You-know-I-know

***

— И что это было? Хосок подошел к Чимину сразу же после брифинга. — Где? — Чимин, не придумав ничего лучшего, решил всё отрицать. — Что «где»? Утром, ты разбудил меня. — Я? — Да. — Когда. — Утром, Чимин, не тупи! Из Хосока словно повалил пар — хотелось встряхнуть Чимина, который продолжал изображать удивление. — Я разбудил тебя утром? Я что, ходил во сне? — Ну, не утром, час назад. Ты не спал, ты пришёл и сказал, что вы ждёте меня в машине, что брифинг отменили и надо ехать на съёмки. — Какая машина, мы же никуда не собирались ехать. И брифинг только что был. Может тебе это приснилось? — Ты был одет, как модель на подиуме. — Хосок сделал ещё одну попытку «включить» его память. — Тогда это точно был сон. Чимин отклонился чуть назад и развёл руками, показывая, во что был одет. Хосок скептически окинул его взглядом: рваные джинсы и легкая цветастая рубашка, застёгнутая почти на все пуговички — не модель, а простой парень, как те, с кем он в детстве до темноты гонял мяч во дворе. /Чимин сменил наряд после того, как они поели и вернулись в комнату. Небольшой эпизод из обещанной жаркой жизни удался, он произвел желаемое впечатление на своего восприимчивого Юнги и можно было переодеться в обычную одежду. А то, что его могли увидеть в таком виде другие люди, его давно уже не заботило — это лишь результат, пусть даже немного эпатажный — будут другие, и смелее этого. А процесс преобразования — не для посторонних, только для одного и единственного. Юнги видел, как костюм появлялся на обнажённом теле, движение за движением, от первого штриха до последнего. Даже когда всё было спрятано и закрыто, оставались моменты соблазнения: медленные жесты, выражение лица. А потом, на людях, всё выглядело изящно и элегантно, но глаза и память не отпускали: они знали, что было до этого, и это оживало вновь, смешиваясь с тем, что теперь открыто любому взгляду. Они оба испытывали удовольствие, каждый по-своему, не вникая в то, какой момент был более сильным, потому что «попадало» дважды./ — Ты был слишком реальным. Я даже запах мяты чувствовал. — Хосок продолжал настаивать на том, что видел его собственными глазами. — Мята? Это к Юнги. Я не использую мятный гель. У меня мыло всегда без отдушки, кремовое. Может это Юнги пришел во сне? Чимину стало безумно смешно, губы от сдерживаемого смеха задрожали, взгляд ушёл в сторону, потому что смотреть на лицо Хосока не было сил. Он старался говорить серьёзно, даже слишком, чтобы быть убедительным и сделал паузу, как будто задумался. «Только не сейчас. Только не засмеяться раньше времени.» — Это был не сон! И Юнги не носит таких… что это было? Брюки, юбка? Не морочь мне голову. — Хён, забудь. Такое бывает: иногда сон реальнее, чем жизнь. Прости, но мне пора ехать. Решил, что лучший способ прекратить этот дурацкий разговор, это взять сумку и уйти. Он подмигнул Юнги и выбежал в коридор, сдерживая смех до последнего. Хосок повернулся к Юнги. — Ты ему веришь? — Он был со мной до самого выхода из комнаты. Мы вышли вместе. Юнги не врёт — так и было. Но как же он был далёк от правды… — Он был весь такой… — Хосок задумался. — Воздушный. Одежды… тончайшие, почти прозрачные, развевались и шелестели при каждом шаге. И тут что-то. — Он провел руками по ключицам. — Я не помню… Оно так и норовило соскользуть с плеч. Красив как демон, египетская царица. Ну, как он умеет, не мне тебе рассказывать. Не мог же я всё это выдумать… Хосок, описывая Чимина, вдруг сам засомневался — вряд ли бы тот всё это подстроил, да ещё так кинематографично. А главное — зачем? — Нет, конечно не выдумал, я тебе верю. Более того, мне это знакомо. Юнги вспомнил день рождения, после которого слово «демон» прочно закрепилось за Чимином. — Высокий, да? Кожа золотистого цвета и светилась изнутри? Глаза меняли цвет — при улыбке становились жёлтыми, как янтарь, если злился — как два рубина. Длинные волосы почти до пола и маленькие рожки цвета черного камня. А когда он уходил, ты видел крылья. На нем шелестели широкие, переливающиеся