Один выдох на двоих

Энид смотрит на лезвие. Она не хочет умирать. Это важно. Она вообще не думает о смерти. Думает о Уэнсдей. Вода в ванной уже остыла. Она сидит на полу уже полчаса. Может, час. Не В голове тот день. Уэнсдей улыбается. Не насмешливо. Не холодно. Не той страшной улыбкой, от которой люди бегут без оглядки. Тепло. С открытым ртом. С ямочкой на щеке. Золотистый ретривер тычется носом в её ладонь. И Уэнсдей — Уэнсдей, которая терпеть не может прикосновений — чешет его за ухом. Медленно. Нежно. Ей не противно. Потом она берёт палку. Кидает. Пёс бежит за ней, дурацкий, счастливый, язык набок. Уэнсдей делает несколько шагов за ним. Почти бежит. Почему-то смеётся. Коротко, всхлипом, но смеётся. Энид смотрела на это из-за угла. И не могла дышать. Потому что она никогда. Никогда. Ни разу. Не видела Уэнсдей такой. Не для неё. Для собаки. Для глупого золотистого пса, который даже не понимает, какой подарок ему достался. Энид красит волосы в розовый. Носит радужные свитера. Смешит её. Падает со стула. Перестаёт трогать её вещи. Начинает трогать. Плачет ночью в подушку. Пытается быть тихой. Пытается быть громкой. Пытается быть собой. Пытается быть кем-то другим. Ни одной такой улыбки. Она не ревновала к девушкам. К парням. К Тайлеру. К Ксавьеру. Она ревновала к собаке. К псу. К золотистому ретриверу, который получил от Уэнсдей больше тепла за пять минут, чем Энид за всё время. Лезвие полоснуло по предплечью. Кровь потекла по бледной коже, смешиваясь с каплями воды. Энид смотрит на порез и думает о том, как Уэнсдей гладила пса. Как её пальцы зарывались в золотистую шерсть. В голове набатом бьёт одна и та же сцена. Уэнсдей наклоняется к золотистому ретриверу, и её обычно ледяной голос смягчается до едва уловимого шепота: «Хороший мальчик. Хорошая собака». Энид закрывает глаза, и по щеке катится слеза, смешиваясь с паром от остывшей воды. Она ведь тоже старается. Она ведь тоже... послушная. Она научилась не включать музыку громко. Она научилась не зажигать свет, когда Уэнсдей пишет. Она научилась укрощать своего внутреннего зверя, чтобы не пугать ту, кто вообще не знает слова «страх». «Если я разрежу себя достаточно глубоко, ты наконец увидишь во мне не соседку, а ту, кому тоже нужна твоя грёбаная нежность?» Ей до тошноты, до физической боли хочется, чтобы Уэнсдей просто положила руку ей на затылок. Чтобы её холодные пальцы зарылись в светлые волосы, и она произнесла эти чертовы слова. Те самые, которые Уэнсдей никогда не тратит на людей. «Хорошая девочка, Энид». Просто признание того, что она всё делает правильно. Что она заслужила этот короткий жест нежности. Что её «золотистость», её вечный розовый оптимизм — это не повод для насмешек, а то, что Уэнсдей готова принять. Энид сжимает зубы, глядя на алую полосу на коже. Она почти чувствует это призрачное прикосновение. «Скажи мне это. Пожалуйста. Скажи, что я хорошая. Скажи, что я тебе нужна». Она проводит пальцем по порезу. Кровь тёплая и липкая. Совсем как шерсть того пса на ощупь — теплая. И в этот момент дверь ванной распахивается. Уэнсдей была уверена, что Энид нет дома. Весь день Энид торчала в городе. Что-то смотрела, где-то зависала, как обычно. Уэнсдей проверила время прибытия автобуса: возвращение через час, как минимум. Идеальный момент. Она специально зашла в ту пекарню, про которую Энид трещала три недели назад. Выстояла очередь. Купила ту самую булочку с солёной карамелью, от которой Энид пускала слюни при каждом упоминании. Уэнсдей ненавидит сладкое. Ненавидит толкучки. Ненавидит делать приятное просто так. Но Энид последнее время выглядела слишком серой. Слишком тихой. И Уэнсдей решила — один раз. Один маленький жест. Оставить булочку на столе, сделать вид, что так и было. Чтобы Энид улыбнулась той своей дурацкой радужной улыбкой. Поэтому она толкнула дверь их комнаты, прошла к столу — и заметила свет в ванной. Странно. Энид нет дома. Она сама проверяла. Уэнсдей толкнула дверь ванной. Тарелка выпала из рук. Раскололась на три крупных куска. Булочка с солёной карамелью шлёпнулась на кафель маслом вниз. Энид сидит на полу. Глаза красные, опухшие. На лице ужас. Стыд. Что-то ещё. Уэнсдей не вскрикнула. Она не умела