Фосфор

Чувства — это достаточно сложно. Что и в какой момент следовало испытывать? Почему ему вечно приходилось решать целую загадку, прежде чем дать ответную реакцию? Это… Выматывало. Сейчас надо улыбнуться. Приподнять уголки губ, желательно равномерно, чтобы не превратить доброжелательное выражение в оскал. Какие тонкости. Как окружающие умудрялись соблюдать негласные правила, не тратя на анализ собственных действий десятки секунд? Сяо завидовал им. А вот теперь наступил момент для скорби. Кто-то погиб. Он должен выразить печаль, пролить слёзы. Но его глаза сухие. В груди ничего не откликалось. Это ненормально. Индариас была ему сестрой, товарищем по оружию, Яксой, разделявшей долг по защите Ли Юэ. Она умерла. Жестоко. Мучительно. Сгорела в безумии, разодрала собственную грудную клетку и вырвала сердце. Красные ручьи стекали между её рёбер, обнимали кости, как последний акт милосердия, пропитывали куски мяса. Ногти вонзились в ещё бьющееся на ладони сердце с противным хлюпающим звуком. Удар. Второй. Последний. Орган прекратил заливаться в предсмертной песни, судороги отпустили тело, тремор схлынул с конечностей. Плач, нет, настоящий вой пронзил пространство, Бонанас закрыла рот руками, безостановочно рыдая, она пыталась прорваться к погибшей сестре, но Меногиас удерживал её на месте, буквально скручивал, сдавливал, потому что ничего хорошего не вышло бы, отпусти он её сейчас. Босациус сидел на коленях, ослеплённый, оглушённый горем, казалось, он вообще не понимал, что произошло. На самом деле никто из них полностью не осознавал тот ужас, что открылся перед ними. Особенно Сяо. Но он другой случай. Раньше он полагал, что просто скуп на эмоции. Властелин камня говорил, что это нормальная реакция на пережитый кошмар в плену у мятежного Бога, заставлявшего Сяо совершать непростительные поступки. Яксы, Властелин камня, адепты, Архонт пыли — все они говорили, что это пройдёт, ледники растают, наступит оттепель. И действительно выглядело, будто бы их прогнозы сбывались. Молчаливый, недоверчивый и пугающе хладнокровно мальчишка постепенно менялся, открывался, учился радоваться в компании родных, улыбаться и смеяться, грустить и сопереживать. Он по-прежнему не был так откровенен в чувствах, как другие Яксы, например, но отчуждённость не делала Сяо хуже, его принимали таким, каким он был. Однако никто не догадывался, что реакции Сяо имели мало общего с реальностью. Откровенно говоря, он подражал, учился, копировал, запоминал и применял то, что видел у других. Каждое движение лицевых мышц являлось продуктом тщательного обдумывания, перегружающего мозг. Сяо старался быть, как все. Искренне. Но то, что показывала мимика, не добиралось до сердца и не исходило от души. Радость, злость, сожаления, печаль, удивление, раздражение — слова, выстроившиеся в целую систему в сознании Сяо с малых лет, в разветвлённую сеть маленьких действий, на которых обычно не концентрировались. Но в случае Сяо без них не получилось бы изобразить ни одну эмоцию. Он ничего не ощущал по-настоящему. — Я не верю в это. — настаивал Властелин камня. Приглушённый голос доносился с улицы сквозь приоткрытую дверь. Сяо не собирался подслушивать, он просто сидел за столом, там, куда его усадила Гуй Чжун, и не шевелился, ждал, как было сказано. — Не верю, что он не может испытывать эмоций. Этот мальчик не из таких. — Я тоже хочу на это надеяться. — поддержала Гуй Чжун, хотя в её тоне мало энтузиазма. Сяо сложил руки на столе, опустил на них голову, прикрыл веки. По крайней мере, он точно знал, что очень хотел спать, бессонница изводила его неделями. Во снах к нему являлась Индариас с раскрытой грудной клеткой, из которой выпадали лёгкие, на протянутой руке лежало бьющееся сердце, ещё тёплое, живое. От этой картины становилось не по себе, вот только Сяо не мог объяснить, как именно. — Но давай будем готовы к любому исходу. Даже если Сяо правда ничего не чувствует, он не становится плохим от подобного. — Я и не собирался так думать. — Чжун Ли звучал почти оскорблённо. Он немного понизил громкость голоса, однако мёртвая тишина позволяла Сяо слушать дальше. — Просто говорю, что это не может быть правдой. Его мучают кошмары, понимаешь? Разве то не следствие вины, печали, тоски? Будь ему всё равно, страдал бы он бессонницей? — Или же дело в… — договориться Гуй Чжун не дал третий голос. Незнакомый, чужой, другой. Сяо не доводилось слышать его раньше. — Может, вы дадите мне самому определить проблему? — шаги приблизились, дверь тихо скрипнула, как если бы на ручку положили ладонь. — Позвольте поговорить с ним лично. — в кухню скользнул свежий горный ветер, солнечный луч скользнул из открывшегося прохода, прыгнул на лицо Сяо, что так удобно устроился