всеми оттенками от голубого до черного, крылья. Поэтому тебе показалось, что они прозрачные. И бархат — в каждой интонации, в каждом слове — говорит и околдовывает. Хосок смотрел на Юнги, который выглядел так, будто искал поддержки и одновременно испытывал облегчение — не только к нему являлся этот демон, красивый и пугающий одновременно. Уже два человека сказали ему, что это приснилось, но так точно описать одежду-крылья — не мог же Юнги быть с ним в одном сне. «Это же невозможно… Он либо шутит, либо сошёл с ума. Либо я ещё сплю». Хосок сидел, затаив дыхание и ловил взгляд Юнги, пытаясь найти в глазах хоть малейший намёк на розыгрыш. Но там был только восторг. Чистый восторг. Юнги набрасывал одну фразу за другой, почти не задумываясь, отпустив фантазию. Слова лились сами, а перед глазами снова встал образ Чимина, который сегодня показал ему, насколько они изменились. /Тогда, в юности, в нём уже было что-то притягательное, но не до конца понятое им самим — не выученное или продуманное. Он пытался завладеть вниманием Юнги смелым костюмом, подчёркивающим красоту его тела, полуулыбкой, затянувшимся прямым взглядом. Всё это шло скорее от инстинкта, чем от понимания. Наивно, но уже с ощутимой дерзостью. Он впервые пробовал себя, производя впечатление не на окружающих людей, а на того, к кому неудержимо тянуло. И сегодня. Притяжение никуда не делось — стало сильней. Но ему больше не нужны попытки завладеть вниманием — оно и так ему принадлежит. К внешней смелости добавилась внутренняя уверенность. Взгляд стал настойчивее, глубже, в нём читались знание своей силы и умение обращаться с ней. Он не ждёт реакции, он её предугадывает, чувствуя, что от него ждут и где нужно остановиться. И если раньше в этом была дерзкая попытка дотянуться и встать рядом, то теперь он уже был там, куда стремился, потому что иначе и быть не могло. Чимин хотел отдавать то, что накоплено внутри. Юнги хотел принимать, впитывать, наполняться. Они сошлись и переплелись в интимной близости, понятной только им двоим./ — Такой? Или ты видел другого? — Губы Юнги дёрнулись в лёгкой улыбке. — Ты сам себя слышишь? — Хосок уже вне себя. — Что ты несёшь? Какие рубины, какие рожки? Вы меня разыграли, да? Но крылья… От голубого до черного… Откуда ты знаешь? Ужас… Юнги не выдержал и расхохотался, явно наслаждаясь моментом — Хосок разрывался между «верю — не верю» с таким выражением лица, будто сейчас вот-вот всё поймёт, но суть все время ускользала. — Крылья — просто совпало… — Что значит «совпало»? С чем совпало? — С тем, что я сказал и с тем, что было во сне. Не бери в голову. Если Джин его не видел, значит это был сон. — Джин спал. — Через пару дней всё забудется. Кошмары обычно быстро забываются. Хосок ещё пару секунд смотрел на него, словно пытался собрать картину воедино. Глаза сузились, потом расширились, на губах появилась улыбка, которая переросла в лёгкий смешок. — Я ведь почти поверил, понимаешь? Почти. Он покачал головой, прикрыв лицо руками, скрывая растерянность и осознавая, как ловко его провели. — Ладно, не знаю, чего вы хотели этим добиться, я так понимаю, правды вы всё равно мне не скажете, но не надейтесь, что это сойдет вам с рук. Готовьтесь. Я хоть и один против двух, но так слаще будет победа. Хосок, посмеиваясь, направился к двери, на полпути остановился и повернулся к Юнги: — Но сочиняешь красиво, образно. Впечатлил… честно. Передай ему, чтобы он эту юбку больше не надевал, увижу — сделаю из неё защитную мантию, посмотрим как твой демон осмелится переступить её. — Это будет порча чужого имущества, египетская царица возьмёт тебя в рабство и тебе придётся отработать, возмещая материальный ущерб. Хосок аж подпрыгнул: — Так ты подтверждаешь? Были крылья, тьфу, штаны! Вот ты и попался. Они смеялись уже оба, но Юнги понесло, он не мог остановиться. — Ты не сможешь так поступить с Чимином, это плохой пример — портить одежду. Он твой бэби-1. Ты буквально его вырастил. — Угу, на свою голову. Ладно, это было смешно, если бы не было так жутко. Это