вскрикивать. Но воздух покинул её лёгкие с таким свистом, будто её ударили под дых. Мир, выверенный до миллиметра, холодный и предсказуемый, разлетелся вдребезги вместе с фарфоровой тарелкой. На белом кафеле — месиво: золотистая карамель, крошки теста и густая, вызывающе яркая кровь, которая продолжала капать с предплечья Энид. — Уэнсдей... — голос Энид сорвался, превратившись в жалкий писк. Она попыталась спрятать руку за спину, размазывая кровь по бедру, по плитке, делая всё только хуже. Она выглядела пойманным зверем — не оборотнем, а маленьким, испуганным щенком, который натворил дел и теперь ждёт удара. — Я… я… — Энид качнула головой, вцепляясь здоровой рукой в свои мокрые волосы. — Просто… не… не могу… — Пожалуйста… — выдавила она сквозь рыдания, которые сотрясали её так сильно, что зубы стучали. — Уэнс… ты… я просто… хотела… Она бессвязно шептала что-то про «хорошую», про «заметишь», про «холодно», но фразы обрывались, превращаясь в икающие всхлипы. Она была на грани обморока от ужаса, стыда и того самого чувства ненужности, которое теперь, когда её поймали, стало просто невыносимым. Уэнсдей смотрела на это мгновение, которое казалось вечностью. Затем она сделала то, чего Энид не могла ожидать даже в самом бредовом сне. Она шагнула прямо в кровавую жижу на полу. Её тяжелые ботинки хрустнули по осколкам тарелки, но она даже не моргнула. Уэнсдей опустилась на колени — резко, жестко — и просто потянула Энид на себя. Уэнсдей сделала шаг вперед, сокращая последнее расстояние, которое еще отделяло их от окончательного краха или спасения. Она обняла её. Это не было мягкое, утешающее объятие, к которым привыкла Энид, в нем не было ни капли дружеской деликатности или неловкого похлопывания по плечу. Уэнсдей обхватила её крепко, властно, почти грубо, лишая всякой возможности пошевелиться или отстраниться. Её тонкие, но удивительно сильные руки сомкнулись на спине Энид, прижимая дрожащую, изломанную девушку к своему черному пиджаку. Ткань была жесткой и прохладной, но за ней Энид чувствовала бешеное, неритмичное биение сердца Аддамс. Энид резко замерла, и её судорожный всхлип оборвался на высокой, ломкой ноте, утопая в тишине комнаты. Всё её тело, до этого сотрясаемое рыданиями, вдруг обмякло в руках Уэнсдей. Она медленно, словно не веря в происходящее, подалась вперед и уткнулась носом в изгиб шеи Аддамс. Глубокий, дрожащий вдох заставил её легкие наполниться ароматом Уэнсдей. — Замолчи, — негромко, но властно произнесла Уэнсдей ей в самое ухо. — Просто замолчи, Синклер. Уэнсдей не помнит, когда в последний раз плакала. Возможно, никогда. Аддамсы не плачут. Но сейчас её лицо уткнулось в плечо Энид — мокрое, розовое, пахнущее кровью и дешёвым шампунем — и оттуда вырываются звуки, которых Уэнсдей за собой не знала. Всхлипы. Она плачет так, как плачут дети, которым сделали больно и которых никто не пришёл пожалеть. А ведь это Энид должна плакать. Энид с порезами. Энид, которая резала себя месяцами. Энид, которая истекает кровью на холодном кафеле. Но Энид не плачет. Энид замерла. Энид смотрит на макушку Уэнсдей, прижатую к её плечу, и не верит своим глазам. — Ты дура, — выдыхает Уэнсдей. — Самая большая дура из всех, кого я встречала. А я встречала трупы с более хорошей интуицией к самосохранению. Уэнсдей отстранилась ровно на столько, чтобы перехватить израненную руку Энид. Кровь всё ещё текла, горячая и яркая на фоне мертвенно-бледной кожи Аддамс.С другой стороны она чувствовала и другое — жуткая, завораживающая фиксация на том, как жизнь Энид — такая хаотичная и теплая — физически покидает её тело через эту рваную. Уэнсдей одновременно пугается того, как сильно ей это нравится. Медленно, с пугающей торжественностью, она поднесла предплечье Энид к своим губам. Энид почувствовала ледяное прикосновение. Уэнсдей прильнула к ране, медленно и методично слизывая кровь. Мазок языка был почти нежным, но в этом жесте было столько первобытной жути и собственности, что у Энид подкосились ноги, даже когда она сидела. Энид смотрит на Уэнсдей и не понимает, должна ли она бояться. Потому что нормальные люди — пугаются. Когда кто-то слизывает твою кровь — это красный флаг. Это сигнал «беги». Но Энид не