окурки. воспоминания мелани.

И жить торопится, и чувствовать спешит. Мой бокал поднят за нежность наступающих веков.

***

      Я не сомкнула глаз почти за двое суток. Eigentlich, сегодняшнюю ночь я провела вне дома. Впервые за год с момента расставания. Смешанные чувства. Будто окунулась в прошлую жизнь, имевшуюся у меня до знакомства с Юрой. Апероль, платье размера мини, причёска, макияж и случайный поцелуй какой-то девушки с кроваво-красной помадой, оставшейся на моей шее. Сумбурная ночь в душном здании, наполненном пьяными телами, пролетела невозможно быстро. Это было не то, что я ожидала.       И сейчас, в полседьмого утра я сижу в ванной комнате отеля, в рубашке незнакомца, что провёл со мной последние пару часов, и пью оставшееся белое вино, ведя записи в заметках телефона о своих прогнивших как осенняя листва воспоминаниях. Мне хочется кричать. Но мой максимум — затяжной вой боли, заткнутый мокрым от слёз рукавом.       Не хочу говорить о мужчине, что был со мной этой ночью, да и не то, чтобы я особенно запомнила его. Всё под градусом алкоголя незначительное, и я пользуюсь этим преимуществом, так что не поддаюсь меланхолии. Не предаюсь воспоминаниям специально, избегая больное место, как детки не трогают содранную кожу.       Хочу домой. В комнату, где каждый предмет лежит на своём месте и пахнет сигаретами, а не освежителем для воздуха и сладкой дрянью с романтичным названием «kiss of the sun». Мне хочется очерстветь, потерять свойства человека, умереть или стать чем-то большим, чем я есть. Чем есть моё нутро сейчас, выдающее лишь тянущую боль, удушающую меня крепкой хваткой на тонкой шее, и стягивающие кожу солёными разводами слёзы, ежедневно треплющее нервы.       Ничтожная блядь.       Рот наполнился кровью, смешивая в вязкой и без того слюне привкус железа. Не могу противостоять своим слабостям; всё вино испито до последней капли, а руки всё так же зудят в желании то ли придушить себя здесь, то ли воспоминания крепче меня, я же почти истлела в руках печали.       Я всё надеюсь и надеюсь, и всё напрасно. Каждый раз. Раз за разом — ошибаюсь. Всё в этой комнате давит на меня, и предметы, то приближаются, то увеличиваются в своих размерах, и мне приходится держать глаза закрытыми, в страхе очутится в тесной комнате размером со спичечный коробок, хотя такое и невозможно. Безобидная сказка превратилась в «Мелани в стране кошмаров», хотя то же Зазеркалье подходило бы мне больше.       Я — ошибка.       Иная.       Голову пронзает знакомая ноющая боль в затылке. Такое ощущение, что сознание покинет меня в эту же секунду, и, незаметно для себя, я начинаю громко хрипеть от нехватки кислорода, прямо как выловленная рыба на суше.       Ненавижу.       Мир сужается до собственных рук, белых от крепкой хватки на стенке для душа. Я не слышу торопливых шагов из спальни, но вижу мужчину, обеспокоенного моим приступом, и только, когда его гладко выбритое лицо оказывается рядом со мной, я слышу, будто издали:       — Всё в порядке?       Я машу головой из стороны в сторону, словно в вакууме. Мне хочется выдавить «Нет, не в порядке», но я только глотаю воздух и валюсь в чужие объятия, пачкая теплую кожу торса слёзами и соплями. В ушах звенит от прилива крови, но комнату окружают лишь мои громкие всхлипы, как у детей во время истерик. В какой-то степени я им и была — ребенком, бьющимся в истерике.       «Ненавижу свою жизнь» хотелось сказать мне, но сейчас я повязанная, на коротком поводке у собственных дурных привычек. Хотелось бы, но я сижу здесь, в объятиях незнакомца, нервная и больная, с приступами тревоги и панических атак. Куда я скатилась и когда? Любой кайф сопровождается болью. Но неужели за каждое наслаждение есть цена? Надеюсь, выплачивать долг осталось недолго, ведь иначе — не протяну.       — Милая, — продолжает жалеть меня мужчина. У него странное сожалеющее лицо. А он добряк.       «Не стоит», — хочется добавить мне, но я продолжаю хрипеть, а тянущая, сосущая из меня жизнь боль туже затягивается у глотки. «Не стоит», — хочется сказать мне.