месть за ту тарталетку? — Тю-ю, вспомнил. Нет, конечно, ну, съел и съел. Дело вообще не в ней было и мы уже всё забыли. Кстати, сходишь с нами в ресторан? Приглашаем. — А вот это — с удовольствием — за мой моральный ущерб. Но ресторан выбираю я. А то вы и там меня разыграете. — Сейчас нет времени, а на гастролях — любой город и любой ресторан на твой выбор. — Принимается. Они ударили по рукам и разошлись по своим делам. *** Это был для них новый опыт — снимать клип в одиночку, быть в центре внимания, когда некому тебя прикрыть или поддержать. Теперь за всё отвечаешь ты сам. И всё же в этом было что-то по-настоящему захватывающее. Чимин сначала внимательно изучил сценарий, затем репетировал с режиссёром. Песня звучала фоном — то и дело прерываясь рабочими паузами, замечаниями, короткими разговорами. Слова всплывали и тут же растворялись в этом шуме, и казалось, будто никому на площадке нет дела до того, что стоит за каждой строчкой. До тех ночей, когда он записывал их дрожащими пальцами в телефон. До мыслей, которые так и не решился отправить, потому что уже не видел в этом никакого смысла — всё было потеряно, но кричать об этом хотелось. Когда он прочитал сценарий, то вздохнул с облегчением — он совсем не соответствовал тому, что стояло за треком. Но… То, что они сейчас запишут, останется таким навсегда. Уже не переделаешь, не удалишь, даже если захочется. Самым тяжёлым было то, что слова больше не несли того первоначального смысла. Слишком многое произошло с тех пор. И он не был уверен, сможет ли теперь быть в них по-настоящему искренним. Она зазвучит на миллионах экранов… Но найдётся ли хоть один человек, который услышит и поймёт всё, что он в неё вложил? Кроме Намджуна. Хосока. И Юнги… «Не думай о том, что может не получиться. Сосредоточься на том, что ты в неё вложил. Доверься телу и голосу — пусть они сами сделают своё дело.» Когда они приступили к съемкам, он с головой погрузился в работу. Первый дубль, второй, третий — без лишних мыслей. Тело выполняло заученные, доведённые до автоматизма движения хореографии, свободно, резко, как будто выталкивало из него всё лишнее. Отдавало то, что он не хотел в себе держать. Процесс шёл своим ходом, и в какой-то момент он перестал думать о том, как это выглядит со стороны. Когда-то эта песня рождалась совсем из другого состояния: каждое слово было про боль, сомнения, про ощущение, что его предали, ему солгали. Он верил в это — иначе не написал бы её. Но сейчас всё звучало иначе. Он ловил себя на том, что уже нет прежней, почти невыносимой, тяжести. Вместо неё — тихое, почти радостное понимание: он ошибся. Ошибка, которая могла развести их раз и навсегда. Но правда сменила разъедающую ложь. Когда режиссёр произнёс: «Снято», Чимин подошёл к нему и тихо попросил ещё один дубль. — Один. Весь трек целиком — без пауз, без смены локаций, одной камерой. Мне нужно… Простите. Он протянул свой телефон оператору, поклонился съёмочной группе, как бы прося прощения за то, что отнимает их время и вышел в центр комнаты. На этот раз он двигался иначе. Не цепляясь за боль, не возвращаясь в то, что уже прошло. Впереди были только облегчение и благодарность — за всё, что оказалось правдой. Не «ты предал». А «ты любишь». Едва стихла музыка, он повернулся к камере спиной, дошёл до реквизитной кровати, которую в этом дубле не использовал, и рухнул на неё. Нужно было перевести дыхание и скинуть напряжение, которое держало до последнего звука его собственного голоса. Рабочие тихо сворачивали оборудование, уносили стойки и провода, собирали реквизит. К нему подошел оператор и протянул телефон: — Я всё записал. Если хочешь, скинь мне, я посмотрю, может быть включу что-нибудь в клип. Чимин резко сел и взял телефон. — Спасибо. Я оставлю его целиком, может быть выложу на нашем канале. Отдельно от клипа. — Хорошо, дай знать, если передумаешь. Чимин встал, чтобы попрощаться с ним и с теми, кто ещё работал на площадке и отправился в гримёрку. Уже оттуда отправил сообщение Юнги: Я всё, клип снят. Ты где?

