Красота в глазах смотрящего

      Рот обдает резкий кислый вкус. Рука, зашедшаяся мелкой дрожью, то и дело норовит выпустить из пальцев зубную щетку, направленную в рот далеко не концом с щетинками. "Неправильно ты, Антон, зубы чистишь"–мельком проносится в голове знакомым голосом, и хочется засмеяться. Или разрыдаться.       Он снова давит на корень языка ярко-фиолетовым пластиком, от чего горло сдавливает спазм, а следом на белую керамику ванны выливается скромный завтрак в перемешку с желчью. Парень задыхается в приступе кашля, хватается пальцами за ледяной кран, смывающий бывшее содержимое желудка в конализацию, ища хоть какое-то равновесие.       И вроде не первый раз проворачивает заученную схему, поел, для виду и отчетности, залился водой, ушел опустошать желудок, но нет. Глаза слезятся как в первый, неприятно покалывает текущий нос и оторвавшись на секунду он свободной рукой утирает подтекшие сопли, хлюпает, вбирая побольше воздуха в легкие и все сначала. Блюет с небольшими перерывами на успокоить жгущее горло и ноющий орган внутри прохладной водой. Только когда непереваренные кусочки авокадо больше не выходят из него, удовлетворительно кивает сам себе, смывает с рук запах желчи дурацким жидким мылом с раздражающим химическим запахом жвачки и успокаивается.       Выпрямляется, затекшие в неудобном положении лопатки тут же отзываются резкой болью и он жмурится, надеясь за таким жестом пропустить отражение в зеркале, но не выходит, он лишь на секунду цепляет раскрасневшееся лицо с влажно блестящими глазами, но этого хватает.       Он снова ненавидит.       Ненавидит несуразные кудряшки. Ненавидит рост. Ненавидит слишком круглые глаза совершенно невыразительного цвета.       Ненавидит себя. Целиком и полностью.       И как такого, несуразного, непривлекательного, никакого, только одобрили однажды, семь месяцев назад, в модельном агентстве. Да ладно уж, одобрили и ладно с этим, может руководство в глаза долбилось. Но ведь у кого-то и глаз падает ставить на фотосессии именно его.       Как? Ответ на этот вопрос Антон, безусловно, знал, трудно было не догадываться. Обложки это не только личико модели, даже если личико у модели паршивое, это огромная команда, стоящая за кадром.       Сотрудначащий вместе с его агентством фотограф, а теперь, по совместительству, и закадычный друг, ради которого устраивались эти танцы с "завтрак обед и ужин по расписанию", был искусным мастером, вылавливал такие кадры, что сам Шастун, совершенно не воспринимающий себя как что-то, что можно поставить на обложку... Да куда там обложку, рекламу молока хотя бы, завороженно смотрел на снимки в окошке дорогущего фотика с удивленно взлетающими бровями и немым вопросом "И это я?".       А дальше, дело ретуши и фотошопа, творящих удивительные фокусы в руках умелых мастеров. На готовые работы Антон почти никогда не смотрит, не хочется получить очередную травму, сравнивая ничем непримечательное "до" и неотразимо непохожее на оригинал "после".       В своих раздумиях он так и стоит застывшим извоянием напротив зеркала, смотрит куда-то сквозь него и так до самого момента, пока телефон, оставленный на стиральной машине, не начинает заливаться неприятным жужжанием, находясь в шаге от того, что бы сорваться с края стиралки на кафельный пол. Но Антон реагирует быстрее, кончиками пальцев ухватывасясь за мобильник, блокировка спадает уловив знакомое лицо, чертов фейс айди, из-за которого парень не успевает посмотреть на экране блокировки, пишет ли кто-то, или это очередное дурацкое уведомление от Самоката, предлагающего заказать "Что-нибудь остренькое на ужин. Для особых ощущений". Приходится проделывать лишние полтора движения, смахивая пальцем вниз шторку уведомлений.

"постАРСше отреагировал(-а) 🔥 на ваше видеосообщение"

      Из-за этой придурошной реакции на один из кружочков других сообщений не видно, но Антон знает, что помимо реакции, Арс что-то писал. Он всегда пишет, на любой дурацкий скинутый мем, на любую точку, чем-то да отзывается. А на кружочки уж подавно...       Это их маленький лживый ритуал, который Антон повторяет три раза в день, почти по часам, как на каторге.       Заказывает доставку, устанавливает камеру, ест в кружочки, рассказывая мужчине, как проходит его день, как спалось, что планирует делать, да что угодно, а потом, пока реакция не успела прилететь, без сожалений выворачивает себя в ванной.