корпусом на столе, вынудил разлепить веки. Тогда он впервые увидел его. Грациозная фигура, укутанная в белое, как в сорванные, брошенные на землю облака, с парой кос, отливающих голубым оттенком, и ясными глазами, смотрящими прямо в душу. Чистые, светящиеся изнутри, выкрашенные просторами небес, они обжигали Сяо, вызывали лёгкое волнение, зуд на кончиках пальцев. Для того, кто обычно мирился с пустотой, было предельно странно подобным образом отзываться на появление незнакомца. Может, он действовал по привычке, играл на публику? Сяо настолько запутался в себе, что не смог бы и при великом желании отыскать ответ. Незнакомец на долю секунду замер в проходе, будто бы оценивая картину перед собой, потом закрыл дверь, отрезал пути к отступлению, прошёл вглубь, выдвинул стул за противоположной стороной стола, бесшумно опустился. Сяо не потрудился разогнуться, продолжил лежать, только глаза не отпускали фигуру Божества — незнакомец точно им являлся, такие одежды носили Архонты, да и шлейф элемента следовал за ним по пятам. Ветер, свежий, но не ледяной, нежный. Сяо вдруг понял, что будто бы не дышал последние несколько дней вообще, и сейчас лёгкие едва справлялись с поступающим воздухом, а кислород до того резко ударил в мозг, что вызвал головокружение. Архонт приподнял уголок губ, поставил локоть на стол, подперев щёку кулаком. — Ты знал Индариас много лет. — он спрашивал или констатировал факт? Бровь Сяо слегка приподнялась, но он согласился пойти на контакт. Очевидно, что Архонт пришёл сюда по просьбе тех, кто переживал за состояние Сяо. Из уважения к ним, стоило вести себя хоть немного приличнее. — С детства. Почти всю жизнь. — с тех пор, как попал под защиту Гео Архонта, примкнул к рядам Якс, дал клятву сражаться за Ли Юэ, обрёл дом и семью. — Она была мне сестрой. — сухо пробормотал Сяо, выписывая указательным пальцем круги по столу, так и не поднялся, не нашёл сил. Глаза постоянно хотели закрыться. — Но я обесцениваю всё, что нас связывало, тем, что не могу почтить её память, не оплакиваю потерю. — Ты должен понять, что она больше не вернётся. — Архонт чуть повернул голову, перестал прожигать Сяо взглядом, уставился на случайную точку на стене, а потом вовсе прикрыл веки, вздыхая. — Не будет рядом, не поддержит, на засмеётся, не разозлится. — Ты думаешь, я не знаю, что такое смерть? — вяло поинтересовался Сяо. Может, его задело бы подобное, если бы он действительно умел что-то ощущать. В любой другой ситуации он бы притворился оскорблённым, но сейчас в игре и имитации нет толку. Зачем дальше скрывать, что у него не всё в порядке с головой? — Я не говорю, что ты не знаешь. — ничуть не смутился Архонт. Мелодичная речь, растягивание гласных, лёгкость, не соответствующая серьёзности обсуждаемой темы. С трудом Сяо выпрямился, сел ровно, взглянул повнимательнее на собеседника. Как и прежде, Архонт продолжал держать глаза закрытыми, немного повернув голову и используя собственную руку в качестве подпорки. Будто бы он тоже едва находил в себе силы держаться прямо. — Но ты не осознаёшь. — внезапно он повернулся к Сяо, посмотрел точно на него, не расставаясь со слабой улыбкой, которая даже не касалась глаз. — Её больше нет. Никогда снова тебе не удастся увидеть её лицо, услышать родной голос, прикоснуться, ощутить присутствие. Смерть стирает существование, оставляя только воспоминания, которые тоже могут померкнуть, если к ним долго не обращаться. — Архонт распрямил спину, взмахнул освободившейся рукой, сделал круговое движение кистью. — У тебя есть любимое оружие? Представь, что сегодня оно сломалось. Безвозвратно. Никогда уже у тебя не получится взять его в руки. Что в таком случае ты почувствуешь? — Как будто чего-то не хватает? Как мне сражаться без копья, к которому я привык? — неуверенность отражала то, как основательно Сяо был сбит с толку. Однако Архонту вполне понравился его ответ. — Именно. Это называется чувством потери. — внезапно он подался вперёд, указательный палец вдруг ткнул Сяо в центр лба. — «Как мне жить без того, кто был неотъемлемой частью моей жизни?» — затем Архонт повторил немного грубоватый жест, снова дотронулся до лба, уже сильнее, отчего голова непроизвольно качнулась назад. — «Как заполнить возникшую пустоту?» — и опять болезненный тычок, от которого Сяо поморщился, ноготь поцарапал кожу. — «Разве можно существовать дальше, когда отобрали что-то настолько ценное?» — Сяо приготовился к очередному неприятному прикосновению. Оно не случилось. Вместо этого Архонт просто отстранился, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — И отсюда вытекают тоска, печаль, скорбь. Они возникают из глубокого понимания утраты, упущенного счастья, потерянного спокойствия, а подпитываются