***

      Утро встретило меня холодом, от которого волоски на теле вставали дыбом. Оттого вылезти из чужой постели было слишком сложно. Незащищённый одеялом нос свело от недостатка тепла, и я слепо уткнулась в Юрино плечо. Он не спал, секунда в секунду с будильником открыв глаза, но, не пошевельнувшись, только крепче обнял; я же боялась закрыть глаза вновь, хотя усталость бессонной ночи валилась на плечи. Так странно было расставаться после этих трёх ночей, связывающих нас тонкими оковами из лунных нитей цвета молока. Хотелось свободы при полной зависимости от другого. Но такое желание неосуществимо; мне нужна свобода, Юре — зависимость.       Когда телефон разразился в третий раз, я встала; одновременно поднялся и Юра, накинул на себя футболку и, прежде чем выйти из комнаты, поцеловал меня в лоб. Я улыбнулась, но он этого уже не увидел. Содрогнулась от холода и присела на кровать, чтобы натянуть носки и лифчик, вяло утепляясь тонким слоем одежды. От одеял веяло теплом человеческих тел, но возвращаться в пустую постель не хотелось. На кухне послышалось шипение чайника.       Я посмотрела на себя в зеркало. В ванной был отличный свет, не скрывавший изъянов моей кожи: шероховатость на щеках, следы подушки на лбу и не глубокие тёмные круги под глазами, выдававшие мою лишенную сна ночь. Умывшись, я невольно замерла. От долгого разглядывания себя самой ощущение действительности помутилось. Но я решила не обращать на это больше внимания, памятуя о недавней паничке. На мне висела мужская футболка, которую я захотела забрать себе из всего вороха Юриной одежды. (На самом деле, беспорядка в его шкафу никогда не было, по крайней мере, я этого не видела; лишь однажды я застала переполох, когда Юра начал собираться в тур, рыская в поисках толстовки с бабочкой из страз на груди, что накануне я забрала себе). Чёрная, с изображённым изуродованным, странно знакомым детским лицом, она скрывала тело и доставала мне до середины бедра, вширь способная втиснуть меня дважды. Всё же, я оставлю её на память.       Чувство дежа-вю проснулось во мне, как после долгой спячки просыпаются мелкие твари: Юра стоял спиной к входу на кухню, в руке он сжимал дымящуюся кружку кофе. Я шагнула за отсутствующий порог комнаты и обвила руками незащищенную спину. Юра не дрогнул, сжал свободной рукой мои ладони и, с теплотой в голосе, попросил:       — Останься.       Открытая просьба. Но сквозящая в хриплом утреннем голосе улыбка как бы ехидно шептала в мои доверчивые приоткрытые губы: «Я знаю, что ты откажешься». Моё сердце, не связанное с устами, мечтательно добавляло: «Останусь». И разум приписывал легонько, не тревожа влюблённое сердце: «Но ты знаешь, что я вру».       Знаешь ведь?       — Если я останусь, мы устанем друг от друга. Я надоем тебе, — вместо летающих максималистских мыслях, выдала я и вдохнула Юрин запах: приятная сладость, холодный металлик, слабый оттенок кофе и пота.       — Не устанем, — он развернулся, положил ладонь на не расчёсанную голову и прижал её так, что я уткнулась ему в ключицу.       Эх. Три ночи назад максимум, предполагавшийся разумом, заключался в one-night stand. Ведь, иначе, кто зовёт знакомую под предлогом Вальпургиевой ночи? «Ночь ведьм и всякой другой нежити», ночь, которую мы могли провести совсем по-другому, только уже сейчас неизвестно, во что превратится наш общий клубок воспоминаний и чувств, испытанных вместе, одновременно, как оргазм, только на уровне душевных струн, петтинга сердечных проблем.       — У меня есть право тебе не верить.       Юра улыбается, и умилительный взгляд касается кожи, как невесомая тюль, сотканная из солнца, будто бы подсвечивая её изнутри. Он наклоняется, тёплым дыханием выдыхая прямо в губы. Между нашими лицами лишь пара сантиметров.       — И ты им воспользуешься?       В его голосе слышится неприкрытый озорной тон, и кровь прилипает к моим щекам от этого чарующего взгляда. Наши носы соприкоснулись, и, наверное, сейчас мы представляем пару ласкающихся котиков под конец весны.       — Это мой секрет.       Поцелуй сладок от пронзающих меня чувств и горек, но совсем не от кофе. Он осторожен, словно первый, игривый и удивительно лёгкий, как бы летящий, девственный. Юра всё ещё целуется хорошо, но весьма целомудренно, хотя я подозреваю в этом лишь застенчивое начало наших отношений, а не его собственное неумение или стеснение.       Мы стоим, словно статуи, замерев, и я желаю продлить момент или остаться в нём навсегда. Мягкие кудри щекотят мой висок, но я боюсь раскрыть глаза, даже улыбнуться. Мы ещё не простились, но отпускать Юру уже больно, словно расставание продлиться на месяцы или годы. И тут же, сразу после этого осознания, стало так липко и даже стыдно, ведь, кто мы друг другу? Я не имею права так собственнически думать или пытаться отдаться ему. Глупая девочка. Подавляю все мысли, переступающие порог моего собственного «нет», хотя с ним… Сомневаюсь, что он хочет меня. Лишь восхищается прелестью невинной красоты. Новое утро обнуляет весь накопленный опыт за прошедший день. И это утро не стало исключением.       Я заморгала, пытаясь смахнуть непонятливо выделенные слёзы, и медленно отстранилась, словно цветок, на закате закрывшись в свой кокон обратно. Раскрытые ранее двери сердца вновь захлопнулись с громким треском.       Но это, кажется, осталось незаметно для Юры. Он по-хозяйски опёрся о стол, в руках у него было несколько ягодок, от которых он отрывал зелёную штучку, которая, кажется, являлась плодоножкой.       — Что будешь на завтрак?

