You-know-I-know

***

Неделя пролетела быстро. Юнги ходил с ними повсюду, так как врач больше не нашёл ни одного повода, чтобы оставить его в номере. Он влился в съёмки, радуясь тому, что после вынужденного перерыва вновь присоединился к группе, но в щадящем режиме. Ему не нужно было сразу взваливать на себя те физические и эмоциональные нагрузки, от которых он едва не сломался. Утром, после второй ночи в Норвегии, они отправились в Швецию. Тэхён, закончив съёмки в дораме, присоединился к ним. Пока их было шестеро, они постоянно ловили себя на том, что всё, что они покупали, было рассчитано на семерых, и каждый раз им приходилось себя одёргивать, вспоминая, что одного пока нет рядом. Они были рады тому, что группа, наконец, снова собралась в полном составе, но спустя пару дней, когда Намджун потерял свой паспорт и ему пришлось вернуться домой, они снова остались вшестером. Съёмки велись почти свободно, без строгих сценарных рамок и указаний менеджеров, хотя их принудительно делили на пары и они отправлялись по разным маршрутам. Находясь в центральной части города, или как во всех справочниках было написано в «старом городе», они много ходили пешком, их дорожки на минуту пересекались, чтобы потом опять разойтись в разные стороны. И только вечером они собирались вместе, готовили ужин, стирали одежду, мылись по очереди в душе, а потом, чистые и посвежевшие, долго сидели за общим столом, обсуждая прошедший день, играя в настольные игры, что делалось не только по сценарию, но и для них, так как было очень весело. Камеры были постоянно на них направлены и Чимин, внимательно изучающий сценарий каждое утро, дожидался того момента, когда вся программа будет выполнена и он сможет их отключить. Он не тянул ни секунды, едва слышалась команда «Снято!», закрывал камеру рукой и нажимал на кнопку «выкл». Операторам ничего не оставалось, как покинуть их номер. И их это нисколько не расстраивало, потому что можно было сесть, отложить камеру и выдохнуть после беготни по городу, где им приходилось делать почти двойную дозу шагов по сравнению с мемберами и вечерних съёмок. Днём, ведя съёмку, они были вынуждены то отставать от них, то забегать вперед, при этом нельзя было налететь на прохожих или упасть им под ноги, увлекшись обзором в видоискателе своего объектива. Обедать им тоже приходилось быстро и по очереди — один снимает то, как мемберы едят, второй в это время быстро что-то перекусывает, чтобы потом сразу продолжить работу. Телохранителям было проще и они даже иногда подменяли операторов, выполняя совсем несложные общие планы. Поэтому конец рабочего дня принимался всеми с удовольствием — они могли наконец расслабиться. Убедившись, что в комнатах не оставалось больше ни одного наблюдающего глаза, Чимин садился рядом с Юнги и обнимал так, будто впервые увидел после долгой разлуки, что в общем-то так и было. А потом продолжал либо прерванный ужин, либо разговоры с мемберами. — Если ты намереваешься так держать меня, то тебе придется меня кормить. Я даже палочками орудовать не могу. — Ты — мой. Юнги смеялся и устраивался в этих тёплых объятиях поудобнее. — Да кто ж спорит? Но я ещё есть хочу. — Скажи что и я тебе подам. — Тебя. — Это невозможно. Сейчас невозможно. — И всё равно тебя. Их вообще не заботило то, что они были не одни, мемберы уже так привыкли к их умению оставаться «наедине» в их присутствии, что не обращали на них внимания и особо не прислушивались. После Норвегии им ни разу не удалось остаться вдвоём и поэтому они «отделялись» как могли, будь то общая каюта огромного теплохода или тесный салон дома на колёсах. На глазах у мемберов, но всё же в своём маленьком личном пространстве. Юнги вёл себя по-прежнему. Он расслабился, откинув все тревоги и опасения на потом, думая, что для них ещё найдётся время. Чимин же изменился кардинально. Если раньше он просто находился рядом с Юнги, свободно, особо на него не наседая, лишь бы