Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Торувьель стянула горловину сумки с припасами и коротким узлом закрепила её на плече. Сборы были недолгими: она брала только то, что имело практическую ценность. Тонкие вышитые сорочки Аредели остались валяться на полу, зато в дорожный мешок перекочевали пара запасных тетив и нож для свежевания. — Идем, — бросила она Маэглину, кивком указывая на дверь. — Химлад ближе твоего призрачного Гондолина. К тому же, как выяснилось, там нас ждет не просто кров, а тот, кто очень давно хотел видеть твою мать в своих краях. Они вышли из дома, когда лес еще не успел окончательно проснуться. Воздух был холодным и плотным. Торувьель не оборачивалась на черные стены мастерской, где за закрытыми дверями остался Эол — раненый не столько её ударом, сколько самой наглостью её существования. — Турко, — негромко произнесла она, закидывая за плечо трофейный черный меч. — Сын Феанора. Маэглин, ты сказал, что Аредель ехала именно к нему, когда твой отец решил пополнить свою коллекцию редких вещей. Это упрощает задачу. — Отец говорил, что он опасен, — Маэглин поспешил за ней, стараясь не шуметь сухими ветками. — Что сыновья Феанора не знают пощады. Торувьель хмыкнула, легко перепрыгивая через поваленный ствол вяза. — Пощада — это роскошь для тех, кому нечего защищать. А Келегорм, судя по твоим словам, Охотник. Значит, он поймет язык следов и запаха погони. Нам не нужно искать его замок — нам нужно просто выйти на его патрули. Если он действительно «питал симпатию» к твоей матери, он будет мне рад. Она остановилась на мгновение, сверяясь с направлением ветра. Нан-Эльмот пытался удержать их своей тишиной, но для Торувьели этот лес был лишь очередным рубежом, который нужно преодолеть. — Почему к нему? — она посмотрела на сына с холодной прямотой. — Потому что влюбленный мужчина с армией и псами — это лучшая крепость, которую можно найти в этом мире. Он примет нас не из милости, а из жажды обладания тем, что считал потерянным. Это делает его предсказуемым. А предсказуемость — это то, что нам сейчас нужно больше всего. Они двинулись на север, ускоряя шаг. Торувьель вела их уверенно, словно знала эти тропы всю жизнь. Она не чувствовала страха перед феанорингами — она чувствовала азарт игрока, которому в руки пришла сильная карта. Главное было правильно её разыграть, когда из лесной чащи на них выскочат первые дозоры Великого Охотника. * * * Торувьель сидела в кресле, закинув ногу на подлокотник, и с видом знатока рассматривала на свет вино в тяжелом кубке. Зал в крепости Келегорма был полон тепла, а на столе дымилось мясо, но обстановка оставалась натянутой. Келегорм Прекрасный мерил комнату шагами, то и дело бросая на гостью взгляды, в которых обожание мешалось с искренним непониманием. — Значит, Моргот, — Торувьель отпила вина и поморщилась: слишком изысканно, не хватает терпкости. — Ты говоришь, он бог. Сидит в своей железной норе на севере и портит вам кровь уже сколько веков? А вы, великие воины, всё это время просто стоите под дверью и ждете, когда он соизволит выйти? — Мы держим Осаду, — Келегорм резко остановился, его светлые волосы полыхнули в свете факелов. — Мой отец создал Сильмариллы, в которых заперт свет Древ. Пока они в короне Врага, Клятва жжет наши фэар. Она тянет нас к нему, не давая покоя ни днем, ни ночью. Это долг крови. Торувьель издала короткий, сухой смешок, от которого Маэглин, сидевший в углу, вздрогнул. — Камни, говоришь... Блестящие побрякушки, — она покачала головой, вертя в пальцах нож. — И ради этого вы пятьсот лет расшибаете лбы о его стены? Клятва их жжет... Слушай, Охотник, я в своем мире видела много фанатиков, но вы, ребята, ставите рекорды. Пять веков — и этот ваш Враг всё еще на месте? Келегорм подошел ближе, его лицо застыло. Он уже не искал в этой резкой, циничной женщине свою кузину — Торувьель не стала скрывать от него правду, что ее дух чужд Арде, и оказался тут по неведомой случайности — но Охотника неодолимо тянуло к этой новой, пугающей силе. — Он силен, — процедил Келегорм. — Его полчища неисчислимы, его крепость неприступна. Мы бьемся честно, в открытом поле, как подобает эльдар. — Вот в этом ваша беда, — Торувьель подалась вперед, и её голос стал вкрадчивым, как хруст сушняка под сапогом. — Вы бьетесь «честно» против того, кто плевать хотел на ваши правила. Скажи мне, парень, среди вас вообще нет толковых диверсантов? Тех, кто умеет зайти с тыла, отравить колодцы, вырезать дозоры в тишине и устроить