***

      В квартире тихо и темно, жизнь словно застыла; отсутствие Бель ещё больше усилило ощущение одиночества (стоит забрать её; даже Дашина любовь к котикам не безграничная). Духота стягивала кожу жгутами, а необъяснимая чужеродность и одновременная привычность, знакомость места встрепенула чувства.       Я вспоминаю прощание, упершись взглядом в гладкую столешницу. Мыслями я всё ещё там, и крошкой души, возможно, тоже осталась на месте нашего прощания: у подъезда многоэтажки, где росли ещё неокрепшие вишнёвые кусты, ветви которых цвели крошечными белыми цветочками, частичка меня взросла дикой вишней, нуждающейся в новых ощущениях, больших, чем я есть, чем были у меня в тот момент.       Вот, словно я никуда и не уезжала, мы стоим в молчании солнечного дня, пока ветер впитывается в одежду и волосы запахом пыли и улицы, запахом дикой вишни, моих духов и Юриного шампуня, который скоро выветрится среди других ароматов. Я и он. Стоим друг напротив друга и улыбаемся, разглядывая друг друга. Взгляды мои старались запомнить всего Юру, в своём существе, ясно и чётко: его лаковую куртку, тёмные каштановые волосы, закрывавшие половину лица мягкими кудрями, лёгкую улыбку и неловко сложенные в замок ладони. В этот момент мы верны и равны, и весь остальной мир, что не входит в наш кукольный мирок, не имеет страданий и освобождён от проблем. Хотя, быть может, это мы были лишены страданий или мыслей о самом несчастии, находясь в блаженном счастье.       В то же время на впечатления налёг слой общей печали, но эта странная радость язычников, создавших нечто общее, высшее, чем они есть сами, захлёстывала и перекрывала другие переживания и сомнения.       Кипящий чайник выводит меня из раздумий, смешанных красками воспоминаний. Почему-то дома было холодно, или кровь плохо циркулировала в моём теле настолько, что озноб захватил плоть. Я лью в белую чашку с забавными зайчиками кипяток и выжимаю туда дольку уже подсохшего лимона. Этот незамысловатый напиток в керамической посуде грел пальцы и наверняка обжёг бы язык, оказавшись у рта. Так что я оставляю чашку на журнальном столике, не зная, куда себя деть.       Вещи, в которых я была ещё на встрече с Юрой и его другом, были на моём теле, и хоть я не носила их всё это время, они оставили свой отпечаток пыли и пота. Вещь за вещью я сняла с себя шёлковую рубашку, брюки и колготки, и, только оставшись в одном нижнем белье, я схватила подаренную футболку и вдохнула её запах: ментол, сигареты и улица, новая кожа и мужские духи.       Немая сцена: я присаживаюсь на краешек дивана, ещё раз оглядывая квартиру и вновь осмысливая, что за чёрт шутил надо мной последние дни. Вздыхаю, ложась на спину. Поверхность дивана холодна, но я почти не чувствую холод. Потолок всё такой же, да и вообще: мир не изменился, ведь для него до сих пор остаётся секретом: я влюбилась. Но, пожалуй, я желаю сохранить это в тайне, разделённой лишь между нами: мной и Юрой. Я ловлю себя на улыбке, расплывшейся мягкой кистью по полотну лица. Неловко и щекотно где-то там, во всей полости тела. Я не пуста, как бывает обычно, а переполнена живым чувством, приятным и радостным. Однако же, радость моя несмелая, ступающая по некрепкому льду из чего-то такого же светлого.       Светлого и мягкого.       Наверное, мои ощущения были бы пушистым котиком в единице расчёта. Или тёплым одеялом.       И, всё же, быть влюблённой так окрыляюще. Дающая энергию, бьющаяся прямо из сердца жизнь, как кровь, льющаяся фонтаном из артерии на шее, стала на тон грациознее.       Это чувство заставляет жить. Хотя, возможно, свела какого-нибудь озабоченного средневекового короля в могилу, ведь он стал зависим, что не совпадало с его слабым телом и волей. А его юная жена уже десять лет как была в могиле…       Как чудно моё воображение.       Телефон мигает от уведомления. 14:26 mld8nk: Уже скучаю. Пользователь mld8nk прислал вам фотографию.       Я торопливо открываю вложение и улыбаюсь, когда изображение оказывается мной самой, спящей у него под боком. Любовь в глазах смотрящего, определённо. Юрина рука служила мне подушкой, наверняка её уже свело судорогой от долгого бездействия; заправленные за ухо спутанные волосы лужицей стекали с головы вдоль спины, как бы обрамляя лицо тёмным вензелем; моё обычно бледное лицо покрыли пятна румянца, спускающиеся ниже, за край чужой футболки, оставляя место воображению.       Теперь это моя любимая фотография. Я успеваю сделать скриншот экрана, чтобы позже пересматривать его с любовью, посланной самим Юрой. Улыбка на моём лице расплылась так широко, что скулы свело болью, но эта боль была ничтожной по сравнению с переполняющим нутро светом тепла. 14:27 mld8nk: Во сне ты ещё милее.

melanie_: сталкер я тоже скучаю

mld8nk: может, мне приехать?

14:29 melanie_: и отвлекать меня от занятий? ну уж нет!