тот был рядом, в поле зрения и на расстоянии протянутой руки, то теперь он не мог оторвать от него взгляда и оторваться сам. Работа ему в этом не помогала, но вечер и ночь были спасением. Он как будто вышел из задымленного помещения и не мог надышаться свежим воздухом, живительным кислородом, каким для него уже давно стал Юнги. В его взгляде появилась вязкость, тягучесть, как у свежего мёда, стекающего с ложки. Он не просто смотрел, а обволакивал Юнги, отделяя его от внешнего мира. В его прищуренных глазах и почти неподвижных зрачках ощущалась власть, направлена она была не на Юнги, а на всех, кто его окружал. От этих глаз всем лучше было бы держаться подальше, не связываться с их обладателем и не посягать на того, на кого они направлены. Настрадавшись в разлуке, он как бы заранее предупреждал любого, кто захочет посягнуть на их отношения, будь то человек или общество: он и я — мы вместе. Страх потери прочно засел в мозгу, он на своей коже ощутил, что значит остаться одному: потеряв Юнги, потерял часть себя. И борясь с этим страхом, он стал более открытым, пусть ещё несмело, но уже выходя за рамки их маленького круга, показывая стаффу и поклонникам свое отношение к Юнги. Юнги реагировал на это с хорошо скрываемым удивлением и внутренним трепетом, внешне оставаясь невозмутимым, но безошибочно считывая другое, предназначенное только ему — обожание и Чиминовы страсть и жажда. Уже не те, как в их первую ночь — мальчишеские, необузданные. А те, которые открылись в последнюю ночь, перед вылетом в Европу, когда каждый погрузился в другого без оглядки, почти безрассудно, захлёбываясь от нежности и желанной близости, не только не получая насыщения, а с ещё большим влечением. Все видели лишь этот собственический взгляд, а Юнги понимал, что Чимин таким образом пытается разобраться с собой, что они вместе не из-за долга, который возникает, когда люди решают вступить в отношения, а потому что однажды они выбрали друг друга. Им не нужно удерживать другого, а если больно, не нужно отступать или вычеркивать. Юнги испытывал невероятное облегчение, наблюдая за тем, как Чимин возвращается к нему. И его сердце сжималось от любви, ответной страсти, и… боли. Чимин, когда смотрел так по-особенному, обещал, что больше не отпустит. Юнги всё никак не мог отделаться от чувства, что это может быть обманчивым, эфемерным и он многое бы отдал, чтобы притяжение между ними больше не исчезало. Из этого взгляда не хотелось вырываться. «Ты как будто хочешь меня подчинить… А ведь я давно уже это сделал сам, с первого дня, как увидел тебя… Наконец-то ты это понял.» Это добровольное подчинение для Юнги было ни чем иным, как стремлением к стиранию между ними навязанной иерархии. Юнги никогда не хотел быть главным в их отношениях, его таким сделал сам Чимин, что объяснялось их разницей в возрасте. Сейчас эта разница стала исчезать, не как временной разрыв, которому просто некуда деться, а как выравнивание ролей, создавая какое-то странное равновесие в их почти невозможной гармонии. Словно Чимин перестал наконец его догонять, а добрался до вершины и сел рядом. И теперь уже никто не будет подчиняться: сегодня ведёт тот, у кого больше сил, кто видит яснее и дальше, потому что они доверяют друг другу. Как в танце, когда шаги одного подстраиваются под шаги другого. И как в жизни — ждать того, кто отстаёт, а если один ушёл вперед, то это не бегство. Для Юнги быть вместе — это выравнивать скорости. И он чувствовал, что Чимин не пытается его обогнать или захватить, он делает это, чтобы согреть, как когда-то согревала его мать, не забыв слов о ежедневных 72-х объятиях, которые делают счастливыми. Поэтому обнимал не резко и быстро, а долго и крепко, пытаясь снять видимое напряжение и показать, что можно быть слабым. Раны затягивались и Чимин учился быть опорой для них. Он уже понял, что ему не нужно удерживать Юнги, что тот остается с ним, более того, он никуда не