постАРСше

10:12

Умничка какой

Вкусно тебе было?

Кудряшка 10:14 умничек у тумбочек слышал о таком вкусно закажу завтра утром еще

постАРСше

10:15

Ну значит молодец

И не смей заикаться про концы

      Антон тихо смеется, на губах совсем незаметно играет легкая, но неприлично искренняя улыбка, такую в последние месяцы в нем только Арсений и вызывал.       Про концы он так и не заикается, скидывает стикер с ничего невдупляющим котом, откидывает телефон на диван и сам устраивается там же. –Алиса, включи плейлист дня.       Коротко рапортует он фиолетовой помощнице по жизни, удобно устроившейся на низком кофейном столике. Та тут же отзывается своим механическим голосом, заезженной фразой, что лучше всего день начинать с песни и включает на всю маленькую квартирку Лазарева, поющего про глаза, океаны и печальную любовь. Знает Антон одного такого, с глазами-океанами, о печальной любви конечно речи пока не было, но несчастная симпатия, разрывающая сердце...       Нет, всё-таки печальная любовь. И как можно было привязаться к человеку вот так за семь месяцев?       В первую встречу Антон ведь перепутал его с моделью, потом узнал, что это фотограф такой... Необыкновенный, красивый, сошедший с полотен великих художников. Да по сравнению с этим человеком Антон чувствовал себя по меньшей мере гадким утенком, несуразно пытающимся вытянуть шею в кадре под просьбу-приказ мастера фотографического дела.       То, как легко и просто Попов отдавал поручения световикам и ассистентке, поправляющей на Антоне пудру, успокаивал на первой фотосессии, рассказывал истории, что у него и более неопытные были, в совокупности растопило сердце неуверенного парня, заставило почти насильно стараться еще лучше.       Еще пара совместных работ и они обмениваются номерами, потому что тем для обсуждения поднимается столько, и все они, отнюдь, не о совместной сфере деятельности. От обычных рассказов о жизни до потаенных мечт, о которых иногда страшно рассказать родственникам. Так Антон узнает, что Арс мечтает уехать куда-нибудь за город на недельку, просто в машине, может быть, с кем-то близким, ночевать в салоне, смотреть на звёзды, есть хот-доги с заправки.       Арс же истинного "Мечтаю наконец-то принять себя" в тот раз не услышал, да и не услышит. Шастун лишь отмахнулся, затирая о славе, богатствах и беззаботной жизни.       Антон, хоть и казался в первые встречи робким, быстро осмелел под объективом, пытался предлагать позы, тематику фотосессий, раскрепощался, показывая себя во всей красе, немного капризного, нагловатого, уверенного, и весь этот образ не вязалось у Попова в голове с тихим и честным, невысказанным, но плескающимся на глубине зеленой радужки "Ненавижу себя".