***

      Солнце греет лицо и неприкрытую голову; я даже беспокоюсь о солнечном ударе, так сильно оно жарит кожу. Приближающееся лето даёт о себе знать этими сигнальчиками. Плюс тридцать в середине мая убивали, раз за разом они не приносили особенную радость в лишённых спасения, прохладных местах. Трава щекотит мои босые стопы, а соприкосновения с влажной, рыхлой землёй столь приятны, даже чувственны, я бы сказала, естественны, настолько, что заставляют меня пробежаться по лугу вдоль обрыва. Там — лишь безграничная вода. Морская вода шипит где-то вдалеке, у побережья, ведь здесь, на моём месте — нет спуску. Только резкие, рваные края обрыва. Интересно, здесь когда-то была земля? Или этот обрыв был некогда побережьем?       — Мелания!       Кто-то зовёт меня.       Сердце бьётся чаще от испуга. Я дёргаюсь, стараясь обернуться, но мужчина высокой, грозной тенью наблюдает за мной. Вот, он берёт меня за руку, улыбается столь обольстительно, преподносит её к своим губам и целует тыльную сторону ладони. Его губы горячи и мягки.       — Мелания!       Я удивленно смотрю в его лицо, такое же мутное, неясное, словно перечёркнутое вновь и вновь, безликое. Только с губ его слетает лишённое чувств злобное, словно иноязычное для него:       — Ме-ла-ни-я!       Хлопок учебника о парту громок, словно хлыст, и раздаётся так близко к моему лицу, что я вздрагиваю всем телом и разлепляю глаза.       Сморщенное лицо моего учителя биологии (тощего мужчины метр восемьдесят ростом, смуглого, с глубоко посаженными глазами, с большими ноздрями, какие бывают у людей с прямыми длинными носами) — не самое приятное, что можно увидеть, проснувшись на уроке.       — Простите.       Я сижу в потной майке, противно прилипшей на спине, а волосы наверняка сильнее завились на затылке и возле лица. Немного испуганно оглядываюсь на одноклассников, смеющихся мне в лицо. Духота помещения душит меня.       — Можно открыть окно?       Учитель только кивает, всё ещё выглядя неудовлетворённым отсутствием кучи извинений и моего неловкого вида. Я поднимаюсь со своего места, задерживаясь на минутку, лишь бы вдохнуть свежий воздух. Вид со школы не очень, лишь на зеленеющую, цветущую аллею и ещё несколько зданий, не слишком высоких и невзрачных, но я точно знаю, что где-то в километрах двух отсюда — море, насыщенное йодом ли чем там ещё… Во сне оно мне тоже приснилось и странный мужчина, отвратительный в своей пустоте. Порой, красивых, галантных жестов не хватит на красоту души. А у него её наверняка не было.       — Так вот, я хотел бы продолжить очень увлекательную историю… — продолжил учитель, облокачиваясь бедром о стол.       Забавно то, насколько переменилось его лицо, как только он начал говорить о вещах, действительно интересующих, будоражащих его разум. Интересно, а как выгляжу я, когда о…чём-то? Освещается ли оно светлыми мечтаниями или суровеет? Иногда я ловлю себя на мысли, что хмурюсь, хотя не чувствовала напряжения надбровных мышц.       Может быть, я и улыбалась, не чувствуя улыбки, ведь она была искренна?       Странное наблюдение, странный сон, странный день.       Я включаю телефон и опускаю взгляд вниз, под парту, печатая Даше: «Я заснула на уроке». Ответ почти незамедлительно приходит и заставляет меня улыбнуться. dasha_shevik: а я на работе :)       И следом — фотография, на которой она с закрытыми глазами опирается на чужое плечо. В свободной руке — стаканчик кофе. Она прелестна в своей естественной красоте, даже с кругами под глазами и потрескавшимися губами выглядит безупречной.

14:38 melanie_: ты хотя бы чудесно выглядишь я вся вспотела, хотя на улице градусов семнадцать

14:39 dasha_shevik: чтоб ты знала, в Шанхае 72 процента влажности, я щас умру       Я лайкаю её сообщение и долго ищу смайлик с высунутым языком, а-ля забавно.

14:44 melanie_: учитель биологии распинается на тему экологии, крутя в руках бутылку воды скука смертная сейчас усну снова

14:49 dasha_shevik: т-шш не спи !

14:49 melanie_: ок, мамуль, не сплю 14:55 melanie_: стоп, ты работаешь вечером?