в его железной дыре такой пожар, чтобы он сам вынес вам эти камни на блюдечке? Келегорм замолчал, ошеломленный. В его мире война была искусством и доблестью, песнями и знаменами. Мысль о том, чтобы побеждать «нечестно», казалась ему кощунственной, но в то же время — странно заманчивой. — Мы не крысы, чтобы прятаться в тенях, — неуверенно произнес он. — Мы — воины света. — Вы — трупы в ожидании очереди, — отрезала Торувьель. — Хах, парень, теперь всё будет иначе. Ваш Моргот привык к рыцарям. Он знает, как отбивать атаки гордых лордов в сверкающих латах. Но он совершенно не готов к тому, что в его тылах начнут происходить «несчастные случаи». Она встала, медленно подошла к Келегорму и похлопала его по плечу — жест, который от Аредели был бы немыслим. — У вас не было тех, кто знает, как выживать, когда враг сильнее и богаче. Теперь есть. Если ты дашь мне своих лучших следопытов, я научу их паре фокусов, от которых у твоего Врага корона начнет сползать на глаза. Ну что, Турко? Будем и дальше петь про Клятву или начнем, наконец, резать глотки по-настоящему? Келегорм смотрел в её холодные серые глаза, чувствуя, как привычный мир Белерианда рушится, уступая место новой, беспощадной реальности. Он не понимал, что произошло с Аределью в лесах Эола, но этот огонь в её душе манил его сильнее любого Сильмариля. * * * Потянулись дни, Торувьель-Аредель тренировала воинов, уча их «беличьим» способам ведения боя, тактике диверсий, налетов и засад. Потрясение первых дней сменилось смущенным восторгом, когда первые орочьи стаи пали под стрелами, даже не поняв, что их уничтожило. Торувьель сидела в кресле в малом зале для военных советов, закинув колено на подлокотиник кресла и лениво болтая ногой. Келегорм смотрел на нее, и в его взгляде, помимо привычного обожания, сквозило нечто новое — хищный интерес вожака, который учуял в стае равного. Торувьель пригубила вино и признала про себя: этот светловолосый охотник ей определенно нравится. В нем не было занудства ее «мужа»-кузнеца или растерянности мальчишки Маэглина. От него пахло кожей, хорошей сталью и готовностью переступить черту. Но его зацикленность на «справедливости» и «честном бое» вызывала у нее лишь усталую усмешку. — Камни, значит, — Торувьель поставила кубок на стол и посмотрела на Келегорма с выражением, которое можно было бы принять за ласку, если бы не холодный блеск в зрачках. — Ты так жаждешь вернуть эти игрушки, что готов ради них сжечь полмира, но при этом боишься испачкать руки о черную лестницу. Ты действительно думаешь, что Ангбанд можно взять штурмом или измором? — У нас нет другого пути, — Келегорм подошел вплотную, его рука коснулась ее плеча. — Клятва не дает нам выбора. Мы обречены на эту осаду до конца времен. — Хах, Турко, вы просто лишены воображения, — она плавно убрала его руку и встала, разминая затекшую шею. — Вы пятьсот лет бьетесь в ворота, которые не открываются. А я привыкла входить через окно. Или через подвал. Или просто ждать, пока хозяин сам вынесет мне ключи, потому что я пообещала ему что-то более интересное, чем смерть. Она начала мерить шагами залу, и в ее голове план уже обретал четкие, кровавые контуры. Ей не нужно было стоять в дозорах. Ей нужно было попасть внутрь. — Слушай меня внимательно, — Торувьель остановилась напротив него. — Твой Моргот набирает наемников? Людей, отступников, всякий сброд, который готов продать совесть за золото или власть? Если я приду к его воротам с парой-тройкой голов твоих патрульных и скажу, что дочь Финголфина решила, что светлые боги — это скука, а тьма платит лучше... он ведь не откажет себе в удовольствии иметь такую «куклу» в своей свите? Келегорм побледнел. Его пальцы судорожно сжались на эфесе меча. — Ты безумна. Он узнает тебя. Он вывернет твою душу наизнанку. Это не игра в прятки в лесу, это Ангбанд! — О, поверь мне, парень, я видела пыточные камеры, от которых твои Валар бы поседели, — она отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Перерезать пару невинных глоток, чтобы доказать свою преданность? Для меня это пустяк, если на кону стоит нечто большее. Я наймусь к нему. Стану его лучшим клинком. Вползу в доверие, узнаю каждый коридор в этой его железной горе. А когда наступит момент... Она сделала паузу, и на ее лице расцвела улыбка, от которой даже у бывалого охотника Келегорма мороз прошел по коже. — Я «кину» его. Масштабно. С фейерверками, которых этот мир еще не видел. Я устрою ему такой саботаж, что его орки будут в ужасе прыгать в