Как всё прошло?

Приеду — расскажу. Ты дома?

Я в твоем сердце.

Хихи, вспомнил?

Не забывал.

Я еду к тебе.

Жду.

Чимин почти бегом спустился по лестнице и, выскочив на улицу, наткнулся на какого-то мужчину. — Ох, простите, я такой невнимательный. — Куда ж ты так летишь? Я думал, что у тебя после съемок энергии не будет, а ты носишься как метеор. — Ты как тут? Ты почему здесь? — Скучал. На съемки меня не пустили, сказали, что буду тебя отвлекать, я решил подождать снаружи. Чего тебе сейчас хочется? — Пока бежал — тебя. Торопился к тебе. Чимину хотелось обнять Юнги, прижаться, укрыться в его объятиях, но мимо проходили люди, участвовавшие в съёмках, дружелюбно кивая и бросая: «До свидания» или «Доброго вечера». И им пришлось стоять на расстоянии — как два друга, которые встретились случайно. — Пошли домой? А где служебная машина? — Я её отпустил. Поедем на моей, я так редко тебя катаю. Расскажешь по дороге как всё прошло. — Я даже могу показать. Хочешь? — Рано или поздно, я все равно её услышу, и не один раз… С одной стороны, умираю от любопытства, это результат твоей работы, интересно увидеть что и как ты сделал. С другой стороны… — Я понимаю. Но мы оба знаем, что у этой истории хороший конец. Мне кажется, если бы это было не так, я не смог бы сегодня записать её. И никогда бы не смог, она бы не вышла. Я это понял ещё когда записывал вокал в студии. Уже там я бы отказался… — Ты не против, если я её послушаю один? — Не против, так, наверное, даже правильнее. В конце концов, эти строки адресовались тебе. Они все остались в том виде, как я их писал той ночью. Они подошли к машине и с облегчением скрылись от посторонних глаз в темном салоне, прижались плечом к плечу и Чимин достал свой телефон. — Она здесь. Я попросил записать всю целиком, без рывков на камеру, когда режиссер кромсает всё под какие-то свои, неведомые сценарные задумки. Мне хотелось сохранить её сырой, голой, цельной. Как письмо. — Неотправленное. — Было таким. А сегодня оно не только отправлено, но и опубликовано. — Я помню, как ты говорил мне, что если бы ты решился тогда со мной заговорить, каждое слово было бы как нож. — Да, поэтому когда ты будешь её слушать, не ищи в ней себя. Эти ножи больше не направлены в твою сторону. Ни тебе, ни мне не нужно больше ничего доказывать, объяснять, всё осталось там. Хорошо? — Когда я буду готов, я попрошу включить её. — Договорились. — Ты голоден? — Не знаю… Я не помню когда ел. — Пристегнись, малыш, поедем домой. Закажем что-нибудь вкусное, отметим твой первый клип. — Давай не сегодня, просто побудем вдвоем? Отметим, когда ты свой закончишь. Хочешь малины? — Малины? А где её можно достать сейчас в Сеуле? — Юнги задумался. — О! Я знаю одно местечко, мой брат там работал раньше. Что? Почему ты смеешься? — Правду говорят, что мы, мужчины, бываем иногда такими бестолковыми. — Чего это? Я не бестолковый! Ты о чём вообще? Аа-а-а… — Ага. Если ты не поторопишься, она начнёт осыпаться. Чимин, смеясь, подставил ладошки под свой подбородок, словно собирался поймать ягоды, уже налившиеся и готовые упасть. Юнги перевёл взгляд на губы Чимина: — Ни одной не потеряем, — он придвинулся и едва дотронулся до них, — мягкие, — оторвался на миг, — спелые… так легко поддаются. Юнги касался их почти невесомо, будто опасался, что если прижмется чуть сильнее, из них брызнет сок. Он чувствовал с какой нежностью они откликались, тянулись навстречу и обхватывал их снова и снова. Постепенно поцелуй становился крепче, задерживался чуть дольше — короткий вдох, улыбка, губы снова находят друг друга, делая это резче, горячее, нетерпеливее. Всё начало сливаться в одну живую сумасшедшую бурю, где страсть одного и нежность другого стали неразделимыми, а руки потянулись обнять, чтобы стать ближе. Чимин сделал движение вперед, как бы намереваясь сесть на колени Юнги, но оба вдруг вспомнили, что сидят в машине. Рычаг коробки передач, руль, кнопки, ручки — всё мешало и не позволяло раствориться друг в друге. Они осмотрелись. Окна слегка запотели, зеркало