14:55 dasha_shevik: до сих пор! но нас хотя бы покормили второй раз

14:56 melanie_: не напоминай мне о еде я так и не позавтракала Т_Т плачу кушать хочеца

      Будто издеваясь, Даша кидает фотку своего обеда, и я тащусь с многообразия всего, утешая себя мыслью, что в морозилке стоит ведёрко мороженого с прошлой недели. Живот завязывает тошнотворной пустотой. dasha_shevik: упс приятного мне аппетита       Минута до звонка.       Пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят.       — Слушайте, подготовьте конспект по параграфу, — учитель кидает быстрый взгляд в учебник, пролистывая страницы так шустро, что они мнутся под его костлявыми пальцами. — По параграфу двадцать восемь. Прошу, не пишите много, только самое главное. На следующий урок будет тест.       Сорок пять, сорок четыре, сорок три.       — Учите определения!       Вслед за его громкими оповещениями сиплым сухим голосом спешит шушуканье, разговоры на задних партах, уличный шум из машин и ветра. Карандаши и ручки скрипят по бумаге. «Пар. 28, консп.» — читаю я своё торопливое и такое же косое, как моё настроение, домашнее задание.       Десять, девять, восемь.       Я бросаю учебники в рюкзак, надевая его на одно плечо, и спешу к выходу, лишь бы покинуть последний урок на неделе.       Впереди ещё выходные, зубрёжка литературной теории и залипание на ютубе, вместо готовки ужина. Скучные будни и такие же выходные.

