный стол. — Мори, почему ты, сидя в декретном отпуске, продолжаешь сидеть здесь? Ты настолько не доверяешь мне вести дела Мафии, пока тебя нет?   Вопрос повис в воздухе, разрезая тишину, нарушаемую только жалобным плачем младенца, и Мори инстинктивно дёрнулся в его сторону, но тут же одёрнул себя, вцепившись в край стола. Тогда Чуя разглядел его лицо полностью – опухшие веки, искусанные до крови губы и тёмные круги. В этот момент Мори был похож не на грозного босса Портовой Мафии, а на загнанного в угол, смертельно уставшего зверька.   — Я доверяю тебе дела Мафии. — прошептал Мори, но голос предательски дрогнул. — Я доверяю тебе больше, чем кому-либо за всю свою жизнь. Дело не в Мафии.   Он замолчал, судорожно втягивая воздух. Было видно, как тяжело ему дается каждое слово.   — Дело во мне. — выдохнул Мори и наконец посмотрел на Чую прямо своими заплаканными красными глазами. — Я не справляюсь. Сидеть с ребенком... это хуже любой пытки, которую я видел в подвалах. Мне стыдно, Чуя. Я смотрю на него – и не понимаю, что делать. Он плачет, а я… считаю в уме статьи расходов на следующий квартал, потому что это единственное, что у меня получается хорошо.   Он резко встал, отодвинув кресло, и отошел к окну, отворачиваясь. Рубашка обтянула его изменившуюся фигуру – живот уже не был плоским, грудь налилась и округлилась, бёдра стали шире.   — Посмотри на меня. — горько усмехнулся он, обводя рукой свой силуэт. — Я набрал двенадцать килограммов. У меня растяжки на животе, которые не сводит ни один крем, купленный на черном рынке. Грудь... — он запнулся, и его щеки, несмотря на всю бледность, залились краской стыда. — Округлилась и болит. Я чувствую себя не боссом и даже не омегой, а каким-то... бракованным инкубатором, который выполнил функцию и теперь просто занимает место. Мне неловко даже перед тобой раздеваться.   Чуя выдохнул шумно, словно выпуская пар после боя. Он ничего не сказал. Вместо этого он чуть приподнял ребёнка, и тот завис в воздухе, удерживаемый мягкой силой гравитации. Малыш удивленно затих, болтая ручками и ножками в невесомости. Освободив руки, Чуя шагнул к Мори, взял его ледяные, напряженные пальцы в свои горячие ладони и потянул за собой.   — Идем.   — Куда? Я не закончил с...   — К черту бумаги. Я сказал: идем.   Он буквально повел упирающегося Мори за собой через коридор в их общую спальню, не давая тому возможности вырваться. Чуя лично обустраивал их общее гнёздышко, пока омега лежал в больнице после родов. Здесь было тепло, горел приглушённый свет, пахло чистым бельем и ромашковым отваром, который для омеги заботливый альфа заваривает каждый чёртов день. Чуя усадил растерянного Мори на край широкой кровати и сел рядом. Потом аккуратно, словно величайшую драгоценность, перехватил ребёнка из гравитационного поля и вложил его в руки Огая. –   — Слушай меня, Мори. — Чуя заговорил негромко, но веско, глядя прямо в покрасневшие глаза омеги. — Это не стыдно. Ничего из того, что ты перечислил, не стыдно. Ты держишь в кулаке самую опасную организацию страны. Ты переиграл сотни сильнейших врагов, которых я знал. А теперь ты сделал то, что не под силу ни одному из них, – ты дал жизнь.   Чуя положил свою горячую ладонь поверх руки Мори, которой тот придерживал головку младенца.   — Я люблю тебя такого: пухлого, с округлой грудью, с этими чёртовыми растяжками, которые я лично зацелую ночью, если ты мне позволишь. А про Мафию забудь. Там сейчас моя смена, и если кто-то посмеет тронуть наши границы, я превращу их в кровавую пыль. Твоя работа сейчас – вот он. — Чуя кивнул на младенца, который уже успокаивался, чувствуя тепло обоих родителей. — Больше всего на свете ты сейчас должен волноваться только о том, чтобы этот маленький крикливый комочек наелся и уснул. Всё. Больше ни о чем тебе волноваться не нужно. Понял?   В груди у Мори невыносимо кололо. Он сглотнул комок, подступивший к горлу, и медленно, всё ещё чувствуя стыд, расстегнул пуговицы домашней рубашки. Младенец, почуяв запах молока, завозился активнее, зачмокал губами, и стоило Мори поднести его к груди, как малыш жадно присосался, наконец-то затихая.   В комнате воцарилась блаженная тишина, нарушаемая только размеренным причмокиванием.   Чуя удовлетворенно выдохнул. Он наклонился и мягко, почти невесомо поцеловал Мори в губы, всё ещё солёные от слёз. Потом перебрался на кровать сзади, прижался грудью к спине омеги и положил горячие ладони на его напряжённые плечи, начиная медленно, глубоко разминать забитые мышцы.   — Я твой альфа, Мори. — прошептал он, касаясь губами виска Огая. — Я понимаю, что ты всю жизнь притворялся сильным, потому что иначе было не выжить. Но теперь всё изменилось. У тебя есть я и наш малыш. Я могу защитить вас обоих. Тебе больше не нужно быть железным двадцать четыре часа в сутки.   Мори не ответил. Он сидел, прижимая к груди сына, и по его щекам снова текли слёзы, но в этот раз они были тёплыми, а запах в комнате молочным и умиротворенным. Настоящий запах дома.