страшным осознанием будущего без того, кто был тебе дорог. Ладонь растирала покрасневший лоб, пока взор блуждал по столу, а мысли уносились намного дальше, путались, разрывали череп, глаза болели, что-то жгло их изнутри, выдавливало, выдирало. И внезапно на деревянной поверхности появилась прозрачная капля. Недоумевая, Сяо дотронулся до щеки, что показалась ему влажной. Он не ошибся. Но что случилось? Неужели он плакал? Импульс пробил грудную клетку, как будто фантомный образ Индариас явился к нему, чтобы отобрать жизнь таким же жестоким способ. Разбить рёбра, стиснуть между пальцев трясущееся робкое сердце, вырвать, обнажить, продемонстрировать миру гнилое, чёрствое естество. Судороги прошлись по горлу, как если бы пальцы Индариас сомкнулись на его шее, передавили артерии, дыхательные пути. Жалкий, странный, незнакомый звук сорвался с губ, Сяо испуганно захлопнул рот ладонью, но стало только хуже. Плечи тряслись, ломались, позвоночник крошился, вынуждал сгибаться пополам. Он разрушался, рассыпался, исчезал в собственной ничтожности, бессилии. Плакать всегда так больно? — Видишь? На самом деле ты умеешь чувствовать. — теперь тон Архонта звучал мягко, голос обволакивал, обнимал, будто прятал от внешнего мира за стеной искренней заботы. — Просто не всё понимаешь. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь объяснил, показал, но так как признаться в проблеме было страшно, ты предпочёл подражать да копировать. — Сяо не заметил, когда Архонт успел выйти из-за стола, приблизиться, он очнулся только в секунду, когда Божество вдруг опустилось на колени подле него, заглядывая в лицо снизу вверх. — Чувства нельзя полностью описать словами. Попытавшись, я лишь сделаю хуже, запутаю тебя обилием описаний. Однако я могу использовать более простые аналогии. И тогда, постепенно, шаг за шагом, ты поймёшь, а копирование чужих эмоций приобретёт настоящий смысл. — Сяо настойчиво замотал головой, он не верил, отказывался принимать правдивость слов Архонта, в конце концов, его сердце пустое, безжизненное, никогда ничего не испытывающее. С чего бы этой истине вдруг меняться от заверений чужого Бога, который толком Сяо не знал, не был с ним знаком, судил по короткой встрече, где последний не произнёс и слова лишнего? Какое право у него было делать столь громкие, лживые, напрасно обнадёживающие заявления? — Будь ты в самом деле не способен на эмоции, не мучил бы себя виной. — О чём ты? — Сяо поспешно смахнул слёзы, постарался успокоиться, но острая боль, рвущаяся изнутри, продолжала выгибать рёбра давлением. — Я не чувствую себя виноватым. — Чувствуешь. — возразил Архонт, подавшись ближе, сложил руки на чужих коленях и опустился на них щекой, зрительный контакт не прервал. — Считаешь себя виноватым за то, что не можешь сожалеть. Поэтому тебе снятся кошмары. — изувеченный, искажённый облик погибшей в муках старшей сестры являлся к Сяо ночами, протягивая вырванный из груди орган окровавленными руками, затем сжимая, разрывая. Сяо никак не мог разобраться, почему к нему приходили подобные видение, вот только объяснение Архонта звучало фантастически. Разве же он способен переживать, изводить себя, коли его душа не откликалась ни на что? — Я докажу, что твоё сердце живое, Сяо. — обращение выдернуло из задумчивости. Пришла запоздалая мысль, что незнакомое Божество не назвало ему своего имени. — Как тебя зовут? — Архонт словно только этого момента и ждал. Не отрывая макушки от коленей Сяо, которые удачно использовал в качестве альтернативы подушке, он представился: — Можешь называть меня Венти. Несколькими минутами позже Властелин камня сказал, что это был лорд Барбатос, Анемо Архонт. Венти взял привычку навещать Сяо как можно чаще, по поводу и без. Так он исполнял обещание — объяснял то, чем Сяо не мог проникнуться без посторонней помощи, открывал границы чужеродных, сложных, пугающих глубин чувств, ломающих Сяо голову, изводящих, выматывающих. Обычно всё начиналось с вопроса, как обстояли дела, случилось ли что-то интересное за время разлуки, и если Сяо хоть примерно находил, что ответить, то разговор продолжался в том же русле, затягивался на долгие часы, пролетавшие, по сути, в мгновение ока, а если же он ничего не говорил, то в дело вступал Венти, что принимался делиться собственными историями, новостями и событиями. Таким образом, Сяо узнавал многое о мире вокруг, краях, что никогда не видел, ибо Венти не умел сидеть на месте, путешествовал по Тейвату в любую свободную секунду, разрезая небесное пространство массивными белоснежными крыльями, при виде которых в первый раз Сяо очень растерялся. Венти по желанию мог избавляться от тяжёлой ноши за спиной, чтобы крылья не мешались, но в моменты, когда он позволял