***

      Май стремительно приближался к концу, и солнечное пекло жарило кожу яро, оставляя крохотные пигментные пятнышки на самых укромных местах. Плечи усыпали поцелуи солнца, а морской воздух насытился свежей зеленью, чутка сыроватой землёй и жарким под палящим солнцем цементом. Но, тем не менее, экзамены уже маячили не мутным призраком, а ясным, чётким в своей тревожной тени телом, сотканным из страхов и тревог. Они накрывали с головой, будто волны приливами для утопленников.       Я старалась отгородиться от волнения, но тратила по четыре часа ежедневно на одну только подготовку, заперевшись в квартире. И быстро, тем не менее, сдулась, поняв, что больше — не вывожу. Тексты сливались в один сплошной безобразный набор букв.       Сегодня пятница.       Мне ко второму уроку, но, тем не менее, я встаю в семь, почти интуитивно, совсем без будильника. Тишина разрезала слух, но услаждала сердце. В какой-то момент стало тошно от однообразных будней, даже Юрины пожелания доброго мне утра или сладких снов не спасали, и я вязла в пучине тусклых будней.       Наши взаимоотношения замерли в том состоянии, что присутствовало на прощании. Натянутые, лишённые кислорода и полные ненужной свободы, они захватывали с головой в вакуум ещё большей неясности, чем было до этого.       Вроде бы, Юра активно интересовался моей жизнью, но в то же время оставался в стороне, будто элементарные вопросы — часть условностей. Я звонила ему по вечерам, ведь как только оканчивался день, в лёгкие будто бы поступала вода, и тяжесть в грудной клетке становилась всё заметнее. До приступов не доходило, но осадок и опустошенность шаг за шагом следовала за мной.       Он всегда брал трубку, даже будучи где-то, с друзьями или дома, размеренное «алло?» мазком штукатурки оставалось на треснутых крепостях, в которые я заточила собственные страхи.       Я валяюсь в постели. От простыней пахнет лишь телом, и мысленно я делаю пометку постирать их. Помимо бытовых замечаний, вроде тех мимолетных мыслей, осадка пыли в воздухе и выпавшие волосы, я думаю о школе и будущих занятиях.       В семь утра делать нечего, все ещё спят, но сонный дрем спал с меня, как спадает с оголённого плеча вуаль. Странная нега, тем не менее, не отпустила.       Резким, неожиданным для меня звуком становится незамысловатая мелодия звонка. Экран освещается: «Юра». Я не стала записывать его иначе, ведь, всё-таки, мы ещё не обзавелись милыми прозвищами друг друга. Но почему-то я этого уже очень предвкушала.       — Доброе утро, милая, — он улыбается мне мягко, ещё сонно. «Милая».       — Доброе утро, — отзываюсь я и замираю, стоит ли добавлять «милый»? — Ты сегодня рановато, — кидаю взгляд на часы. 7:28.       — Ловлю момент, чтобы застать тебя в домашних условиях, — усмехается Юра; я вижу, как бегают его глаза по экрану.       И я сама требовательно осматриваю своё лицо, поджимая губы. Тёмные волосы не расчёсаны, лицо сухо, и, как бывает от сладкого сна, на щеке остался тонкий след слюны. Впрочем, не так уж и плохо, как могло быть, если б я продолжала питаться дрянью.       — На самом деле, хотел уточнить, не против ли ты встретиться? У тебя есть планы на сегодняшний вечер?       Я тяну «а-а-а», закусывая губу неосознанно, по привычке с начальной школы, и неуверенно прикидываю:       — Учёба?..       — Ты серьёзно? — на Юрином лице проскакивает недоверие и одновременно — усмешка, вероятно, от моего тона.       Я оправдываюсь всё теми же словами, какими отказывала последние две недели, раз за разом, каждые (не) свободные выходные. Юра же находит всё новые аргументы, используя и томный голос, говоря, как соскучился, и взгляды. Он намекает, дуется, как ребёнок, потом бросает это дело, начиная новую историю, что-то про недавнюю встречу с Марком и его девчушкой, а потом как бы невзначай бросает: «не хочешь встретиться?» Я лишь улыбаюсь его тщетным попыткам, переворачиваясь на бок, зеваю, зарываясь в подушки и укрываясь тяжёлым серым одеялом. Его голос действует на меня самым успокаивающим образом, и под дребезжащими веками мерещатся его объятия, запах, лишь подгонявший недавние воспоминания, самым ярким образом, отпечатавшиеся подле меня, в моих мыслях — во мне самой.       Мне хочется сказать: «Я тоже», но вина и чувство долга давит сильнее, настолько, что становятся выше меня самой и близких сердцу людей. Выше Юры и скребущей тоски, тошноты и дрожи в руках. Выше настолько, что я по сравнению с ними — маленькое дитя, беззащитное от ужасов мира, настолько крошечное, может быть, ничтожное, что раздавить, избавиться от него легче простого.       В той же прогрессии растут и страхи.       Сомнения берут свой корень глубоко в сердце, прорастая ещё в детстве, как и бывает, когда невинное существо касается хоть одной десятой мира, указывающий на мнимые пороки и осуждая снова и снова, то за неосторожные слова, то за не те взгляды. В свою же очередь страхи и есть сомнения, взращенные настолько полно, что просто заполнили сердце и прорвались наружу, процветая там и подпитываясь тревогой.       И, как бывает после очень долгого отпуска от людей, навыки социализации сильно падают, разбиваются и вновь собираются по кусочкам. Чем дольше затворничество — тем сильнее страх. Чем сильнее страх, тем дольше затворничество.       — Мелани, так что ты скажешь на мои планы?       Упс.       — А какие планы? — я виновато смотрю в экран, вероятно, я задремала, пока он распинался о своих планах последние десять минут.       — Ты серьёзно?       У Юры забавное лицо, когда он приподнимает брови. Я прошу прощения, больше играясь и забавляясь интонациями. В голову лезут несколько другие способы извинения, но я игнорирую их так же, как и всё остальное.       — Я предложил провести вечер вместе, если ты так не хочешь выходить на улицу. Приеду к тебе сам, обещаю не отвлекать от твоих конспектов или что ты там собираешься делать.       Я мычу в ответ, прикидывая, сколько часов за уборкой квартиры мне надо провести, чтобы всё выглядело прилично… Ещё ведь стирка! О нет-нет-нет, столько работы. Видимо, на моём лице отражается моя паника, потому как Юра давит смешок, переворачивается набок, симметрично моей эмбрионной позе, и предлагает поехать к нему. Снова. Я тяну громогласное «нет», пока он вновь расстраивается, что я отвергаю все варианты. Смотреть в его невыносимое лицо почти физически долго невозможно, поэтому я смягчаюсь, уступая собственной лени.       — Окей, Юр, я проведу этот вечер с тобой. К тому же, я тоже ужасно по тебе соскучилась.       Слыша мои слова, его итак милое личико освещается полной гармонией и искренней радостью, пока он победно кричит «Ура», а я нервно думаю, что весь день буду убираться.