уходил. И ему, Чимину, нужно ещё немного времени, чтобы разобраться со своим страхом, не перекладывая его на Юнги. Когда в последний вечер, перед возвращением в Корею, они вышли в лесок, в котором находился их кемпинг, чтобы немного пройтись, Чимин остановил его, повернул к себе и тихо сказал: — Тебе не нужно было быть сильным. Не против меня. — Тогда я сломался бы в первый день. Ты проверял меня на прочность, я держался. — Мы сейчас поедем в тур и я очень хочу, что бы мы позволили себе быть усталыми, совершали ошибки, не справлялись с нагрузками, говорили об этом свободно и прямо, мне кажется только так мы выдержим. Хотя бы друг перед другом не защищаться, а просто быть рядом, как умели это делать раньше. Юнги посмотрел по сторонам и в метрах ста от них увидел скамейку. — Пойдем, сядем? — Я сейчас! Чимин сорвался с места и побежал в сторону их кемпинг кара, а Юнги аж подпрыгнул от страха, увидев как вслед за ним, почти сразу, побежал мужчина, выскочив из-за дерева. — Чимин, я иду к тебе. Юнги побежал следом, сказав это нарочно громко, чтобы мужчина его услышал. Тот резко остановился и засмеялся: — Юнги, прости, я напугал тебя. — Уф, это вы! У меня чуть сердце из груди не выскочило. — Прости, но я не хотел, чтобы вы ночью сидели в лесу одни. — Мы не одни, а вдвоём, нам нужно обсудить кое-что, а вы идите отдыхать. Если что-то нам реально будет угрожать, мы такой шум поднимем, что вся Финляндия сбежится. — Не думай, что я за вами подсматривал или подслушивал. — Я верю. Идите отдыхайте, все будет хорошо. Охранник ушел, а Чимин вернулся через минуту, неся в руках свёрнутый плед. Они нашли его, когда закидывали багаж на верхние полки, чтобы освободить место в салоне не очень просторного кемпинг кара. Спать под ним никто не захотел, несмотря на то, что ночи были холодными, а он был очень тёплым, из настоящей овечьей шерсти и поэтому чуть-чуть колючий. — Ты меня звал? — Да, но уже не надо. — А кто это с тобой был? — Твой охранник, собрался нас охранять. Я его не сразу узнал, когда он вдруг выскочил из темноты и помчался за тобой. — Жуть какая. Я бы в штаны наложил. — Хахаха, меня миновало. — Я даже его не заметил. Бегает как ниндзя — не слышно, не видно. Пацаны уже все спят. Ты как? Не хочешь пойти лечь? — В самолете высплюсь. Пойдем, закутаемся и поговорим. Они разложили плед на скамейке, сели на него и укрылись широкими краями, накинув на головы, как большой капюшон. — Хорошо, что он не белый. Кто-нибудь выйдет ночью в туалет и подумает что это привидение. — Чимин поднял руки и тихо завыл, изображая призрака. — Ага, сидит и беседует с кем-то по-корейски посреди финских лесов. — Хихи. — Тебе тепло? — Да. Справа от меня такая печка. — Чимин потёрся носом о плечо Юнги. — А у меня слева. Они хотели было поцеловаться, но подумав, что под каким-нибудь кустом сидит другой охранник, передумали. — Даже здесь нам не дают побыть одним. Чимин… — М?.. — Расскажи мне, что случилось тогда? Давай уже обсудим это и поедем в тур с чистыми мыслями. — Ревность. Настоящая болючая ревность, которую я раньше никогда не испытывал. Чимин ответил так быстро, что аж сам удивился. Оказывается слова давно просились наружу, хотелось выговориться. Юнги молчал, решив, что лучше обойдётся без наводящих вопросов, пусть говорит как чувствует. А Чимин немного подумал, освежая в памяти те дни, и продолжил: — Она росла во мне потихоньку, я ругал себя, уговаривал, что ты не можешь со мной так поступить. Пока он был айдолом, я видел его, оказывается, несколько раз на всяких наградах и больших шоу, но знаешь… так, попал в поле зрения, мелькнув в толпе, и тут же его забываешь. А потом он пришёл и оказался гораздо красивее и харизматичнее, чем я его себе представлял. Он не шёл из моей головы, потому что как будто прирос к тебе. И потом… Чимин поморщился. — И потом, он вышел из нашей комнаты, где ты был один. Я думал, что на меня девятиэтажный дом лёг и я до вечера не