им проявиться, глаза Сяо не были способны оторваться от гипнотизирующего зрелища. Он сам понятия не имел, почему так происходило. Следуя трепетной клятве, Венти стремился доказать Сяо, что его сердце вовсе не каменное. Терпеливо, бережно, аккуратно он раскрывал ему тонкости чувств через простые, приземлённые сравнения, изредка разбавляя те чем-то более запутанным, многогранным. В свою очередь, Сяо старался проникнуться тем, что ему рассказывали, перенять, посадить в душе это семя истинных эмоций, дабы научиться не изображать, не утрировать, не играть, а именно переживать, пропускать через себя. По крупицам он формировал картину, систему, нет, даже карту личности, не пустого сосуда, а живого существа. И маршруты здесь прокладывали слова Венти. Что такое счастье? Это тёплый огонёк в груди. От него уголки губ так и норовили приподняться, на душе распускались цветы. Как будто выглянуло солнце после затяжного дождя, разогнало густые облака, и озорной луч скользнул по лицу, вынудил зажмуриться. — Мне нравится пасмурная погода. — фыркнул Сяо, аналогию не оценил. Он и Венти прогуливались по Заоблачному пределу, вдыхая аромат свежести, сырости, зелени, пропитанной недавним дождём. Венти прыгал по импровизированной каменной дорожке, расположившейся посреди озера, туда и обратно, опять и опять, расставив руки в стороны и отказавшись от использования крыльев, для верности вовсе их убрал. На фразу Сяо он звонко засмеялся, пошатнулся на скользком камне, босая стопа поехала вбок, Венти взмахнул руками, чудом устоял, Сяо же невольно дёрнулся в его сторону, словно собирался поймать, потом одёрнул себя. Как будто падение в воду могло навредить Богу. Зря переживал. — Счастье и вправду очень субъективно. — согласился Венти, закончив хохотать. — Тогда представляй серое небо, то, что вызывает у тебя чувство спокойствия, комфорта. Это тоже будет счастьем. — Мне спокойно с моей семьёй. — шёпотом поделился Сяо, благо Венти удалось разобрать его лепет себе под нос. — И ты тоже… — вернулся к прыжкам, уже привычно добрался до середины озера, круто развернулся, балансируя на мелком камне, двинулся обратно к берегу, в сторону Сяо, отталкивался легко, играючи, гравитации не существовало в этот момент для него. — Даришь им радость. Внезапно Венти опасно покачнулся, оступившись, корпус наклонился в сторону. Рефлекторно Сяо бросился к нему, вытянул руку, чтобы схватить за локоть, но тут раздался новый смешок, пальцы сжали воздух, потому что Венти ловко перевернулся в воздухе, воспользовавшись Анемо элементом и приземлился на берег, Сяо же не успел затормозить. С широко распахнутыми от шока глазами он свалился в воду. Резко сел, оглянулся на смеющегося Венти, нахмурился, поджал губы. Что за глупые шутки? Напрасно Сяо волновался за непоседливого, ребячливого Бога. Угораздило же связаться с ним. — А вот это называется раздражением. — любезно сообщил Венти, подойдя к кромке воды, сложил руки за спиной замок, широко заулыбался, прищурился, смотря сверху вниз. — Когда зубы скрепят от досады. И очень хочется стереть чужое довольное выражение лица. — потом всё-таки пришла пора смиловаться, пусть Венти ничуть не жалел о маленькой шалости. Протянул руку, предлагая помочь встать, терпеливо подождал, пока Сяо испепелит её глазами, потом посмотрит прямо на Венти и снова переключит внимание на ладонь. Только после этого покрытые мозолями пальцы дотронулись до тёплой, нежной руки. И резко дёрнули, опрокинув Божество в озеро под аккомпанемент визга и всплеска разлетевшихся капель. Чуть позже, когда Венти отсмеялся и выбил застрявшую в ушах воду, он пояснил, что эти чувства были весельем и озорством. Счастье, в понимание Сяо, стало звенеть тонким, звонким, заливистым колокольчиком, до безумия похожим на смех Венти. Раздражение отдавало чем-то горько-кислым, озорство покалывало на губах. Скука разливалась тяжестью по мышцам, отвращение сопровождалось спазмом, желанием отвернуться, потом пришёл черёд гнева, злости, что ослеплял Сяо в порыве битвы, когда он видел, как причиняли боль его товарищам или мирным жителям, и данное чувство взрывалось огненным вихрем, поднималось из глубин, сбивало дыхание, подчиняло логику хаосу. Неохотно приходилось признавать правоту Венти — он действительно умел испытывать эмоции изначально, но не понимал их суть, потому не мог по-настоящему прожить, дать им волю, зато теперь, понемногу знакомясь с самим собой заново, Сяо обнаруживал, насколько мощный импульс всё это время скрывался внутри него. Подавленное ранее, выбиралось наружу в тройном размере, отчего Сяо не мог определиться, стоило ли ему радоваться успехам или жалеть о них. Особенно из колеи выбивал страх. Венти описывал его как липкое, скользкое, вязкое, холодное