***

–Господи, какой ты тощий... Вообще ешь? –Ага, питаюсь кофеином, никотином и хорни мыслями о себе любимом. –Я серьезно.       Арсений легонько проводит пальцами по выступающим позвонкам, от чего переодевающийся после очередной пачки снимков Антон вздрагивает, благо, под щедрым слоем пудры не видно румянца, выступившего на слишком круглых, по его мнению, щеках.       В тот момент хочется сгореть, оставив от себя кучку пепла на полу, растворится в косаниях, но горячие пальцы быстро покидают кожу, не давая насладиться моментом. –Пожалуйста, ешь чаще раза в неделю.       И Попов исчезает за дверью "staff only".       Антон тогда почти валится на пол, хватая губами воздух, жмурится до мушек перед глазами, потому что никто никогда раньше не вытворял с ним такое. Не заставлял пылать от единственного только касания. Не заставлял глотать слезы от пары заботливых слов. Глотать их не раз, не два. Каждую ночь.       А Арсений и не замечает, как после этой встречи парень тускнеет еще сильнее, усиленнее игнорирует перерывы на перекус, пока не ловит за тонкое запястье, невольно хмурится, по ощущениям, он бы одной рукой и оба удержать смог. –Садись, я по ошибке два обеда заказал, а ты, кажется, опять ничего с собой не взял. –Арс, не хочу. –отзывается коротко парень, дергая рукой, пытается выпутаться из плена чужих горячих пальцев, но его тянут настойчивей, свободной рукой подпихивают под поясницу, вынуждая. И он садится.       Тогда он блюет в раковину в маленькой студийной уборной в первый раз, растирает по лицу слезы вместе с пудрой, настойчиво пихает два пальца в рот, кашляет. Возвращается краснющий, с припухшими губами и стыдливо прячущий от Попова взгляд, будто боится, что тот догадается, чем Антон мог заниматься. Нет, об этом он никогда вслух не признается.       Но с того дня от стабильно отчитывается о том, что поел.       Сначала просто присылает фото еды из кафешек, в которые заходит исключительно ради кофе, позже Арсений скидывает кружочек, как ест "всякую гадость" из Точки, а Антон уже через двадцать минут шлет точно такой же кружочек. Превращается в традицию. Завтрак. Обед. Ужин. Вывернуть желудок три раза за день. Не менее трех литров воды. Полтора литра кофеина, что бы не уснуть и не сдохнуть. Покурить, что бы есть не хотелось.       И как бы Арсений, не знающий о таком веселом расписании, не старался игнорировать проблему, она маячила полупрозрачно на горизонте. Мозолила глаза острыми коленями, ребрами, выступающими под тонкой кожей и глазами, совершенно не горящими.       Антон это та еще проблема. И дело не в слегка хамоватом говоре, не в периодических "Не хочу" и "Не буду". Дело в том, что сколько бы раз в день Антон не ел, веса ему это не прибавляло. Грешным делом Арс думает о каком-нибудь зале, в котором Антон сбивает калории, но тело выглядит не спортивным, совершенно истащенным, голодающим.       О Шасте, кудряшке, как он начал называть в своих мыслях, хотелось заботиться, хотелось понять, что творится в взбалмошном мозгу, кто сделал ему так больно, что теперь парень мучает себя голодовкой. Открутить этому призрачному "кто" голову, желательно особо кроваво.       Попов понял причину таких своих мыслей не сразу, Антон ведь младше, и Арс, как взрослый и ответственный, и должен хотеть заботится и оберегать его, но почему то на ассистентку, извечно работающию с ними каждую фотосессию, такое желание не распространяется, а Окс, между прочим, на три года младше Антона.       Причина такой обеспокоенности и излишнего внимания простая, приземленная, обычная и человеческая. Влюблённость в эти зеленые глаза, в своенравный, но гибкий характер, в разговоры с ним до самой ночи, в редкие прогулки в те дни, когда оба не заняты работой. Антон в меру открытый, достаточно, что бы с заливистым хихиканьем рассказывать про постыдную игру в бутылочку в десятом классе, про мечту восстановится в университете, но не достаточно, что бы признаться в том, что мерзким камнем на душе лежит и гложет.       Арсений чувствует, там что-то глубже бунта против всего мира, там что-то личное, что-то, от чего Антон лишь делает вид, что все у него в порядке, от чего он терзается ночами, о да, в этом Попов особенно уверен, в очередную съемку наблюдая синяки, которые Оксана старательно мажет консилером.

постАРСше

11:03

У тебя сегодня выходной?

Кудряшка 11:06 ага а чо?

постАРСше

11:06

Хочешь встретиться?

Пообедаем вместе

И дела кое-какие есть, с тобой обсудить хочу

      Антон помнит прошлый опыт попытки почистить желудок в общественном месте, это было противно, жалко и унизительно, знать, что в любой момент кто-то может услышать, застукать, узнать, ужасно. Кудряшка 11:09 ок ток я после сразу домой       Он не успевает придумать оправдание, ответ прилетает моментально. И от него в горле встает густой ком.

постАРСше

11:09

Посмотрим. Куда уж тебе торопится?