доживу. Я страшно в тебе разочаровался. Ты был для меня примером, идеалом, я доверял тебе. И то, что ты мог сделать такое… Как же было противно. Потом, когда я стал немножко соображать, я ещё и обиделся. На то, что я ничего не стою и меня можно легко заменить. Я же твой Чимин! Нельзя меня заменять! И даже хуже — ты не ушёл к нему, а был с ним и со мной одновременно. Ну, я так думал тогда. И где во всём этом любовь? Где то, что ты мне давал чувствовать? Всё было враньём? Мою гордость растоптали. Я знаешь почему тогда напился? Я представил… Хм… Не знаю как объяснить. Чимин поморщился и потёр руки, которые стали замерзать. Юнги взял их в свои ладони и положил себе на живот. Чимин продолжил: — Секс с тобой был для меня как дышать. Как воду пить, под солнцем греться. Это было так чисто, естественно, красиво. А когда он вышел из комнаты, да ещё и голым, как на балкон покурить, меня будто в яму с нечистотами сбросили. И секс стал отвратительной, мерзкой штукой. Я думал, что больше никогда ни с кем не смогу им заниматься. Я не мог даже в твою сторону смотреть. Мне было безумно жаль, что между нами всё так быстро закончилось. И ещё хуже было от мысли, что ты ничем не отличаешься от… Снова задумался, как бы подбирая слова. — У нас за городом был подпольный закрытый клуб, туда допускались только свои, но мы, подростки, даже мы знали, что там творится какая-то хрень. Когда все со всеми по кругу имеют друг друга во все дыры. А я, наивный дурачок, витал в облаках, мечтая, что мне встретится настоящая любовь. Но после того утра я думал, что нет чистоты, есть грязь и потрахушки ради потрахушек. Вроде понимаю, что ты не такой, а с другой стороны — я же сам всё видел… Вот как-то так… если кратко. Он посмотрел на Юнги и грустно улыбнулся: — Ну, как всё? Всё, да не всё. Но тогда мне и этого хватило выше крыши. — А что случилось потом? Почему ты изменил своё решение и вернулся ко мне? Чимин тяжело вздохнул. — Помнишь ты уехал на всю ночь? К Суран в студию. — Хотелось бы забыть… — Да, по-дурацки всё тогда вышло. Мы не над тобой смеялись и не веселились от нечего делать. До того, как ты пришёл и до того, как я обжёг колено, мы с Хосок-хёном часа три разговаривали. Говорил в основном он, я слушал. Он как будто снимал шоры с моих глаз, одну за другой. Говорил о том, как он видит нас со стороны. И ему удалось вытащить меня из этой выгребной ямы. Я уже тогда готов был пойти к тебе и умолять простить меня. А тут это колено, потом ты сразу куда-то ушёл. Я ждал утра и не знал как к тебе подступиться — и времени на это не было из-за съёмок, и ты сутки не спал, и страх, что ты меня оттолкнешь. А ты ещё и в больницу попал. Он помолчал, вспоминая, потом снова заговорил. — Ночью, пока ты с Суран занимался своим микстейпом, я остался один, даже к парням на ужин не вышел. Сходил в душ и вернулся в комнату, которая показалась мне такой пустой. Никто меня не ждал, не говорил мне «беги быстрей сюда» и не распахивал своих объятий. Я стоял у твоей кровати и понимал, как это неправильно. Ты должен был быть там. И дело не в том, что тебя не было из-за работы, а тебя в принципе не было, и могло больше уже не быть. Хотелось выть. — Я сейчас здесь, с тобой. Чимин положил голову на плечо Юнги. — В ту ночь как-то всё изменилось. — Почему? — В голове вертелись вопросы Хосока, они стучали как молоточек по темечку. Мне на них даже отвечать было не нужно, потому что за каждым стоял только один ответ: или мы вместе или нет. Я вдруг понял, как по тебе всё это время скучал. По мелочам, которые мог раньше не замечать, но которые, оказывается, были так важны. Чимин улыбнулся, но при этом поёжился: — Я даже расплакался, когда увидел, что ты за всё это время ни разу не открывал бальзам, чтобы согреть плечо. Ты забывал им пользоваться, а я об этом больше не думал. Открыл коробку, а верхний слой высох. Вроде бы чушь, да? Мелочь, а прям кричит о том, что мы врозь. Я соскучился по