сладкий пепел

на четырнадцатый день я перестал ждать, что он выгонит меня. это не было осознанным решением. просто однажды утром я проснулся, услышал, как джереми возится на кухне, и понял: я не сканирую звуки на предмет угрозы. я просто... слушаю. как он роняет ложку. как ругается шёпотом, потому что кофе пролил на столешницу. как напевает какую-то хуйню себе под нос. я лёг обратно на подушку и уставился в потолок. — твою мать, — сказал я вслух. — что? — донеслось с кухни. — ничего. отвали. джереми засмеялся. этот звук — низкий, утробный, ещё сонный — прошёл сквозь стену и вплавился куда-то под рёбра. я натянул одеяло на голову и пролежал так ещё десять минут, пока не пришёл запах блинчиков. блинчиков, блять. я вылез из-под одеяла злой, взлохмаченный, в его же футболке, которая сползла с плеча, и прошлёпал на кухню босиком. джереми стоял у плиты. повернулся. посмотрел на меня. и его взгляд задержался на моей ключице, где виднелся край старого синяка, который уже пожелтел. — сколько можно? — буркнул я, садясь за стол. — пялишься как ненормальный. — ты красивый, — сказал он просто. без подъёба. без заигрывания. как констатировал факт: «сегодня вторник», «на улице идёт дождь», «жан красивый, даже когда злой и нечёсаный». — отъебись. — отъебусь позже, — он поставил передо мной тарелку с горой блинчиков. — ешь. у тебя руки дрожат. мои руки не дрожали. ну, почти. ладно, дрожали. но это от голода, а не от его слов. я вгрызся в блинчик, обжёг нёбо, выругался сквозь зубы. джереми сел напротив и смотрел, как я жую, с таким видом, будто это было самое важное зрелище на земле. — перестань, — сказал я с набитым ртом. — это стрёмно. — тебе кажется. — джереми. — жан. я бросил вилку. он даже не моргнул. — ты чего добиваешься? — спросил я, и голос сел на полтона ниже. — серьёзно. чего ты хочешь? чтобы я сказал спасибо? чтобы я разрешил себя трахнуть? чтобы я признался, что ты мне нравишься? что, блять? тишина. джереми медленно положил свою вилку. вытер губы салфеткой. посмотрел мне прямо в глаза. — последнее, — сказал он. — чтобы ты признался. но не ради моего эго, а ради твоего. чтобы ты услышал это сам. — я не... — знаю, — перебил он мягко. — знаю, что не можешь. пока. но когда сможешь — я буду здесь. — это пиздец, — я отодвинул тарелку. аппетит пропал. — это полный пиздец, потому что я хочу тебя ударить и одновременно лечь тебе на колени и не вставать. и это ненормально. — это нормально, — джереми наклонился вперёд, опираясь локтями на стол. — это называется "быть человеком, которого ебали в голове". это называется "учиться доверять заново". это называется "я тоже боюсь, но иду нахуй". — ты не боишься, — усмехнулся я. — ты ничего не боишься. — я боюсь, что однажды уйду в магазин за молоком, а ты исчезнешь. и я не найду тебя. или найду, но уже слишком поздно. я каждую ночь просыпаюсь и проверяю, дышишь ли ты. и каждый раз, когда ты дышишь, я выдыхаю так, будто только что выиграл войну. я смотрел на него и не моргал. потому что если бы моргнул — слёзы бы потекли, а я не хотел плакать за завтраком. опять. — иди сюда, — сказал я осипшим голосом. джереми замер. — куда? — сюда, блять. ближе. ко мне. он медленно поднялся. обошёл стол. остановился в шаге от моего стула. я смотрел снизу вверх и чувствовал, как колотится сердце — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — если ты сейчас меня поцелуешь, — сказал я, — я, возможно, тебя ударю. — а если не поцелую? — спросил джереми шёпотом. — тогда ударю обязательно. он улыбнулся. той улыбкой — нервной, дрожащей, не похожей на его обычную солнечную хуйню. и наклонился. я закрыл глаза. не потому что хотел. потому что иначе было бы слишком много. слишком ярко. слишком. его губы коснулись моих — осторожно, как касаются места, которое болит. я не ответил. я просто сидел, вцепившись в край стула, и чувствовал, как он целует меня. мягко. медленно. без языка, без напора, просто прижимается губами к моим губам и ждёт. и когда я — на выдохе, дрожа, с матом, застрявшим в горле — приоткрыл рот, он углубил поцелуй. совсем чуть-чуть. влажно, тепло, почти по-детски неловко. мои пальцы сами разжались. я поднял руку и вцепился ему в футболку на груди. не обнимая. просто держась. и придвигая чуть ближе. он отстранился первым. лоб к лбу. дышит тяжело, щекочет мои ресницы. — блять, — выдохнул я. — блять, джереми. — блять, — согласился он и лизнул мою нижнюю губу. случайно. или нет. я уже ничего не понимал. — почему ты так нежно? — спросил я, и мой голос звучал чужеродно, ломко. — почему ты не... почему не жёстче? я могу выдержать жёстко. — а нежность не можешь? я промолчал. потому что да. потому что удар выдержать легче, чем это. чем то, как он смотрит. чем то, как его губы пахнут кофе и блинчиками. чем то, как он не требует ничего взамен. — научишься, — сказал джереми и поцеловал меня в уголок губ. потом в щёку. потом в лоб, прямо между бровей, где у меня залегла вечная складка. — не учи меня, — прохрипел я. — я сам разберусь. — конечно, — он отстранился, но взял меня за руку — вложил свои пальцы между моих, сжал. — ты самый сильный человек, которого я знаю. — ты знаешь эндрю. — эндрю не плакал у меня на плече четырнадцать дней назад, размазывая сопли по моей любимой толстовке. — я убью тебя, — сказал я без злости. — я тебя закопаю за эту толстовку. — обещаешь? — джереми улыбнулся во весь рот. солнечный, ёбаный, конченый идиот. я дёрнул его за руку, заставил наклониться, и поцеловал сам. грубо, неловко, с лязгом зубов, потому что не умел иначе. вложил в этот поцелуй всю злость, весь страх, всю благодарность, которую не мог произнести. джереми охнул мне в рот — и расслабился. обмяк. позволил себя целовать так, как я хотел. как я мог. когда я отстранился, он сидел на корточках перед моим стулом, положив подбородок мне на колено, и смотрел снизу вверх затуманенным взглядом. — это было... — начал он. — ничего не было, — перебил я. — ты ничего не видел. мы ели блинчики. — мы ели блинчики, — повторил он с коротким смешком. — и ещё будем. и завтра. и послезавтра. если ты, конечно, не убьёшь меня раньше. — не обещаю, — сказал я и погладил его по голове. один раз. быстро, как будто обжёгся. — иди нахуй, джереми. — иду, — он встал, чмокнул меня в макушку и пошёл к плите, где остывали блинчики. — хочешь ещё кофе? — хочу. я сидел, сжимая в пальцах край стула, и чувствовал вкус его губ. кофе и блинчики, вперемешку с моим отчаянием. я не знал, как это называется. но хотел попробовать ещё. завтра. или сегодня вечером. или через пять минут, когда он сядет обратно за стол. я никуда не торопился. впервые в жизни.