Три испытания

За окном мелькал фонарь, и черные тени кустов стучали в дребезжащее стекло. С ветром в открытую форточку врывалось тепло майского вечера, но в давно пустующем доме было зябко и сыро. Максим поежился, растер плечи. Не хотелось возиться с печью — исправна ли она? Лето наступит внезапно, и тогда прохлада внутри покажется благом. А пока он со скрипом распахнул старые рамы, чтобы воздух с улицы согрел нетопленное жилье. Всего две комнаты и кухня с печью в стене — в детстве бабушкин дом казался большим, теперь же, сидя на кровати в одном его конце, Максим мог видеть противоположный: обитую кожзамом входную дверь, серую спецовку на крючке и угол большого зеркала, с похорон завешенного покрывалом. Справа от зеркала был пробит вход в пристройку, где устроили душевую, когда в дом провели водопровод — случилось это лет двадцать назад. Тогда Максим еще приезжал сюда каждые каникулы. А потом стало не до того: старшие классы, универ, армия, служба в Росгвардии. Еще и женился. И только после развода вспомнил про доставшийся по наследству дом. И вот он здесь: сидит на застеленном влажной простыней продавленном матрасе и оглядывает выцветшие обои в паутине. Всюду коврики, пластиковые салфетки, вазочки, старая мебель и пыль. «Бабушатник», — фыркнула бы Олеся и была бы права. Здесь все следовало отремонтировать, переделать, благо деньги имелись и участок был большой — можно было убрать со двора сортир, летнюю кухню, веранду и пристроить еще комнат. Впрочем, одному ему и так хватит места. Максим устало вздохнул и стал готовиться к душу. Он уже привык, и снимать протез больше не составляло труда: несколько движений — и искусственная нога отправилась отдыхать до утра. Максим помассировал бедро и принялся за слуховые аппараты. «Блядь, я каждый вечер разбираю себя по частям!» — подумал он и хихикнул. Нервный смешок хрустнул в мозгу и оборвался глухой тишиной. Она всегда ошеломляла в первые мгновения, и Максим ловил себя на том, что глотает воздух и шарит руками в пустоте, словно ищет утраченную опору. Но он успокаивался и продолжал жить, как ни в чем не бывало: просто брал приставленный к стене костыль, накидывал на плечо полотенце и отправлялся в душ. Максим оглох взрослым и потому помнил звуки, какими они должны быть: шум нагревшегося бойлера и бегущей воды, журчание в бачке унитаза, гулкий стук, когда он, поскользнувшись единственной пяткой, втемяшился локтем в стену, сорвал шторку и приземлился задницей в стальной поддон. Блядь, не хватало еще башку разбить в первую же ночь! И ведь никто об этом даже не узнает. Может, хоть Олеся его хватится, позвонит, но это вряд ли. Максим и не хотел этого. Что было, то прошло. У них у каждого теперь была новая жизнь, и ничего их больше не связывало. Он оставил бывшей жене квартиру в городе — не стал собачиться, делить. Хотелось поскорее убраться с ее глаз, в которых намешалось столько жалости, гадливости и страха, что не вынести. Олеся потом пыталась взять себя в руки и сделать вид, что ничего не изменилось, но тот ее взгляд, когда Максим приехал из больницы, — он все для них определил. Ее взгляд, когда она впервые увидела его таким… Выйдя из душа, Максим остановился перед завешенным зеркалом, резко сдернул покрывало и выпрямился, насколько возможно: обнаженный, без протеза и прикрас — вот он какой теперь! И отпрянул, задохнувшись беззвучным криком — в отражении мелькнул кто-то другой, не он. Сердце заколотилось, подскочило к горлу, Максим ухватился обеими руками за костыль и осторожно приблизился к темному стеклу. На него из зеркала смотрел только перепуганный голый мужик с недельной щетиной. Надо бы побриться, а то уже как бич — только милостыню на набережной просить. Он выдохнул и пошел в комнату. Пыльная лампа под потолком едва горела — напряжение, наверное, скакало — и углы терялись в тени. Справа, за креслом, что-то заскреблось. Максим шагнул туда, заглянул в темноту за спинкой, и шорох побежал вдоль стены. Зашуршало у двери. Мышь, конечно, мышь, в саманных домах их всегда полно. Вдруг что-то громко застучало под потолком. Максим вздрогнул, вскинул голову: огромный мотылек отчаянно бился о лампу. Чтоб тебя, съездить бы по нему костылем! Так и обоссаться можно от всех этих звуков… Мысль оборвалась, когда взгляд упал на резную пластиковую вазочку на тумбочке у кресла — в ней лежали слуховые аппараты, которые он всегда снимал перед ванной. Максим не мог ничего услышать, ему это почудилось, что ли… Он глубоко вздохнул, унимая сердцебиение, и замер, когда за спиной раздался голос: — Максик, — он, казалось, проникал не в бесполезные уши, а через затылок сразу в череп. — Максик! Максим обернулся. Медленно, как завороженный, повернул голову вслед за плечами. И заорал. Ему не нужны были аппараты, чтобы услышать собственный голос — вопль потряс его грудь изнутри. За кроватью у распахнутого окна стояла бабушка. Какой он ее помнил: с забранными в пучок волосами, в простой сорочке. А сквозь нее, как через тюль, просвечивали блики уличного фонаря на покрытых росой листьях. Максим вспомнил, как дышать, только когда бабушка вновь заговорила: — Ты прости меня, Максик, это все я виновата, — она указала на него рукой и вдруг закрутилась, словно подхваченный ветром дым, и вылетела в окно. Максим прокатился по кровати к окну, резко захлопнул створки и дрожащей рукой закрыл шпингалет. Затем прижался лбом к стеклу и выдохнул, оставляя запотевшее облачко. За окном никого не было, и только сирень покачивала курчавыми головками. Галлюцинация. Так бывает после контузии, Максим об этом знал, хотя сам прежде не испытывал ничего подобного. Галлюцинация, но какая реальная! Он лег в постель, вновь метнул взгляд на темное окно и натянул на голову одеяло. Однако в полной темноте и тишине ему словно не хватало воздуха. Задыхаясь, Максим сдернул одеяло, привстал на локтях, осмотрелся, вновь схватил костыль, доковылял до тумбы и засунул аппараты в уши. Мир тотчас наполнился привычными звуками: скрип веток по стеклу, позвякивание стекла в старой раме, треск остывающей на ночь крыши, далекая перебранка собак и шум волн. Он сосредоточился на них и только так смог уснуть. Утром Максим разобрал оставшиеся сумки: разложил одежду в лакированном шифоньере, нашел бритву и пенку. С ними он отправился в коридор, но, приблизившись к старинному зеркалу, не решился заглянуть в него, помялся и завесил сброшенным на пол покрывалом. Надо бы купить зеркальце для бритья, еды на завтрак, да и просто осмотреться, что тут поменялось с его последнего приезда. С этим намерением он надел протез и вышел на улицу. Утро выдалось таким солнечным и жарким, что пришлось раздеться до рубашки, а куртку повесить на локоть. Максим уже почти не хромал, только слегка прихрамывал, и то не из-за боли, а больше из-за страха надавить всей массой на протез. Но трость уже не носил, и если не присматриваться, то ни о чем и не догадаешься. Так Максим и хотел — чтобы никто не знал. Он и слуховые аппараты выбрал незаметные. И с людьми старался вести себя максимально непринужденно, чтобы, скорее, самого себя убедить, что с ним все в порядке, а у окружающих в этом и не возникало сомнений. Сойдя с узкой тропинки вдоль парковки у «Магнита», Максим пропускал вышедших из магазина трех пожилых женщин, когда одна из них остановилась и всплеснула руками. — Батюшки, это ж Валентины Струковой внук! — она бесцеремонно ткнула в него пальцем и обернулась к подруге. — Баб Вали покойной, смотри! Максим женщин не узнал, но улыбнулся и отозвался: — Здрасьте! — Ой, правда! — воскликнула другая и нахмурила брови-ниточки. — Бородатый-то какой, не