лаву. И я заберу твои камни, Турко. Не потому, что я давала клятву, а просто потому, что мне нравится забирать то, что другие считают недоступным. Келегорм смотрел на нее и понимал: перед ним стоит не Аредель. Это было существо из другого, более жестокого и честного мира. Мира, где победа оправдывает всё. — Ты пойдешь туда одна? — тихо спросил он, и в его голосе прорезалось восхищение, смешанное с ужасом. — А с кем еще? — Торувьель оглянулась на Маэглина, который слушал их, затаив дыхание. — Парень остается тут. Позаботься о нем. Особенно если Эол потеряет страх и припрется, гони его в шею, нечего мальчишке делать рядом с горе-отцом. Она снова повернулась к Келегорму и легонько провела пальцем по его щеке. — А ты, Турко... жди меня, как принцесса в башне. Твой витязь притащит тебе сокровища дракона. И постарайся не петь баллад об этом слишком громко, чтобы не спугнуть удачу, которая мне точно понадобится. Келегорм перехватил ее руку и прижал к своим губам. Он чувствовал, что подписывает договор с самой смертью, но вкус этой смерти был слишком сладок, чтобы отказаться. — Ты дьявол, — прошептал он. — Нет, дорогой, — Торувьель подмигнула ему. — Я опытный диверсант. И теперь у этого вашего Врага начались по-настоящему серьезные проблемы. * * * Торувьель ушла на рассвете следующего дня. Маэглин остался в Химладе под присмотром Келегорма, провожая мать взглядом, в котором мешались растерянность и смутное предчувствие больших перемен. Спустя несколько дней к воротам крепости всадников Келегорма вышел Эол. Он выглядел потрепанным, походка его была осторожной и неестественно прямой. Он не ворвался с криками, а остановился у стен крепости, озираясь с явной опаской, словно ожидал подвоха от каждого куста. Когда Маэглин спустился к нему, Эол даже не попытался изобразить гнев. Он лишь вглядывался в лицо сына, пытаясь найти в нем ответы на вопросы, которые мучили его всю дорогу из Нан-Эльмота. — Она здесь? — спросил он тихо, и в его голосе слышалась не столько властность мужа, сколько тревога человека, столкнувшегося с чем-то непостижимым. Маэглин покачал головой. Он смотрел на отца и видел в нем лишь тень того грозного хозяина леса, который когда-то внушал ему трепет. — Нет, — ответил юноша. — Её здесь нет. Эол заметно расслабил плечи, но тут же снова подобрался, подозрительно прищурившись. — Значит, она всё-таки решилась? Ушла к своему брату? Пытается найти дорогу в этот свой скрытый город, в Гондолин? Маэглин усмехнулся, вспомнив последний разговор с Торувьелью и то, с какой легкостью она отбросила все их высокие идеалы и семейные распри. — Она ушла в Ангбанд, отец, — произнес он, глядя прямо в глаза кузнецу. — Ушла на север. Сказала, что ей надоело прятаться и что пришло время сменить сторону. Эол застыл. Он стоял неподвижно, переваривая услышанное, и перед его мысленным взором вновь возникла та сцена в лесу: холодный блеск в глазах жены, её грязные приемы и абсолютное, ледяное спокойствие при виде его боли. Он представил, как его жена, вернее, то, что в нее вселилось, входит в черные врата Тангородрима, и как оно будет смотреть на самого Моргота. Эол медленно развернулся спиной к крепости и посмотрел в сторону своего леса. — В Ангбанд, — повторил он шепотом, словно пробуя слово на вкус. — К Врагу. По собственной воле. Он задумался, представляя себе уютную тишину своей мастерской, звон молота и... отсутствие той, что оказалась способна вонзить шип в самое дорогое. Мысль о том, чтобы преследовать её дальше, теперь казалась ему не просто глупостью, а смертным приговором. Если уж она решила связаться с темными силами, то мешать ей было бы верхом неблагоразумия. — Знаешь, сын, — сказал Эол, поправляя пояс и впервые за долгое время чувствуя, как к нему возвращается душевное равновесие. — Я тут прикинул... У меня там заготовки для мечей залежались. И в доме так тихо, когда никто не пытается сбежать или убить хозяина. Пожалуй, статус холостяка сильно недооценен в наше время. Он сделал первый шаг в сторону Нан-Эльмота, и с каждым метром его походка становилась всё более уверенной и легкой. — Передай ей... хотя нет, ничего не передавай. Просто пусть она там... занимается своими делами. А я пойду. У меня ковка. Маэглин смотрел вслед отцу, который почти бегом возвращался в свою лесную глушь, явно радуясь, что легко отделался. Где-то на севере в это время Торувьель подходила к первым заставам орков, уже прикидывая, чью голову ей придется отрубить первой для убедительного вступления в должность.