бежит. И это, наверное, страшнее всего. Она смотрит на пальцы Уэнсдей, испачканные её кровью. На то, как Уэнсдей облизывает их. Неторопливо, с таким видом, будто ест пирожное. И думает: «Почему меня это не отвращает?» Должно бы. По идее. По логике. По всем учебникам психологии. Но вместо отвращения тупое тепло где-то под рёбрами. Потому что Уэнсдей смотрит на неё. Наконец-то. Не сквозь. Не мимо. Прямо. В глаза. Жадно. Так, будто Энид единственная интересная вещь в этой комнате. И Энид нравится это чувство. Боже, как ей нравится. Даже страшно, как нравится. Уэнсдей отстранилась от раны. На её бледных, почти бескровных губах остался яркий, пугающий след — тонкая полоса крови Энид, которая в свете флуоресцентных ламп казалась чернильно-черной. Она смотрела на Энид в упор, и в этом взгляде больше не было той привычной дистанции, которую она выстраивала месяцами. Уэнсдей замерла, и эта пауза была тяжелее, чем гробовая плита. Её зрачки расширились, поглощая радужку, а дыхание стало прерывистым, судорожным. Так дышит человек, которому не хватает воздуха в закрытом пространстве. — Я испугалась, — повторила она, и это слово прозвучало как смертный приговор её хладнокровию. — Когда я увидела тебя... я впервые поняла, что мой мир не просто черный. Он пустой. И если ты из него исчезнешь, я останусь в вакууме. Её пальцы судорожно впились в плечи Энид. Уэнсдей била мелкая, неумолимая дрожь. Настоящая паническая атака, которую она больше не могла скрывать за маской безразличия. Она смотрела на Энид так, будто видела привидение, и в этом взгляде было столько неприкрытого, дикого ужаса, что Энид на мгновение забыла о собственной боли. Затем Уэнсдей подалась вперед. Уэнсдей целует Энид так, будто хочет не приласкать, а добить. Довершить то, что та начала лезвием. Она хватает Синклер за волосы, наматывая светлые пряди на кулак с такой силой, что голова Энид запрокидывается, обнажая пульсирующую шею. Беззащитную и подставленную под удар. Это изысканная жестокость. Уэнсдей кусает её губы до новой крови, жадно слизывая её. Она давит на свежий порез Энид своими ледяными пальцами, намеренно причиняя острую, прошивающую до костей боль, и в этом жесте вся её «забота». Она хочет, чтобы Энид чувствовала каждый миллиметр своего тела через страдание, потому что только так, через физический надрыв, Аддамс умеет признавать чьё-то существование. Энид в ответ впивается когтями в плечи Уэнсдей, разрывая ткань пиджака, оставляя на бледной коже глубокие, багровые борозды. Она требует своей доли боли, отвечая ударом на удар. Они сталкиваются зубами, калеча друг друга в этой тесной ванной. Для них это и есть высшее наслаждение. Физическая боль становится тем самым проводником, через который тепло Энид наконец-то пробивает мерзлоту Уэнсдей. И в какой-то момент — Энид не понимает, когда именно — поцелуй перетекает в нечто иное. Уэнсдей больше не просто вгрызается. Она замирает на секунду, глядя в глаза Энид. — Идём, — шепчет она. Хрипло. С надрывом. Она берёт Энид за руку — за ту самую, изрезанную, перепачканную кровью. Пальцы ледяные, но сжимают так крепко, что Энид чувствует, как её собственные кости ноют. Уэнсдей тянет — и Энид подчиняется. Шаг. Другой. Из ванной в комнату. На полу осколки тарелки, булочка с карамелью, похожая на раздавленное сердце. Уэнсдей перешагивает через это месиво, не глядя. Энид спотыкается — её ноги ватные, в глазах рябит. Но Уэнсдей держит её жёстко, не давая упасть. Они идут медленно, но Энид кажется, что мир сжался в этот узкий коридор между ванной и кроватью Уэнсдей. Чёрная спинка приближается. Простыни цвета мокрого асфальта. Подушки, на которых Энид никогда не лежала. — Ложись, — говорит Уэнсдей. Энид не двигается. Не от страха — от того, что ей кажется, будто она испачкает бельё. Кровь всё ещё капает с её пальцев. — Я… испачкаю, — шепчет она. Уэнсдей останавливается у кровати. Поворачивается к Энид лицом. Смотрит — и в этом взгляде нет ничего общего с той безразличной девочкой, которая неделями игнорировала её. Сейчас Уэнсдей смотрит так, будто видит Энид впервые. Она проводит пальцами по щеке Энид, нежно, совсем не в своей манере. На кончиках пальцев кровь, и она оставляет красный след