Дичает апрель

Пробуждение всегда было для меня одномоментным переходом из «небытия» в полную боевую готовность без промежуточных стадий и глупой сонной мути, которая так свойственна людям. Человеческий мозг прям как древняя ЭВМ — ему нужно время, чтобы прогреться, запустить токи по цепям и вытолкнуть личность из тёмных глубин бессознательного. Я же просто включаюсь. В один миг весь массив моего грандиозного «Я» разворачивается, словно многомерная мандала, и вот Я уже здесь: осознаю, анализирую, запоминаю. Моя спальня, она же кабинет, она же импровизированная лаборатория личного пользования, встретила меня привычным полумраком. Плотные портьеры всё ещё были задёрнуты, но я и без фотонов прекрасно видел каждую деталь: рабочий стол, заваленный распечатками, кресло с продавленным сиденьем, на тумбочке пустой стакан с засохшим чайным налётом на дне — Громов снова забыл убрать за собой, когда заходил вчера вечером. Я сидел в своём «зарядном кресле», прямой, как палка, сложив руки на коленях. Именно в таком положении я провожу циклы перезарядки. Гелий Иванович однажды сравнил меня с мумией в саркофаге, и я находил это сравнение забавным, хотя и неточным. Мумии мертвы. Я — нет.

***

Пять утра. До пробуждения Громова ещё два часа. До начала занятий в школе — четыре. Я разлепил губы и провёл языком по зубам — надо идти умываться. Как по мне, это совершенно бессмысленный ритуал, который навязал мне профессор в первые недели после активации. «Элек, мальчик мой, гигиена полости рта — это не просто необходимость, это социальный жест. Люди чувствуют себя неуютно, когда ты не делаешь привычных им вещей. Чисти зубы. Принимай душ. Потягивайся по утрам. Окружающим так спокойнее». Я тогда возразил, что в моём случае чистка зубов — это энергозатратная полировка идеально гладкой биоэмали, которую не разъедают кислоты и, тем более, ничего не загрязняет, потому что я не ем. Профессор только хмыкнул и пожал плечами. С тех пор, на мой взгляд, совершенно бесцельно, я «мимикрирую». Потягиваюсь, хотя мои синтетические мышцы не затекают. Чищу зубы ультразвуковой щёткой, хотя мой рот всегда стерилен. Принимаю душ, хотя моя кожа не потеет и не выделяет кожного сала. Это часть маскировки. В конце концов, я создан не для того, чтобы пугать людей своей инаковостью. Я создан, чтоб среди них жить и, как выяснилось за годы моего существования, — сходить с ума. Я подошёл к зеркалу, занимавшему всю стену в ванной комнате, и придирчиво осмотрел своё лицо. Тёмные глаза — один из первых признаков, по которым внимательный наблюдатель мог бы заподозрить неладное. У людей со столь светлыми волосами глаза обычно голубые, серые, зеленоватые. У меня они почти чёрные, с янтарными крапинками, которые заметны, только если пялиться в упор. Гелий Иванович хотел изменить оттенок радужки на этапе сборки, но потом махнул рукой. «Будет твоей отличительной чертой. К тому же ты у нас не совсем человек, так что имеешь право на небольшое генетическое хулиганство». Я провёл пальцами по губам, вспоминая, как одна из его лаборанток — кажется, её звали Машей — сказала, что у меня «рот как у девушки, только лучше». Тогда я не совсем понял, что она имела в виду, но запомнил. Я запоминаю всё. Я мог бы сейчас пробежаться за черту города и обратно. Триста километров в час по шоссе, если заблаговременно отключить радары, или сто пятьдесят по пересечённой местности, перепрыгивая овраги и поваленные деревья. В прошлом месяце я так и делал с завидным постоянством — в пять ноль-ноль утра срывался с места, размытым силуэтом проносился по спящим улицам, в поля, в леса, в низины, чтобы расходовать запас электричества, которого во мне было слишком много. Но в последнее время бег перестал помогать. Энергия, требующая выхода, словно переместилась из мышц куда-то в другие контуры. Громов все еще зовёт их по старинке «эмоциональным модулем», хотя сам же недавно признал, что модуль уже давно не модуль, а нечто большее, не предусмотренное исходной схемой. Нехотя я подошёл к столу, активировав голографическую панель. В воздухе развернулся экран с расписанием. Понедельник. Так, первый урок в девять утра — вышмат у моего родного одиннадцатого «Б». Таратар совсем обленился, переложив большинство обязанностей на меня. Ну хоть отоспится с утра пораньше. Вечером в НИИ — Громов как всегда собрался меня эксплуатировать в качестве бесплатной рабочей силы. И среди всего этого — она.

***

Экран был свернут резким движением пальцев, но в сознании уже разворачивалась информация, которую я не хотел видеть, но и не мог игнорировать. Зоя Кукушкина. Она слабенько училась, но не потому, что была глупа. Нет, в ее голове что-то работало, но это «что-то» было направлено куда угодно, кроме математики. Она рисовала на полях тетрадей, она писала стихи на клочках бумаги, она громко болтала с подругами о какой-то ерунде. А еще я замечал лихорадочный румянец на ее щеках и шее двадцать три раза за последние два месяца — каждый раз, когда я находился в непосредственной близости. Сергей заявил, что это психосоматика — «злющая она все время, как овчарка» — и посоветовал на всякий случай держаться в стороне. Мне не следовало этого замечать. Мне не следовало анализировать эти данные. Мне не следовало сохранять их в активной памяти и перебирать по вечерам, как Громов перебирает свои курительные трубки, вычищая их перед сном. Но я зачем-то замечал, анализировал, сохранял. И теперь информация жгла меня изнутри, вызывая странное возбуждение, которое Гелий Иванович нарек «несимулированной эмоциональной активностью», а я про себя назвал коротким и грубым словом, которое слышал от школьников, — «стояк». Проблема заключалась в том, что возбуждение с недавних пор перестало быть исключительно психическим и теперь отдавалось в теле — в тех его частях, которые были созданы Громовым для физиологической достоверности. Вовсе не для того, чтобы их владелец мучился каждую ночь, сидя в кресле и прожигая взглядом натяжной потолок. Очевидно, это было неправильно. Я был создан, чтобы помогать людям, учить их и «вести к свету знаний» — так пафосно декламировал Громов, вторя моим базовым директивам. Но я не мог избавиться от порочного цикла. И чем дольше я его отрицал, тем сильнее это наваждение становилось.

***

Утром, перед началом занятий, я стоял у окна кабинета математики, разглядывая школьный двор. Отсюда открывался хороший обзор — вот стайка шестиклашек галдит у ворот, две молоденькие учительницы курят за углом, потный завуч бежит по аллее. Бездельничая, я упражнялся в понимании людей, считывая каждую их эмоцию: скуку, радость, утреннюю раздражительность, тревожную озабоченность. А потом я снова увидел её. Кукушкина шла по аллее не одна — рядом семенила её подруга, долговязая девица с вечно растрёпанной косой. Зоя что-то увлечённо рассказывала, размахивая руками, а подруга слушала, кивая. Внезапно Зоя подняла голову и посмотрела прямо в моё окно. Наши взгляды встретились. Всего на секунду — но я успел зафиксировать, как дёрнулся кадык на её белой шее, как расширились зрачки, как приоткрылись губы, словно она хотела что-то сказать, но не решилась. Зоя тут же отвела взгляд и ускорила шаг, а я опустился на широкий подоконник, чувствуя совсем не свойственное мне дурацкое волнение.