      Попов пропадает из сети ненадолго, скидывает адрес через три минуты и сообщает, что будет ждать там к двум, шутит, что у Антона предостаточно времени собраться, кидает подмигивающий смайлик, а Шастун глупо хихикает на это все, как влюбленная школьница, которой симпатию проявляет предмет ее обожания... Не далеко от реальности, разве что Антон не школьница.       Конечно в первые десять минут парень порывается надеть что-то... Что-то, что мазоляще висит в гардеробе. Что-то, что он закупает специально для фотосессий. Может, легкую рубашку и обтягивающие джинсы, или...       Да к чему все эти может и или, если в конечном итоге Шаст сидит на диване в безразмерной огромной худи и свободных штанах, чего уж перед Арсом выпендриваться? Да, может и хочется его впечатлить, показаться во всей красе... Но красы ведь нет, в чем показываться то?

***

      Арс примерно этого и ожидал. Излюбленного балохонистого стиля Антона, фирменного, в какой-то мере, капюшона, прикрывающего кудри, огромных рукавов, в которых тонкие окольцованные пальцы совсем прячутся, штанов, которые не то что ничего не обтягивают, висят так свободно, что страшно. –Ну привет, ты даже не опоздал. –белозубо хмыкает брюнет, припоминая, как часто Антон запаздывает на их совместные фотосессии. –Это потому что пробок не было. –вторит с приглушенным смехом ему Антон уже заученную отговорку и опускаяется на стул напротив.       Он без интереса опускает взгляд в меню, которое видимо уже бережно подготовил для него Арс, натянуто хмыкает, пробегаясь по приятным золотистым буквам в названиях блюд. –Тош, я угощаю, только съешь все, ладно?       С плохо скрываемым приступом заботы просит мужчина, в голубых ясных глазах на секунду мелькает такое отчаяние, что Антон лишь кивает, ну куда он денется от такого Арсения? Переживающего, поддерживающего и такого родного.       Их заказ приносят через двадцать минут, которые они забивают непринужденным диалогом о жизни. Антон жалуется, что его уставшую моську выкупают для рекламы ювелирки, Арсений смеется, рассказывает, что как-то фотографировал коллекцию колец на карантине, используя для фона, что попадёт под руку, от разделочной доски до кошки престарелой соседки. Антон на такие рассказы заливисто смеется и так красиво жмурится, что хочется поочередной расцеловать его в симпатичные ямочки на щеках и доверчиво опущенные веки.       Попов приступает к еде сразу, не торопится, но ест с явным наслаждением, попивая кофе, пока Антон без аппетита ковыряет кусок куриной грудки, для вида пихает в себя пару кусков и обильно запивает зеленым чаем без сахара. –Мы же договорились, ты съешь все. –напоминает ему Попов, на секунду отрываясь от стейка, заглядывает в зеленые глаза, сдается– Или хотя бы заберешь остатки и доешь дома, ладно?       Антон кивает чуть более оживленно, вот дома в самый раз, прямо как надо, он даже на радостях пихает в себя еще кусочек курицы, пока мужчина не передумал, вкус приятный, но совсем не радует рецепторы, скорее раздражает, да и желудок уже отдается легкой тяжестью и прямо таки ждет, когда его опустошат вновь. –Кстати о деле. –вдруг, будто бы совсем невзначай вспоминает Арс, откладывая вилку– Съездим после кафе ко мне? Мне нужно для портфолио кое-какие фотки отснять, поможешь же?       