твоей заботе и по заботе о тебе. Дело ведь не в том, что я или ты не способны сделать что-то сами. Ну знаешь, как дверь открыть. Девушки же сами открывают себе двери, когда они одни. Но если они со своими молодыми людьми, это делают за них. Понимашь? Пальто подают. Это же не про помощь… Так дают понять, что ты особенный для кого-то человек. Сегодня ты вытер мои плечи после душа. Завтра пододвинул тарелку, повернув ко мне стороной, где лежат самые вкусные кусочки мяса. В третий день напомнил, что нужно надеть перчатки, потому что на улице стало холодно. Вот этого мне не хватало… Тебя и твоего заботливого присутствия. На которое хотелось ответить в десять, сто раз больше. У тебя тоже так было? Юнги даже чуть опешил, не ожидая, что Чимин так быстро переключится на него. — … хуже. Я не думал о таких мелочах. Не пойми неправильно, я не хочу сказать, что это незначительные вещи, я просто употребил то слово, которые ты сказал. Я понимаю, что ты имеешь в виду — не мелочи, а разрозненные моменты, наши действия, ну… милая и нужная рутинная повседневность. Так? — Да. — Меня другое мучило — я тебя потерял. Всего, целиком. Не просто тебя, а всё, что связано с тобой. Из-за какой-то глупой ошибки, дурацкого стечения обстоятельств и казалось, что уже вообще ничего не вернуть. Потому что последнее слово в этой истории было за тобой. Когда привыкаешь влиять на ситуацию, держать всё под контролем и вдруг… Бессилие, от меня больше ничего не зависело. Не мог же я залезть к тебе в голову и поменять решение. Это убивало. Каждый день видеть тебя, но не подойти, не заговорить, да вообще ничего нельзя, как, как быть с этим? И уйти никуда нельзя, мы же работаем вместе. Ты ощущал моё отсутствие. А я ощущал твою полную потерю. Что, в приниципе, одно и тоже. Юнги вздохнул и посмотрел на Чимина: — Разница была лишь в том, что ты — отталкивал. А меня — отталкивали. Чимин прижался и, высвободив одну руку из ладоней Юнги, погладил их. — Ты пережил измену. Её не было, но ты пережил её по-настоящему. Это очень больно, наверное… Я не испытывал этого чувства. А ты теперь — да. А я пережил расставание с тобой. Я в него поверил. Юнги положил свою ладонь поверх Чиминовых пальчиков, которые снова стали мерзнуть. Затем продолжил: — А как было не поверить, если мы стали чужими? Это было так… не похоже на нас. — Юнги, у меня и в мыслях не было уходить… — То, что ты мне показывал, кричало об обратном. — Нет, я не знал как себя вести, я действительно пережил то, о чем ты сказал. Сначала я тебя всего перечеркнул, отменил, забанил. А потом так скучал, что аж больно было. Болело везде. В то утро, ну… когда он выходил из комнаты, я испугался, что больше никогда не прикоснусь к тебе. Что он забрал тебя у меня, но как-то легко, буднично — сегодня ты, завтра другой. Я не допускал мысли, что у вас это было серьёзно. И пока тебя не было рядом, как сейчас, я был таким слабым… Беспомощным. — Вовсе нет, ты был очень сильным и убедительным, и это было направлено на меня. — Мне только на это и хватало сил. — Мы с тобой даже поругаться нормально не можем. — С тобой невозможно ругаться. — Есть ещё одна мысль, которая ест меня изнутри. — Ты о чём? — Я много думал об этом, когда был дома, в Тэгу. Мы прошли проверку на прочность и меня беспокоит то, что провалили её с треском. — Что ты имеешь ввиду? — Я постарюсь объяснить, главное, не сочти это за желание приуменьшить, то, что было. Но проблемы ведь, по сути, не было. — В смысле? — Не спеши, я ищу слова, поэтому просто послушай. Я попытаюсь быть понятным. Чимин кивнул и показал всем видом, что готов выслушать. — Проблемы не было, была катастрофическая ошибка, из-за которой мы с тобой оба были так измучены и сейчас собираем себя по кусочкам. Меня беспокоит другое. Мы много говорили с тобой о нашей идентичности, о том как нам с ней жить. И однажды нас могут достать настоящие проблемы. Юнги вызволил руки из-под пледа и нарисовал в