ощущение, замедляющее само время, и Сяо однозначно согласен с такой интерпретацией. В прошлом он недоумевал, что за укол возникал под рёбрами, когда в пылу сражений кто-то из Якс получал травму, оказывался на грани. Вернее, он знал, что такое страх, почему он появлялся, что служило причиной, но по-прежнему не находил возможностей пропустить его сквозь тело, как и любую другую эмоцию. Ныне страх преследовал Сяо слишком часто. Это отвлекало. Мешало анализировать ситуацию, разрабатывать стратегии, строить планы. Как другие справлялись с ужасом? Как думали о битве, когда ком стоял посреди горла от вида крови члена семьи? Подобно слепому, Сяо учился адаптироваться в мире на ощупь, через личный опыт, прикасаясь к струнам души, вслушиваясь в их звучание. Проводником в пути выступал Венти, впрочем, он не только заботливо вёл под руку, но и по воле настроения мог толкнуть Сяо в пропасть, навстречу неизвестному, окунуть с головой в чувства, утопить в их смеси и лишь под конец схватить барахтущегося за ворот одежд и вытащить наружу. Анемо Архонт столь же добр, сколь и жесток. В какой-то момент Сяо подумал, что им следовало прекратить видеться, потому что каждая встреча словно подталкивала Сяо к чему-то пугающему, всеобъемлющему, к чему-то, что он ещё не способен не то что принять и пропустить через себя, но и охватить взором. Тем не менее отказаться от предложения составить компанию в новом путешествии у Сяо не хватило смелости. В Ли Юэ было тихо, массовые сражения прекратились, к тому же Властелин камня и Гуй Чжун уговаривали его не упускать возможность посмотреть Тейват хотя бы немного. В планах Сяо не было изучения мира вдоль и поперёк, но он согласился иногда отправляться в путь вместе с Анемо Архонтом. Так он учился не только своим эмоциям, но и чужим. Он превращался в переполненный сосуд от количества потрясений, с коими сталкивался ежедневно. Общаться с людьми ещё труднее, чем с Венти, они абсолютно разные, сложные, источающие столько света разных оттенков, что голову пробивала мигрень. Благо в моменты, когда усталость Сяо достигала пика, и он был готов сорваться, Венти оперативно уводил его подальше, в тишину, в спокойствие одиночества, что нарушалось только присутствием ветра и его Архонта. Волна отступала, Сяо извинялся, а Венти неизменно отмахивался и улыбался, уверяя, что всё в порядке. Сяо действительно хотелось верить, что он не врал. — Бонанас просит меня почаще бывать дома. Говорит, что скучает. — ладонь Сяо застыла напротив луны, как если бы собиралась достать её с неба, сорвать ледяной диск, чтобы рассмотреть получше каждый кратер, впадину. — Что значит, скучать по кому-то, Венти? — Это похоже на утрату. — отозвался откуда-то снизу. Они расположились на ветхом причале, что выложили из досок на одной из многочисленных рек Фонтейна. Обувь Сяо стояла рядом, ноги бередили водную гладь, в то время как Венти лежал под боком, свесив голову вниз. Неужели у него не болела шея от неудобного положения? Но он уверял, что смотреть на луну в перевёрнутом состоянии намного честнее… Что бы под этим ни подразумевалось. Формулировки Венти часто ставили Сяо в тупик. — Не хватает чего-то важного, нужного. — сцепил пальцы в замок на груди, важно покивал, что в его-то положении с запрокинутой головой выглядело крайне нелепо. — Но я же жив. — в отличие от покойной Индариас, Сяо вернётся домой, будет с семьёй. Почему они волновались? — Но сейчас-то ты не с ними. — Венти резко вытянул руку, вцепился в плечо Сяо, использовав его как опору, чтобы подняться до сидячего положения, но тот от неожиданности чуть не вылетел вперёд с причала. Бесцеремонность Анемо Архонта пугала. — Не разделяешь моменты с родными, не видишь то же, что они, не говоришь, не прикасаешься. Всё равно что маленькая смерть. — находясь спиной к воде, Венти привалился к плечу Сяо, чуть пихнув, потом закончил брыкаться и поудобнее устроил голову на нём. Тактильность лорда Барбатоса была тем пунктом, с которым Сяо приходилось мириться. Тот любил трогать, ловить в объятия, напрыгивать со спины, хватать за руки, однако Сяо с удивлением подмечал, что не шибко против подобных привычек. По словам Венти, часть его счастья заключалась в возможности чувствовать тепло прикосновений. Может, Сяо тоже нравилось, когда Венти прижимался к нему, сонно дышал в шею, а иногда оставлял лёгкий поцелуй на лбу, когда хотел успокоить, вернуть в реальность, отвлечь от переполняющих черепную коробку мыслей.        — Выходит, я причиняю им боль? — раз отсутствие сравнимо со смертью, то Сяо наносил раны собственной семье прямо сейчас? Неприятное, ледяное ощущение разлилось по телу до самых кончиков пальцев. — Мне нужно чаще бывать с ними? — Венти выдохнул куда-то в шею, отчего Сяо вздрогнул, отпихнул его. Щекотно. Вечно он чудил.        — Мой ученик делает успехи. — гордо озвучил Венти, хихикнув. Потом сделался серьёзнее, но мягкость не покинула сияющих глаз. — Постепенно ты учишься понимать и чужие эмоции, а также уважать их. Но всё-таки я дам тебе совет. — наглым образом он упал макушкой на колени Сяо, устроился поудобнее, игнорируя тихие ворчания. — Ты волен поступать, как пожелаешь. Никто не имеет право тебя связывать. — руки обвились вокруг талии, Венти придвинулся ближе, уткнулся лицом в живот. — Даже я. — еле слышное бормотание.        Сяо не стал задумываться, что им двигало, когда решил зарыться ладонью в тёмные мягкие пряди.        Порой общаться с Венти становилось совершенно невозможно. Физически. Он был любителем поболтать, но ладно бы это выступало единственной проблемой. Натура Венти требовала время от времени рассказывать небылицы, легенды, старые истории, причём основная сложность заключалась в том, что невозможно было отличить одно от другого, разобраться, где проходила грань между правдой и выдумкой. Пару раз Сяо, по наивности, поверил в несколько россказней Венти о других Архонтах и, преисполненный любопытства — самой понятной, простой и приятной эмоцией, с которой познакомился Сяо — прибежал к Гуй Чжун за подробностями. Каково же было его удивление, когда та рассмеялась и заявила, что Сяо обманули. Признаться, он обиделся. Сильно. Но быстро сообразил, что это всего лишь черта характера. Правда, с того момента он к историям Венти относился скептически. Предпочитал вообще не думать, правдивы они или нет. Они просто есть.        Он рассказывал, что небо перевёрнуто и мертво, а земля отравлена и полна пепла. Он говорил, что существовали другие миры, похожие на их, а были совсем иные, не пересекающиеся ни в одном пункте. Он упоминал, что где-то далеко, за гранью, они могли прожить долгую жизнь вместе, несколько раз обманув смерть и судьбу, а где-то в другой стороне — потеряли друг друга навсегда в стеклянном саду посреди снегов. Он уверял, что в их мире изначально всё живое проживало на Небесах, в садах Селестии, но оно не было живым, хотя и вело себя похожим образом. Всё потому, что было лишено эмоций. Пустые оболочки, красивые, но бездушные, наполняли Селестию, следовали заветам Небесного порядка, находились в вечном блаженстве и вечном послушании, были покорны, тихи, кротки. Другими словами, удобные, но скучные, дышащие, но не живущие по-настоящему. Продолжалось безумие правил до тех пор, пока не было нарушено главное по вине одного из созданий Селестии. Маленький дух сорвал плод с запретного древа, растущего в бесконечных садах, с единственного дерева, с которого существам нельзя было есть. Дух пронёс этот плод по Селестии, и вкусившие его сладкую горечь перестали быть существами, они превратились в живых. Ибо обрели чувства. В наказание Селестия сбросила всех своих созданий на землю, обрекая на муки тлена, смерти, распрей, ссор, болезней. И эмоций.        В другой раз Венти убеждал, что Архонты в том виде, в котором они представали ныне, совсем не те Божества, коим должны быть. Ведь Боги не имели формы, они представляли сам мир, при желании могли принимать физический облик, но не зависели от него. Потому что подражание земному делало их слишком похожими на людей, горечь запретного плода принесла им эмоции, которые изначально были для них закрыты. Дальше следовало предположение, что Война Архонтов, возможно, выступала следствием ненужной, по задумке Небес, человечности, что вкусили бессмертные, это подтолкнуло к бойне, к разборкам, сбросило Тейват в первородный хаос. Слушая рассказы, Сяо недоумевал, сколько в них крылось истины, сколько таилось лжи. Но одно он готов сказать наверняка — коли чувства были запретным плодом, он не против считаться грешником и жить среди таких же оступившихся созданий. Живых.        Не бесцельно существующих. Не следующих воле высшего разума. А абсолютно нелогичных, жалких, слабых.        Но очаровательных в своих порывах. В своей страсти.        — А что насчёт любви? — вопрос настиг Венти в процессе перебирания струн лиры, что шёл сквозь цветущее поле, ловил порывы ветра, напевал, Сяо же следил за ними из тени дерева, прислонившись спиной к стволу, любовался невесомой поступью, огромными крыльями, что и в сложенном состоянии вызывали трепет, белые мягкие пёрышки колыхались на ветру, отчего Сяо приходилось иметь дело с какой-то особенной нежностью, рождающейся глубоко внутри, там, куда до сих пор страшно заглядывать. — Ты никогда не пытался мне о ней рассказать. На что она похожа?        — На небо. На злато. На Небеса. — не задумываясь, выпалил Венти. Потом усмехнулся, помотал головой, убрал лиру, выдержал паузу в мгновение. — Любовь включает в себя очень много чувств, как положительных, так и отрицательных. Ты поймёшь её тогда, когда изучишь все остальные. На мой взгляд, она — финальная точка развития души. Познав любовь, мы становимся совершены в своём несовершенстве. — расставил руки в стороны, закружился на месте, быстро перебирая ногами, расправил крылья, что обратились парусами дрейфующих кораблей, закрывающими небесные просторы, призвал ревущий ветер. Посреди поля будто бы возник маленький вихрь, безвредный, источающий дух вольности. Поток воздуха ударил в лицо Сяо. И он оказался сражён им. Всецело. — Любовь — единственные по-настоящему свободные оковы.        Глядя на Венти, Сяо вечно чудилось, что тот способен исчезнуть в любой момент. Будучи Анемо Архонтом, владыкой и ближайшим другом ветра, поэтом воли, он оставался недостижимым даже тогда, когда находился на расстоянии вытянутой руки. И вот сейчас, в объятиях Анемо, в море цветов, с расправленными исполинскими крыльями, что не охватить взором, он опять стал непередаваемо далёк. И одинок. Небеса, до чего же он был на самом деле одинок. Это почти незаметно, но на щеке красовался затянувшейся порез, среди крупных перьев прятались колотые раны, под белоснежной одеждой наверняка скрывались и другие травмы, полученные в недавнем столкновении с Бездной. Венти не умел щадить себя, не был знаком с полумерами. Между ними двумя много общего, но ещё больше расхождений, главное из которых заключалось в непримиримом контрасте — если Сяо изначально был практически пуст, и его нынешний всплеск эмоций являлся следствием затянувшейся невозможности чувствовать, то Венти с первого дня ощущал слишком многое. Так остро, чутко, что это сводило его с ума.        Он был невероятно хрупким, хотя никому не показывал этого.        — Скажи, если я сломаю твои крылья, тогда ты не исчезнешь? — наверное, любому бы слова Сяо показались отвратительными, ужасными, но Венти слышал подтекст, что таился за ними. На самом деле Сяо в отчаянии спрашивал, что ему сделать, чтобы Венти остался с ним. Физически, духовно. В любом виде. Потому что иллюзорность его облика не была надуманной. Не только Сяо жил с подсознательным страхом, словно Венти однажды может просто раствориться в пустоте. Мондштадцы боялись того же, Чжун Ли и Гуй Чжун чувствовали идентичную тревогу.        Складывалось впечатление, что Венти из тех, кому суждено пропасть бесследно.        — Если ты сломаешь мои крылья… — Венти быстро очутился перед ним, нависнув сверху над раскинувшимся под деревом Сяо, печально улыбнулся краешками губ, склонился, и крылья обернулись вокруг них коконом, непреодолимой стеной, укрытием, за которым Сяо не достала бы никакая напасть. — Ты лишишься моей души. — шёпотом закончил он.        Сяо пришлось смириться, что никогда в жизни он не пошёл бы на подобное преступление. Коли изначально все они были созданы пустыми, послушными, но по-своему счастливыми в неведении, быть может, на то была причина? Сперва Сяо не раздумывал о той истории, но ныне игнорировать данную сторону вопроса было нельзя. Наверное, блаженство заключалось в неведении. Не зная чувств, они не испытывали боли, не страдали, не ползали по земле в муках, в агонии. В Небесных садах они не водили дружбу со смертью.        Не теряли родных.        Быстро, один за другим члены семьи Сяо погибали. Сначала Яксы, потом ушла Гуй Чжун, и наступила пустота, резко сменившаяся ломающей, поедающей болью. Хотелось рвать на себе плоть, выдирать куски мяса, обнажать горящие в пламени кости, выплёвывать внутренности, по которым разлился яд. Эмоции породили эго. Эго сотворило Войну. Недолгое затишье сменилось бойней, Сяо вновь взялся за оружие, встал плечом к плечу с родными и бросился в объятия смерти, в то время как где-то там, за горными хребтами, в Мондштадте поднималась собственная битва. Бонанас, Меногиас, Босациус, Гуй Чжун — они ушли. Их не стало. Они исчезли во времени, растворились, распались на воспоминания. Адепты и Властелин камня погрузились в траур, Сяо потонул в боли. В тот момент он по-настоящему пожалел, что решил проникнуться эмоциями, понять их, сделать частью собственной природы и, фактически, вкусить запретный плод с чужих нежных рук, сменив существование на полноценную жизнь со всеми её радостями и невзгодами. Не нужно было.        Тогда бы он сейчас не страдал. Не проходил через мучения. Не бился в истериках у мёртвых тел. Не иссыхал от ночных кошмаров.        Не погибал ежедневно от чувства утраты.        Не гнил заживо.        Погребённый в скорби, Сяо подумал, что встреча с Венти была ошибкой, что данное Анемо Архонтом обещание — страшнейший приговор. Он решил, что им лучше никогда не видеться больше. Ради собственного блага.        