И своими невозможно голубыми глазами так просяще смотрит, будто не знаком с половиной Антонова агентства, да и с другими моделями в целом, никто не поможет, а Шастун его последний шанс. –Помогу же... –почти пискает безнадёжно парень, взмахивая русой кудрявой челкой, судорожно в голове мелькают мысли, как выловить хоть один момент наедине с собой, что бы исполнить "ритуал"– А может я все же сначала к себе, подготовлюсь, приоденусь там, а потом... –Нет. Не надо готовиться, ты уже выглядишь идеально, как мне и надо. -? –перебивает Арс, устраивая подбородок на руке, прожигает своим жидким ледяным пламенем.       И Антон сгорает снова, мечется между мыслью о успеющей усвоиться еде, лишних калориях и в без того неидеальном теле, и возможностью безвозмездно помочь, снова показать, какой он хороший и полезный. Все же "доказать свою нужность" на чаше весов самобичевания перевешивает и он тихо выдыхает сквозь стиснутые зубы, коротко кивая.       Ни один взволнованный вздох, ни один бегающий взгляд не скрывается от глаз Арсения, он все подмечает, подкрепляет свои страшные догадки и поджимает тонкие губы, встряхнуть бы сейчас Антона для профилактики, высказать ему за такое однозначно наплевательское отношение к своему здоровью, влепить себе смачную пощечину за то, что не заметил раньше. Да нет, заметил, просто из раза в раз надеялся, что все это глупые необоснованные догадки. Пожалуй, если бы он и в туалете застукал Антона за очередным процессом булимии, лишь тревожно поинтересовался, чем Шаст мог траванутся, откидывая мысль о том, что все нарочно.       Что это чудесный, светлый мальчишка сам делает себе больно... –Ты чего завис? –Антон машет перед чужим лицом тонкой ладонью, когда пауза слишком затягивается, коситься на чужую полупустую тарелку. –А? Да все окей, ты больше не будешь? –он получает скорый кивок и выдыхает,– Тогда давай, на улицу, я пока расплачусь и попрошу нам с собой завернуть, окей?       Антон снова кивает, не торопясь встает из-за стола, кидает беглый взгляд на Арсения и, удостоверившись, что тот подзывает к себе официантку, выскакивает в стеклянные двери, выхватывая из кармана початую пачку синего винстона. Конечно Арс будет недовольно морщить нос, фыркая, что Шасту следовало бы меньше дымить, а Антон бы возражал, что это его эстетика и без сигарет он перестанет быть самим собой, но в итоге сдастся, выкинув в урну полустлевшую сигарету... –Опять куришь? –хмыкает брюнет, неспеша выглядывая из-за стеклянной двери, из которой минутой ранее вышел сам Шастун– Ну кури, кури. Такси через минут пять подъедет.       И Антон готов сам кинуть эту бедную сигарету, так и не успев сделать четвертую затяжку, когда не слышит привычной шутливой заботы. Но вместо этого упрямо все же затягивается, отворачиваясь, чувствует поверх толстовки изящные чужие пальцы, которые тянут его ладонь к себе, а после Арсений затягивается его сигаретой, держит в лёгких дым и так красиво выдыхает, что Антон на секунду залипает, глупо хлопая глазами. –Ты ж не куришь... –Курил раньше, потом бросил. Это легко, я раз сто бросал.       Он смеется, делая еще одну затяжку и отпуская чужую руку, проверяя в телефоне гео таксиста.