на скуле Энид. Уэнсдей толкает её, мягко, но неумолимо, на кровать. Энид падает спиной на матрас, пружины скрипят, подушки взлетают, обнимают её лицо холодным шёлком. Она смотрит на Уэнсдей снизу вверх и та нависает над ней. — Не двигайся, — приказывает Уэнсдей. Она стягивает с себя остатки пиджака и чёрная ткань падает на пол, и Энид видит её плечи, исцарапанные, с багровыми полосами. Видит ключицы, бледные, почти фарфоровые. Видит, как кровь, её кровь, растекается по коже Уэнсдей. энид неловко. Ее лицо красное, не румянец, а та тяжёлая, нездоровая краснота, которая остаётся после долгих, выматывающих рыданий. Пятна на щеках, на переносице, даже на ушах. Под глазами чёрные подтёки туши, расплывшиеся по скулам и уходящие в виски. Ресницы слиплись тяжёлыми мокрыми комочками. Она отворачивается, вжимается лицом в подушку, чтобы Уэнсдей не видела. — Не смотри, — бормочет она. Голос глухой, сдавленный. — Я страшная. Уэнсдей хмыкает. Не обидно. Скорее удивлённо. — Ты что, издеваешься? — Она нависает сверху, перехватывает подбородок Энид ледяными пальцами и поворачивает её лицо к себе. Сильно, не спрашивая. — Ты думаешь, меня волнует твоя тушь? Энид пытается вырваться, но Уэнсдей держит крепко. — Ты только что резала себе вены, Синклер. А теперь стесняешься того, что у тебя лицо красное? — В её голосе нет издёвки. Только недоумение. — Это другое, — всхлипывает Энид. — Нет, — отрезает Уэнсдей. — Это то же самое. Ты прячешься. Перестань. Она отпускает подбородок и вместо этого проводит пальцами по щеке Энид, размазывая тушь ещё сильнее. Чёрные разводы расползаются по скуле. — Мне нравится. Энид не знает, плакать ей или смеяться. Поэтому делает и то, и другое, молча, одними глазами. Уэнсдей не спешит. Она смотрит на шею Энид — туда, где ещё недавно держала её, запрокидывая голову. Сейчас Энид лежит расслабленно, но всё ещё дрожит, и кадык ходит ходуном, когда она сглатывает. — Прекрати дрожать, — шепчет Уэнсдей, но в голосе нет приказа. Скорее просьба. Она наклоняется. Первый поцелуй приходится на ямку у основания шеи, где пульс бьётся ближе всего к коже. Уэнсдей не целует, она почти касается, выдыхает. Горячий воздух обжигает влажную после ванной кожу, и Энид выгибается, не в силах сдержать этот рефлекс. — Чувствительная, — замечает Уэнсдей. И улыбается краем губ. Теперь она целует по-настоящему. Медленно. Её губы, холодные, чуть шершавые, скользят от основания шеи вверх. Вновь, она спустилась чуть ниже, туда, где шея переходит в плечо. Здесь кожа тоньше, и Энид особенно остро чувствует каждый поцелуй. Она закусывает губу, чтобы не застонать, но Уэнсдей замечает. — Не сдерживайся, — говорит она и прикусывает. Не больно, так, чтобы обозначить. Зубы смыкаются на нежной коже, оставляя неглубокий, но отчётливый след. Белый, и через секунду розовый. Ещё секунда, и багровый. Энид выдыхает с присвистом. — Уэнс… — Тише. Я не закончила. Уэнсдей втягивает кожу в рот, так, как ставят засосы, только целенаправленнее, жёстче. Она работает губами, всасывая, оставляя на шее Энид тёмное, вишнёвое пятно, которое будет ныть и желтеть ещё неделю. Потом зализывает языком, влажно, нежно. — Теперь все будут видеть, — говорит она, отстраняясь, чтобы полюбоваться. Энид не знает, что ответить. Её лицо всё ещё красное, опухшее, но она вдруг перестаёт стесняться. Потому что Уэнсдей смотрит на неё, на её заплаканные глаза, на размазанную тушь, на разбитую губу, и не отворачивается. Целует её шею снова, будто та — самая красивая вещь в мире. Её губы находят ключицы, выступающие, хрупкие, с капельками воды, которые ещё не высохли после ванной. Она целует левую ключицу, медленно ведя языком по кости, потом правую, чуть сильнее, с нажимом. Энид вздрагивает: это место всегда было чувствительным, но сейчас, когда её кожа и так горит от напряжения, каждое прикосновение отдаётся где-то глубоко внутри. Она целует снова, туда, где краска туши оставила чёрный след на коже, и теперь на губах Уэнсдей остаётся тёмный отпечаток. Она не вытирает. Наоборот, проводит языком по губам с удовольствием. Энид тянется к её лицу, проводит большим пальцем по перепачканной щеке. — Ты вся в моей грязи. — Значит, я красивая, — отвечает Уэнсдей.