равнодушно отразило их разгорячённые лица, расстояние между сидениями отбирало свободу движений. Поцелуй оборвался, они отстранились друг от друга, посидели так несколько секунд, соображая, что делать дальше. В животе Чимина заурчало и он спросил: — Что ты говорил про то местечко? Там готовят сундубу ччигэ? — Бурлящий, только что с огня? — Да! — Поехали! На их счастье, ресторанчик был открыт и хозяйка, едва успев усадить их за дальний столик и протянуть им меню, услышала: — Пожалуйста, мы хотели бы горячего острого супа, со свининой и морепродуктами. — Смешать или отдельно? — Отдельно морепродукты и отдельно мясо. Хозяйка убрала со стола меню, поставила перед ними несколько маленьких тарелочек с закусками и кувшин с водой, в котором плавали крупные кубики льда. — Скажите, пожалуйста, раньше у вас был малиновый мусс, вы ещё делаете его? — Конечно, после супа принести к чаю? — Да. — А горячительные напитки? Пиво, соджу? — Пожалуй, нет. Я за рулём и завтра с утра важная работа. — А вы? — она обратилась к Чимину. — Тоже откажусь. Вода и чай — то, что нужно. Хозяка чуть склонилась в поклоне: — Хорошо. Отдыхайте. Чимин захрустел кимчи и улыбнулся: — Хосок-хён утром спрашивал ещё что-нибудь, когда я сбежал? — Да, пытался добиться от меня правды и назвал тебя египетской царицей. — Хахах, ни больше, ни меньше? Почему? — Ты себя видел? — Тебе понравилось? — Чимин поднёс к губам кусочек яркой морковки и замер в ожидании ответа. — Ты знаешь. — Юнги улыбнулся и отпил немного ледяной воды. — Я знаю. Ты иногда глазами говоришь больше, чем словами. — Он просил передать, что если ещё раз тебя в ней увидит, сделает из неё защитную мантию от твоих демонических чар. — В ней? Он решил, что это юбка? — Как только он её не называл: и брюки, и штаны, и юбка. И крылья! — Пхапхахапхах, ничего себе вы поговорили. Крылья откуда взялись? — Он, когда пытался понять сон это был или реальность, стал описывать тебя. И как ты там шелестел своими одеждами. Я наплёл ему про демона, поддерживая твою версию, что это ему приснилось. Ну и сказал, что ты шелестел не юбкой, а крыльями. — Не думал, когда покупал эти брюки, что они вызовут столько фантазии: и демон, и египетская царица, и божественное дитя… — Нет, дитя было отдельно. — Юнги многозначительно поднял брови. — Ещё до того, как ты облачился в эту красоту. — Когда я был голеньким? — Чимин! — Что? — он уже не мог сдерживаться и начал вовсю кокетничать. Юнги закрыл глаза и откинул голову на мягкую спинку кресла. — Невозможный. Пользуешься моей слабостью. Ему уже не хотелось ни супа, ни малинового мусса, только бы оказаться в их комнате, повесив табличку снаружи, чтобы их не беспокоили в ближайшие три столетия. — Откуда ты её берешь? — задал первый же пришедший в голову вопрос, чтобы отвлечься. — Что? Одежду? Зачем тебе знать, это мои маленькие секретики. Перед ними поставили каменные горшочки с густым, ещё бурлящим супом. Пар поднимался и мягко заполнял пространство ароматом специй и овощей. Оба, почувствовав голод, потянули воздух носом. Чимин первым взял ложку и попробовал обжигающий суп. — О, да, это то, что я хотел. Огонь! Посмотрел на Юнги, который продолжал сидеть, не двигаясь и глядя на него из-под полуопущенных век. — Попробуй. Не пожалеешь. Юнги чуть заметно кивнул и, не спуская с Чимина глаз, потянулся к ложке. — Горячий. И острый. — сказал он, попробовав суп. Чимин хмыкнул и снова улыбнулся: — Смотри, не обожгись. — Поздно, сначала не чувствуешь, потом накрывает. Чимин поймал взгляд и на мгновение задержал его, как будто проверяя, правильно ли они друг друга понимают. — И всё равно продолжаешь?.. — Да, остановиться уже невозможно. — Юнги! — Да, любовь моя. Оба засмеялись. — Теперь каждый раз нужно будет уточнять, о чём идет речь. — Зачем? Чимин слегка улыбнулся: — Чтобы не спутать одно с другим. Юнги хмыкнул: — Мне кажется, мы прекрасно понимаем друг друга. Чимин приблизился и сказал чуть тише: — Ну, иногда я сомневаюсь. Юнги пожимает плечами, но глаз не отводит: — Просто в этом случае