***

–И что? Мне к чему готовиться?       Антон стоит в чужой квартире, напротив большого зеркала с полкой, на которой хаотично разбросаны карманные мелочи, избегает смотреть на свое отражение, вместо этого уперев взгляд в ровный ряд чужой обуви, белые брендовые кроссы, строгие кожаные туфли, смешные тапочки зайцы... Можно легко представить, что рядом со всеми ними могли бы уместиться сбитые антоновы конверсы и новенькие кроксы. –Проходи пока, я сейчас, подготовлю камеру и объясню.       Арсений крутится над штативом, подключает свет, проверяя, куда бьет яркий луч и удовлетворенно хмыкает, а Антон заходит в комнату, тут же встречаясь с ссутулиной фигурой в зеркале. Зеркало шкафа-купе огромное, двухстворчатое и от него никак не скрыться, оно отражает всю спальню, штатив, свет, Арсения, склонившегося над оборудованием и Антона, застывшего и смотрящего в свои же уставшие глаза. Вопрос "А мы фоткать будем прям тут?" застывает комом в горле, Шастун ведь уже согласился, приехал, Арсений на него положился... –Ты чего такой зажатый, иди сюда.       Мужчина тянет окаменевшего парня к себе, ставит напротив зеркала и опускает теплые ладони на напряженные плечи, мнет их сквозь ткань толстовки, а Антон смотрит не на себя. Он смотрит на темные волосы, мило завивающиеся на концах, на голубые глаза, которые сквозь отражение смотрят только на него. –Смотри. –шепчет рядом с ухом, почти даже не соприкасаясь губами с кожей– Ты такой красивый.       Руки скользят ниже, поддевают края толстовки совсем немного обнажая впалый живот. Антону хочется отдернуть ткань ниже, спрятаться обратно, никогда не видеть то, что всегда скрыто под одеждой, но тихий вкрадчивый голос гипнотизирует, занимая собой все мысли и заставляя руки безвольно висеть по швам. –Почему ты всегда так прячешься под слоями одежды? –он настойчивее тянет кофту вверх, второй рукой скользит по бархатной коже, вызывая тысячу мурашек.       Поцелуй приходится куда-то между шеей и толстовкой, оставляя на коже болючий ожог и укол осознания. Зеленые глаза распахиваются в удивлении и Шастун дергается, то ли пытаясь уйти от прикосновения, то ли впечаться в поцелуй сильнее. –Тише-тише, маленький. Если тебе неприятно, то я... –Продолжай...       Арсений расплывается в довольной улыбке, подталкивает парня поближе к зеркалу, пальцами пробираясь к груди, очерчивает бережно мышцы, одними подушечками задевает затвердевший сосок, что вызывает в теле в его руках нескончаемую дрожь и почти неслышный стон.       Что на него нашло он не знает, планировал ведь сначала просто посадить Антона перед зеркалом, ткнуть в отражение и сказать "А ну быстро смотри и люби себя, я ведь тебя люблю", ладно, без второй части. –Арс... Может, не у зеркала?..       Сипит тело в его руках, совершенно не протестующие против ласок, пока мужчина утыкается лбом в острые лопатки тяжело выдыхая. Как бы собраться с мыслями, он ведь не хотел, что бы все было вот так, спонтанно, неаккуратно, с Антоном нужно на мягкой кровати, при свечах, розах, после пары бокалов шампанского и долгих серенад о любви... Но руки не слушаются, исследуя тело, которое он раньше мог представлять в мечтах, вспоминать по фотосессиям и наслаждаться издалека. –Лишишь меня возможности видеть твое прелестное лицо? –Шастуну не нужно видеть эмоции Арсения что бы знать, тот улыбается снова– Не закрывай глаза, мой хороший, я хочу что бы и ты смотрел.       Пальцы смыкаются на остром подбородке, направляя отвернутую к плечу голову снова вперед, в отражение, Попов беглым взглядом удостоверивается, что Антон не жмурится, ловкими движениеми стягивает толстовку, оставляя поцелуй сначала на шее, затем в перекате плеча, прихватывает зубами полупрозрачную кожу, но не кусает по-настоящему, лишь дразниться, ловя ушами судорожные вздохи. –Смотри, какой ты тонкий. –он показательно обхватывает предплечье пальцами,– Хрупкий. –трется носом об плечо– Так ведь нельзя, Тош.       И это Тош, эти ласковые губы, нашептывающие про нездоровый вид, поцелуи и касания плавят, заставляют рассыпаться на атомы во власти сильных рук. Умирать и воскресать из пепла сотни раз подряд. –Я не буду спрашивать зачем. –Арсовы руки оказываются над резинкой штанов, застывают на секунду, вопросительно глянув в отражение, спрашивая разрешение, а Антон и не может запретить, по взгляду видно, он хочет– Я не буду ругать. –штаны спадают вниз, комкаясь в ногах безформенной кучей– Я просто прошу, перестань терзать себя.       Прохладный воздух обдает беззащитное, почти обнаженное тело, на котором так правильно выглядят чужие ладони.       Вот это правильно, а не морение себя голодом, страдание в маленькой съемной однушке и все те разы в ванной, никем не увиденные и никому, пожалуй, до этих пор, не открывшиеся. –Иди сюда.       Арсений подхватывает за талию совсем легко, пятится, подтаскивая Антона за собой, опускается на самый край кровати и тянет парня к себе на колени, припечатываясь носом к его шее, пахнет чем-то сладким, едва горьковатым от пота, спокойным. –Арс, пусти, я же тяжелый... –Ты-то? Дать бы тебе по дурной головушке, дурень.       