признать. — Так это ж у них мода такая, дровосеки! — со знанием дела пояснила первая. При упоминании модных дровосеков Максим смущенно потер заросший подбородок и окончательно утвердился в желании поскорее побриться. — Мда, — вступила третья женщина и оглядела его с головы до ног. — Изменился! Здоровый какой стал, а был-то… — она неопределенно замотала руками в стороны. — Качается, небось, сейчас все качаются, дровосеки эти, нет бы лес рубить! — вторая была настроена явно не в пользу Максима. — Да нет, погоди, он же в полиции работает. Верно? Помню, баб Валя говорила. — Да, верно, — пробормотал Максим, озираясь в поисках путей для бегства, пока женщины спорили между собой: — О, да знаю я, какие в полиции-то спортсмены! — третья захохотала. — Вон, Григория вспомни, так и растет вширь. — Да то не та полиция! — первая отмахнулась. — Григорий ваш — гаишник пузатый, а этот, — она вновь обернулась к Максиму, — омоновец, что ли. — Ну типа того, — подтвердил тот. — Вот только я уволился уже. Буду тут чем-то заниматься. Жить сюда приехал, дом баб Вали буду ремонтировать… — Вот как! — хором сказали женщины, обернувшись. — Это правильно! У нас тут и воздух свежий, и море, и красота! — первая с чувством обвела вокруг руками. — Ага, и народа разного полно, — проворчала вторая, — летят, как мухи на мед — курорт же! Наркоманы, мафиози, педики! — она мрачно глянула в сторону парковки, где из сверкающей на солнце черной BMW выходил высокий худощавый парень, и перевела взгляд Максима. — Так что органы правопорядка нам тут не помешают. — Я из органов уволился, — сухо заметил Максим и отодвинулся, позволяя парню пройти к дверям магазина. — Бабули, дорогу дайте! — весело сказал тот, намереваясь протиснуться прямо между беседующими женщинами. Глаза его скрывали темные очки, но одной наглой ухмылки было достаточно, чтобы составить первое впечатление. — Обойдешь! — рявкнула вторая. А третья возмутилась вслед: — А что машину-то так бросил? Половину парковки перегородил, погляди! Бэха и правда стояла поперек, занимая три свежеразмеченных парковочных места. Парень обернулся, приспустил очки. — А вам, дамы, что, карету свою припарковать негде? Или ступу? Никого ж нет, пусто пока, несезон. Он хмыкнул и пошел к дверям. Те распахнулись автоматически, однако, захваченный разглядыванием чего-то в телефоне, парень встал ровно посередине, отчего выходящему из магазина мальчишке пришлось прошмыгнуть с краю. — Наглый! — цокнула одна из старушек. — Да это ж Вяземцев, мажор с Первой улицы, — прошептала другая. — Да вижу теперь, как очки снял. Один бороду отрастил, другой глаза спрятал — не узнать. — Обкурился, видать, вот и напялил очки. Чего приехал-то? Принесло! — Так к лету ж дело, потеплело! Говорю: как мухи летят, дачники херовы… Максим воспользовался их перебранкой и незаметно отошел. Он задержался у единственной машины на парковке — новенькой BMW — и с любопытством осмотрел: плавный рельеф крыла, диски, решетку радиатора. Хотел заглянуть внутрь, но лобовое было затонировано — верный признак владельца, которому закон не писан. Потом посмотрел в боковое зеркало и ахнул, когда там отразилось нечто такое, что заставило отскочить и едва не повалиться, зацепившись протезом за бордюр. Восстановив равновесие, Максим поднял взгляд и остолбенел: на парковке позади машины сидел, устало сгорбившись, окровавленный человек без половины черепа, а прямо сквозь него виднелась яркая линия разметки и пустая пивная бутылка. Рвано дыша, Максим медленно оглянулся. Никто, кроме него, не видел призрака: бабули по-прежнему болтали, размахивая руками, а стоящий у входа мажор снисходительно смотрел на Максима из-под приспущенных очков, будто думал: «Что ты там крутишься, мужик, возле моей тачки?» Максим вновь повернулся к галлюцинации — парковка была уже пуста.