воздухе круг. Потом снова спрятал их и закрыл плед плотнее. — Не внутренние, как сейчас, не из-за нашей ошибки, а извне. Я не буду сейчас перечислять, что мне приходило в голову, это может быть что угодно, но независящее от нас. Вспомни любой страх, который у тебя возникал, когда ты боялся, что нас могут разлучить. А может и такое случиться, о чём ни ты, ни я даже не подозреваем. И вот тогда, сможем ли мы это пережить? Это сплотит нас или разведет уже окончательно? Пойми меня правильно, то, что случилось, это не ерунда, но случайность, вызвавшая сложности. И мы оба упали. Ладно бы вместе, так нет, врозь. А настоящая проблема может стать проверкой насколько мы с тобой пара. — Типа, кто то раздует скандал и нас выгонят из агентства? — Да, любая типа этой или другая. — Ты видишь какой-то выход? — Я думал, что мы его поищем вместе. Позже, когда у нас будет на это время. Но сейчас я хотел бы сказать тебе, чтобы ты не бил наотмашь. Стукни по столу, потряси меня за плечи, но говори. Разговаривай. Выслушай меня и скажи о своём. Это то, что, по-моему, лежит на поверхности. Возможно, мы придумаем что-нибудь ещё. Я больше не хочу того холода как в 12-м году и этой лютой безысходности, как недавно. Мы должны быть сильными, но как ты сам сказал, не против тебя, не против меня, не против нас. Понимаешь? — Да. — Прошептал Чимин и спрятал лицо, низко наклонив голову. — Чимин, я редко это говорю тебе. Но я люблю тебя. И ты это прекрасно знаешь. — Я знаю. — И в следующий раз, если сможешь, я повторяю, если сможешь, не отталкивай сразу. Сначала поговори. — Хорошо. Но в тот момент я даже представить себе не мог, что мы сможем поговорить. Не потому что сложно, а потому что было уже неважно. — В том то и дело, что молчание и стало нашим окончательным решением, мы молча согласились, что может быть только так. Тебе слова были уже не нужны, а у меня их не осталось, я не находил ни одного, чтобы вернуть тебя. Но нашёл бы, если бы ты дал мне возможность их сказать. — В какой-то момент мне показалось, что если я заговорю, то это добавит боли, я не хотел ничего знать о том, что произошло. Любое объяснение было бы уже лишним. — Я думал об этом. Но и тогда, и сейчас я уверен, что из-за того, что мы ни разу не поговорили, каждый остался наедине с собой, вместо слов получили недосказанность и предположения, которые сводятся к нашим страхам, а не к реально случившемуся. — Ты думаешь, что мы были способны тогда обсуждать что-то, как сейчас? — Обсуждать нет, но хотя бы выплеснуть эмоции, прокричаться, это бы вернуло нас к нам, а не к тем образам, что были у тебя в голове. — Не понимаю. — Ты бы увидел меня, а не выгребную яму, подпольный клуб, легкие связи, в которых нет ничего серьёзного. Так, перепихнулись, покурили на балконе и вернулись домой… Из всего этого появляются выводы, после которых действительно уже не то что говорить, а на одной территории находиться не хочется. Поэтому ты меня стёр, отменил — из-за образов в твоей голове. — Если бы в тот момент я смог с тобой заговорить, каждое слово было бы как нож. Не думаю, что это хоть что-нибудь спасло. — Да! Согласен, но разговор нужен не для того, чтобы спасти. А чтобы каждый из нас хотя бы понимал, почему мы больше не вместе. — Для меня это было очевидным. — Для меня — нет. Потому что я знал, что ты ошибся. — Я этого не знал. — И это меня убивало больше всего, потому что я видел, как тебе было больно в первый день. Не могу забыть, как ты пришёл на кухню и рассказывал Тэхёну, каково это, когда тебе изменяют. Ты не походил на самого себя. А я понятия не имел, как эту боль унять. А потом, когда до меня дошло, что ты уже принял решение за нас двоих, стало вообще невыносимо. — Что я тогда мог сделать, по-твоему? — Не принимать решения за нас двоих и не уходить в молчание. Сказать мне, проговорить словами то, что ты решил для себя. Но не за меня. Даже если бы я сто раз был с тобой не согласен, но так хотя