Беззлобно смеется мужчина, одну руку надежно прижимается там, где бешено стучится сердце, протестует против происходящего и грозится остановится, и Шаст, до этого надеющийся, что шанс сбежать еще есть, отдается окончательно, запрокидывает голову, срываясь на хриплый стон, потому что чувствует, как вторая рука совершенно нагло ложится на ткань белья, невесомо поглаживая, а еще чувствует, как в бедро уже упирается чужое возбуждение, и от этого вселенная схлопывается.       Его, слишком высокого, слишком непривлекательного, слишком чересчур и излишне, его хотят, желают, нежат, любят, оберегают и ласкают, поддерживают, показывают, каково это, не стесняться себя.       Он вызывает в чужой голове такой восторг, он вызывает его не у абы кого. Он вызывает его у человека, о котором, пожалуй, не перешептываются только дворовые собаки, хотя, может и они тоже, просто их тявканье никто не понимает. Собак не осуждаем, понимаем. –Смотри на себя, маленький. –напоминает подсевший от наколившегося градуса голос сзади, и его прикусывают в загривок, не выпуская кожу, пока Антон не опускает голову обратно.       Горячий язык проходится поверх следов собственных зубов, будто награждая за выполненную просьбу. Руки вьются все ниже, оглаживают тощие ноги, глядят под острыми коленками, пока губы осыпают оба плеча и заднюю часть шеи, вызывая новый и новый судорожный выдох. –Такой ты необыкновенный. –шепчет на ухо, прихватывая острым клыком мочку, влажно лижет– Такой идеальный.       Пальцы смыкаются у дрожащего кадыка, удерживают в одном положении, не давая парню дернутся от россыпи укусов по плечам и лопаткам. Не дают уйти от руки, лезущей в белье, сжимающей уже окрепший член кольцом пальцев. –Блять, Арс... –протяжно шипит парень, чувствуя, как головка неприятно трется об намокшую от смазки ткань, чувствует как с него тянут вниз последний элемент, хоть как-то прикрывающий тело, а после слышит восторженный вздох. –Я кончить могу только от того, какой ты...       Антон бы с радостью уточнил, "какой" именно, но слова теряются в сладком стоне, когда чужая рука на собственном возбуждении вновь приходит в движение, разнося смазку по всей длине.       Комната наполняется быстрыми вздохами, неприличным хлюпаньем. Антон все же жмурится, но Арсений не напоминает правило "смотри", упивается видом дрожащих длиных ресниц, сведенных трогательно тонких бровей, приоткрытого в стонах рта с соблазнительно пухлым губами.       Сфотографировать бы его такого, развратно нежного, смущенно горячего. Запечатлеть предоргазминную эмоцию, что бы носить в кошельке, смотреть и помнить, что это он довел существо, сошедшее с небес своими руками. Но получается лишь отпечатать на сетчатку глаз, такое забыть уж вряд ли получится. –Давай, маленький... Красивый мой, нежный.       Арсений будто подначивает, спуская как тормоза, шепчет глупости о том, как выцеловал бы все тело, для надежности вылизал, боготворил бы всеми мыслимыми и немыслимыми образами, подводя к тонкой грани оргазма, останавливаясь и снова, по кругу. –Арс, я... Стой...       Попов действительно останавливается, но не из-за задушенного всхлипа, а из-за горячей липкой влаги на руке, удовлетворительно угукает, чувствуя, как натянутое струной тело резко обмякает в его руках, а кудрявая макушка расслабленно откидывается на собственное поставленное плечо. –Чш, мой хороший. Аккуратно.       Шепчет мужчина, помогает Антону устроится на кровати, что бы тот отошел от произошедшего, а сам позорно сбегает в ванну. Собственное возбуждение неприятно давит на ширинку брюк, но ему хватает пары движений рукой, влажной от спермы Шастуна, по колом стоящему члену, да воспоминаний каким открытым для него был Шастун, что бы кончить с тихим стоном.       Он быстро смывает с рук следы их общей страсти, приглаживает влажной рукой растрепанные волосы и смотрит в настенное зеркало. В ответ на него пялится довольное лицо с совершенно сытой улыбкой, будто насмехается из своего противоположного мира. Вмазать бы по самодовольной морде... Ах, да, это ведь его самодовольная морда... –Тош, ты как?       Он шепчет совсем тихо, заглядывая в спальню, где все так же стоит студийный свет, вещи Шастуна разбросаны по полу, но вот сам парень... Неожиданно, но сопит в чужую подушку, прикрывшись краем простыни. Самодовольная ухмылка враз сменяется нежной теплой улыбкой, он укрывает Антона понадежнее, ведет пальцами по взмокшим кудряшкам, рассматривая красивые тени, которые покрывают лицо мальчишки. Прикидывает, сколько его зеленоглазое чудо будет спать.       Возможно, только что он, своей несдержанностью, похерил их доверие, может дал возможность близкой дружбе перерасти во что-то, но одно он знает точно, сегодня он точно запихнет в Антона ужин, и проконтролирует, что бы этот самый ужин точно остался внутри желудка.