уточни. Как я сегодня в машине. — Сейчас ты говорил со мной о супе или… — Конечно, только о нём. — Юнги хитро ухмыльнулся. — Ешь, а то остынет. — Это приказ? Юнги промолчал, уже не скрывая улыбки. — Ладно. Чимин зачерпнул немного супа и медленно отправил ложку в рот. Потом ещё раз. Наклонил голову, как бы проверяя реакцию. — Вот так-то лучше. — Юнги вздохнул с облегчением, надеясь, что Чимин перестанет флиртовать. — А так? Чимин снова зачерпнул немного супа, поднес ложку ко рту, медленно провёл языком по краю, обводя её плавным, чуть размашистым движением. Потом сделал маленький глоток и поместил ложку между губ, отчего они приоткрылись и стали ещё пухлее. Плотно обхватил её и подвигал вперед и назад, как будто облизывал. — Ты играешь… с огн… едой — Юнги усмехнулся. — А ты смотришь. Чимин зачерпнул ещё немного бульона, ровно столько, чтобы не обжечься, вылил его в рот, кончиком языка собрал оставшиеся капли и тут же широким движением провел им по краю ложки. Отвел её чуть в сторону, облизал губы и сглотнул. Его кадык при этом плавно приподнялся и опустился, что не ускользнуло от внимания Юнги. Его дыхание участилось, немного, но Чимину хватило, чтобы заметить это. — А ты почему не ешь? — спросил так невинно, будто только что не изображал минет с ложкой. — Горячо? Чимин протянул руку и коснулся горшочка с супом Юнги, будто проверял температуру и незаметно скользнул по его пальцам. — Давай есть. — И то верно. А то, что это мы всё не о том, да не о том. Они, наконец, оторвались друг от друга и почти молча доели суп, избегая в редких репликах любой двусмысленности. Хорошо было сидеть вдвоём, никуда не торопиться и быть неузнанными в этом маленьком заведении, где все сосредотачивались больше на себе, чем на других посетителях. Когда им принесли мусс, прежде чем попробовать его, они, не сговариваясь, подобрали по одной спелой ягодке и протянули друг другу: — Прошу вас. — О, синхронизация. — На раз, два, три? — Раз, два, … И каждый съел сам свою малину. — Предсказуемо, — засмеялся Юнги. Чимин ничего не ответил — только остался сидеть с ложкой во рту, глядя на него и едва заметно улыбаясь. Юнги ответил ему мягкой улыбкой и показал глазами на мусс: — Он такой нежный, его можно есть губами. — Или прямо с губ… Они аккуратно попробовали мусс: ложка к губам, пауза, взгляд друг на друга, улыбка. И когда внимание уже полностью перешло к десерту, эта игра всё ещё оставалась между ними, делая каждый кусочек чуть более сладким. Так ужин постепенно подошёл к концу. — Ну что, пора? — тихо спросил Чимин. — Тебе нужно отдохнуть, завтра тяжелый день. Юнги кивнул. — Да, завтра затемно я уже выезжаю. — Как затемно, это же в три - в четыре? Сказали же в десять? — Нет, переиграли, хотят снять основные сцены, когда на улице будет еще темно. А потом всё остальное уже в студии. — Что же ты сразу не сказал? Скоро полночь. — Зато поужинали хорошо. — Тогда то, о чем мы говорили утром, откладывается? — По всей видимости, да, оно немного не вписывается в наше расписание. Найдем для этого более спокойные вечер и ночь. Чимин улыбнулся: — Надеюсь, что не получится как с необитаемым островом — в каком-то далёком, неизвестном будущем… — Нет! На остров нужно ехать. А здесь — всё рядом. — Юнги похлопал Чимина по попе. Чимин, уворачиваясь от руки: — Не там стучишь… И звонко прошелся ладошкой по ягодице Юнги. — Почему сегодня последнее слово в любом разговоре всегда за тобой? — Пытаюсь соответствовать всем эпитетам, которыми ты и хён меня наградили. — А всё, полночь прошла. Уже наступил другой день. Возвращаемся к заводским настройкам. — Я теперь снова просто твой малыш? — Угу, до завтрашнего вечера, когда я вернусь со съемок. А там видно будет. Никогда не знаешь, чего от тебя ждать. Юнги разблокировал машину, открыл дверцу и жестом пригласил Чимина занять место. Когда тот сел, с мягким щелчком закрыл её и, обойдя машину спереди, сел за руль. Оба пристегнулись, мотор заурчал и машина плавно покатилась вперёд. Длинный, бесконечный день подходил к концу.

***