бы ты не лишил меня права озвучить моё решение. Одно дело — выбить для нас комнату, никто не пострадал, оба в выигрыше. Другое дело разрыв отношений, пусть сто раз оправданный, допустим, что я действительно изменил и ты хочешь от меня избавиться. Чувствуешь разницу? — Конечно. — Ты обратил внимание, сколько раз мы произнесли сегодня слова «если бы»? Вот, чтобы их не оставалось и мы всё прояснили, нужен разговор. — А что изменилось бы, если бы я не молча ушёл, а сказал бы тебе: «Я ухожу, потому что никогда не смогу простить того, что ты сделал»? Чимин улыбнулся: — Бы, бы, бы… — Вот видишь, сплошные «бы». Если бы ты этого не сказал, а ушёл молча, это было бы, бы-бы, — оба засмеялись, но очень сдержанно, разговор не давал расслабиться, — как оставить предложение без точки. Не многоточия, которое обещает не конец, а развитие, а точки, без которой внутри каждого из нас осталось невысказанное. Отношения не получили завершения. Ты бы время от времени спрашивал себя «а вдруг я ошибся?», я бы продолжал надеяться «а вдруг он одумается и вернётся». Понимаешь? Ты, не поговорив со мной, ушёл не от меня, а от вопроса, на который не хотел получать ответа. Но тогда куда бы деться сомнениям, если ответы не даны, остались одни неясности? Поэтому нужно ставить точку, чтобы не оставалось ложных надежд. — И ты отпустил бы меня, зная, что я ошибся? — Чимин вдруг испугался задним числом. — Без «бы», я тебя отпустил. Если быть точнее, смирился. Ты не дал мне возможности высказать мою версию, не захотел услышать того, что я мог бы тебе сказать, потому что тебе это было неприятно, мерзко. Я стал для тебя невидимкой. Если бы ты сказал мне о своём решении вслух и… Юнги замолчал. — Говори… … и задал бы тот вопрос, с которого мы сегодня начали разговор, то… Ты помнишь вопрос и то, с какой скоростью ты на него ответил? — Ты спросил… Сейчас… Ты спросил «что тогда случилось?» — Да. И ответ пулей вылетел из тебя, потому что тебе с первых минут хотелось рассказать мне об этом. Но у меня получилось спросить об этом только сейчас, много-много дней спустя. И у меня не было ни права выбора, ни права голоса. Этот разговор, если бы он тогда состоялся, не мог нам пообещать, что мы останемся вместе, но ты бы ушёл, зная, что случилось тогда со мной. И, возможно, услышав мой ответ, тебе бы расхотелось уходить. — Я уже говорил тебе, что я не думал об этом ни минуты. — Да, ты не думал об этом, потому что решение было принято в ту секунду, когда ты развернулся и скрылся в комнате отдыха, до того, как ты это обдумал. Импульсивное, мгновенное решение, что я стёрт, отвергнут навсегда. А когда ты поговорил с Хосоком, я не имею понятия о чём, но ты сказал, что на все его вопросы был один ответ — будем мы вместе или нет, мысль об уходе впервые осознанно прозвучала в твоей голове. И ты понял, что решение было поспешным, ошибочным. Поговорив со мной, ты мог бы хотя бы не спешить. По-прежнему ошибаться, но не спешить, взвесить все «за» и «против», попробовать рассмотреть вариант, что я не виноват. А потом поставить точку, если бы она была нужна. — Тогда почему… почему ты принял меня назад? Я просто зашёл на кухню, мы ведь даже не поговорили? Я, конечно, не сразу это понял, а позже, когда ты на следующее утро уехал, оставив мне записку и попрощавшись вживую, потому что я уже не спал. — Потому что ты вёл себя так, что я сразу понял: ты не только больше никуда не уходишь, а решил остаться. Другими словами, ты понял, что ошибся и пытаешься всё исправить. — И тебе не хотелось встать в позу победителя и сказать «а вот теперь, после всего, что ты заставил меня пережить, пошёл вон отсюда»? — Нет. Потому что ты ошибся, а за ошибки не судят. И в чём заключалась моя победа? В том, что ты сам это понял? Я не победителем себя чувствовал… — А кем? — Ты же помнишь, да, что ты моя Муза? — Ну Юнги… Я хочу, чтобы ты меня отшлёпал и в угол поставил, а ты мне такие слова говоришь. — Для «отшлёпать» и «угла» ты слишком взрослый. А говорю я так, потому что едва ты вышел из кухни, я написал песню. Ну, писал я её потом целый день, но образ сложился почти сразу, его просто оставалось переложить на музыку и слова. Чем я в тот день, сидя в бане, и занимался. — Ты в ней меня в угол поставил? Юнги усмехнулся. — Когда мы приедем домой, я дам тебе её послушать. А пока, думай, что хочешь. Тем неожиданней для тебя будет её содержание. — Хорошо. Умеешь ты держать интригу. А я тоже песню написал. — Я догадался. — И она о том, что я пережил в тот день. — Тяжёлая? — Очень. Намджун сказал, что текст оставит без изменений, только доведёт до ума, чтобы можно было исполнять. В ней то, что я недосказал. Она как раз и была бы той точкой, о которой ты говорил. — Вот видишь? История должна завершаться, а не повисать в воздухе. Ты выбрал это сделать через песню, хотел сказать мне об этом со сцены… — Почему ты улыбаешься? — Я… рад, что услышу её уже после того, как мы вернулись друг к другу. А не до этого. И тому, что ты все-таки не захотел спрятаться в тишине. — Я писал тебе все эти слова, но не смог отправить. — Но желание высказаться оказалось сильней. Ты думал, что уйдешь и боль уляжется сама, а она просто затаилась и ждала. Я правда рад. — Чему? Я не понимаю, что тебя так радует? — Что ты, пусть через песню, хотел поговорить со мной. Не ушёл в глухую оборону, а ответил на мой сегодняшний вопрос «что с тобой тогда случилось». И, зная тебя, я уверен, что сойдя со сцены, ты стал бы ждать ответа. И вот тогда настал бы мой черёд рассказать тебе, что случилось со мной в тот день. — А твоя песня случайно не стала ответом на мою? — Нет. Ты в твоей песне говорил о том, что пережил в первый день, я говорил о том, что почувствовал, когда ты сделал шаг навстречу. Появилась надежда, а до этого была абсолютная безысходность. Даже не тупик, там хоть можно развернуться и выйти из него, а у меня не стало вообще дорог к тебе. Больше я тебе ничего не скажу, послушаешь, когда мы вернёмся в Корею. Я мог бы и сейчас тебе её включить, но она пока только на моём компьютере. В совершенно сыром виде. Но уже есть и музыка, и слова, и голос. — Я даже не представлял, как тебе было тяжело. В то утро, когда ты уехал в Тэгу, мне стало ещё хуже, чем было до этого. — Понимаю. До этого тебе было больно, но твоя версия правды служила оправданием твоему поведению. А когда я уехал уже в совершенно другом настроении и мы оба поняли, что возврат не только возможен, но уже случился, ты стал себя грызть изнутри. Ты переключился с себя на нас. Хотелось всё исправить, а ещё лучше, чтобы этого никогда не было. Так? — Ты понимаешь меня лучше, чем я сам себя. — Поэтому я не хочу, чтобы мы давали себе каких-то обещаний. Просто не забывай моей просьбы: говори со мной. Ты молчал потому, что я не стоил твоих слов, но сейчас оказалось, что ты говорил, и даже хотел, чтобы я услышал, со сцены. И, тем самым, оставив за мной право на ответ. Знаешь, что мне очень нравилось, когда мы были ещё в самом начале? — Что? — Не после знакомства, а после твоего признания, что ты тоже влюбился. — Скажи. — Ты приходил в студию, уставший после многочасовой тренировки, твои ступни горели огнём, глаза слипались, а ты садился рядом и просил: «поговори со мной». Теперь я тебя прошу — говори со мной. И когда хорошо, и когда плохо. Юнги посмотрел на небо: — Скоро рассвет. Пойдем поспим или сходим в душ, пока там никого нет? Чимин улыбнулся: — Вот ты хитрец, ведь знаешь мой ответ. — Я знаю. — Телефон с тобой? — Да. Зачем? — Посветить, пойду возьму полотенца и чистое бельё. — Держи. Я пойду пока душ приготовлю, надеюсь он горячий. — Там бойлер, он постоянно греется. — Дай обниму. — Не-а. Потерпи до душа. Чимин увернулся от рук Юнги и убежал. Юнги смотрел ему в след, тихо напевая: — Давай сравняем наши скорости, не слишком быстро и не слишком медленно, это довольно длинные и веселые американские горки.

***