Однако мнение Сяо поменялось, когда он прибыл в Мондштадт на могилу погибших детей — последователей лорда Барбатоса.        Крылья, переломанные Бездной, безвольно свисали за спиной, на белом плясали кровавые разводы, но сильнее всего алый пропитал руки, что собирал недвижимые тела, разбросанные по полю брани. Мондштадтские рыцари не умели держаться в стороне, предпочитали защищаться собственным оружием, стоять рядом с Архонтом, а не прятаться за ним. Любой житель Мондштадта для Венти был драгоценным ребёнком, выращенным в любви, заботе, покое, что он хотел им даровать, но не справился. Теперь он лил безмолвные слёзы над мертвецами, оплакивал несчастные души и желал прекрасного, доброго, вечного сна. Да, Венти действительно ощущал слишком много всего, внутри него кипело столько переживаний, но наружу зачастую выходила только подбадривающая улыбка, озорство, азарт и безграничная нежность, привязанность к миру и его обитателям. Однако чувства не уходили в никуда, они жили там, за клеткой из рёбер, разламывали грудь, сгибали позвонки.        — Почему ты пропускаешь столько эмоций через себя? — вопрошал Сяо с тоской и ужасом. Нельзя было ожидать, что и в момент отчаяния Венти одарил бы его улыбкой, но он сделал это, пускай не повернулся, продолжил стоять полубоком, смотря исключительно на море из мертвецов. Красный отражался от его глаз, убивая цвет неба. — Стоит ли вообще возможность испытывать чувства подобных страданий?        — Конечно. — шёпот в вечную тишину. Лишь слабый ветер нарушал её. — Если мне больно, значит я до сих пор здесь. Можешь считать, такова моя расплата за то, что продолжаю жить.        Неправильно. Жестоко. Философия Венти не была Сяо по вкусу, потому что она вечно имела двойное дно и нотки лицемерия. Окружающим он желал добра, мира, радости, а в свой адрес готов был принять любую грязь. Что значит «расплата»? Почему за его жизнь нужно было заплатить цену, когда в отношении других он неизменно говорил, что возможность ходить по этой земле представлялась даром? Безвозмездным. Сяо крупно затрясло, он сжал кулаки, впившись ногтями в ладони, чтобы хоть как-то усмирить тремор, но у него не вышло. Почему? Почему Венти сейчас стоял здесь, подобно грешнику, склонив голову, глядя на покойных пустыми глазами, лишёнными блеска. И что случилось с Сяо, что он переживал за состояние Венти в десять раз сильнее, чем он сам? Возникло желание подойти, прижать к груди, укрыть, спрятать, уберечь, пообещать, что всё будет хорошо, хоть правды в том заявлении разве что половина. Вот бы забрать его страдания, разделить с ним переживания, стереть слёзы или расплакаться вместе с ним… Вот оно что. Наверное, это и была любовь.        Совокупность горького и сладкого, радостного и печального, созидательного и разрушительного. Вспомнив, как недавно Сяо выдвинул предложение сломать Венти крылья, чтобы удержать и защитить, на него напал нервный смех. Нет. Он не смел удерживать вольную птицу в клетке. Тем не менее желание защищать Венти никуда не делось, как и порыв чувствовать ту же агонию, что и он, лишь бы облегчить его мучения. Сгорбленная спина трескалась под весом ответственности, физическим воплощением которой выступали разбитые крылья. Зрелище, что рвало Сяо душу, изводило. Осторожно он тронул тонкое запястье, поднял чужую руку, заставив повернуться к себе, отвлечься от ужасной картины впереди, взял вторую, немного сжал. Кровь играла грехом на бледной коже, нарушением и платой за сорванный плод. Тонкие, нежные руки, созданные дарить любовь, а не хоронить родных детей. Сяо смотрел на них, и глаза его наполнялись жгучими слезами. Этим рукам он хотел доверить собственную душу, тело, подарить в распоряжение жизнь и судьбу. Только им. Испачканным в крови, в вине, в отвращении.        Лишь эти руки беспокоили его сейчас.        И будто грешник на исповеди, он наклонился к ним, прижался губами, затем уткнулся лбом, лицом, пачкая свежими слезами, разбавляя алый цвет акварели водой, будто в надежде, что оттенок высветлится до идеальной прозрачности.        — Если твои ноги перестанут ходить, я понесу тебя на руках. — шептал, не отрывая головы от испачканных рук, согнувшись к ним в покаянии. — Если твои крылья сломаются, я стану твоим крыльями. — у Венти вырвался судорожный вдох, в голубом небе, выцветшем от горя, прорезалось золотое солнце. Столь же яркое, что и глаза того, кто клялся прямо сейчас. — Если твоё сердце не выдержит боли, я буду страдать за двоих. Отныне и навсегда. Меня не существует без тебя.        Сяо умолял позволить ему любить.        — Тогда позволь мне быть для тебя путеводным светом. — с невыразимой мягкостью промолвил Венти.        И никогда они не собьются с пути.