You-know-I-know

***

Чимину исполнилось 18.

Все стали замечать, что тот просто расцветает на глазах: он стал очень мягким, нежным, в нём ярко проявились те черты, которые так потрясли Юнги год назад. Складывалось впечатление, что Чимин, сходя со сцены, снимает с себя не только костюм, но и образ хип-хоп танцора, а вместе с ним мальчиковые угловатость и резкость. Этот образ очень ему шёл, он вкладывал в каждое движение столько страсти, что зал буквально заходился криком, когда он выходил на первый план. Юнги смотрел на него во время выступлений и понимал зрителей. Это было не только красиво, но и безупречно. Не хотелось отводить взгляд. Но и этот, новый облик так ему подходил, что трудно было сказать, где он настоящий. Чимин на репетициях начал нащупывать золотую середину между тем, что ждали от него продюсеры и тем, что ему было дано природой и талантом. Всё вместе делало его уникальным танцовщиком. И даже в пении открылось новое, невероятное звучание голоса, что укладывалось на его новую внешность идеально. Учитель вокала удивлялся и говорил, что не ожидал такого тембра и что Чимину достался редчайший тип мужского голоса — контратенор. Но самым удивительным было то, что Чимин пел так чисто и легко, с такой подвижностью между грудным и головным голосом, что отличить его пение от высоких женских было практически невозможно. Тогда как обычно, если певец поёт фальцетом, то не глядя на него, слушатель чувствует, что поет мужчина. Теперь Чимину предстоит новая программа обучения: такой голос требует тончайшей обработки. И он начал осваивать микст. — А я говорил, что тебе нужно петь! — Юнги помнил те разговоры с менеджерами, когда пытался их убедить не делать из Чимина рэпера. — Вообще-то я сам об этом мечтал. Но как ты мог знать? — Чимин и правда удивлён. — Я не знал. Я слушал сердцем… — Не очень убедительно, хотя ты оказался прав. — Спасибо. Когда человек вызывает у тебя интерес, ты подмечаешь то, что не видно другим. — Это правда. Но ты, кстати, говорил, что я выйду с тобой на сцену и буду исполнять рэп. Я не забыл. Ты хотел этого. — Да, но я говорил об единичном случае, и всё ещё этого хочу. Твой уникальный голос не может этому помешать. Рэп же не пение, любой голос подходит для речетатива. Так что, да, мы выйдем и исполним. Правда, я еще не написал этот трек для нас. Но он обязательно будет, обещаю. — Я слабо вижу себя в этой роли. — Положись на меня. — Ой, а это с удовольствием. — Чимин! Я не в буквальном смысле! Слезь! — Не-а. — Он ухватился руками за шею и удобно улегся вдоль тела Юнги. — Невозможный. — За это ты меня и любишь. — Не только за это. — Расскажи! — Давай в другой раз… Слезь, ради всего святого… Юнги попытался выскользнуть из-под Чимина, но тот сам уже понял, что переборщил. У обоих бешенно забилось сердце, дыхание начало сбиваться и он почувствовал приятное пульсирующее напряжение внизу живота. Первым порывом было остаться и посмотреть что будет дальше. Но уже через секунду, заметив, что Юнги просто замер и закрыл глаза, сообразил, что ему лучше уйти. Не таким он представлял себе их первый раз. Поэтому аккуратно поднялся, и, не оглядываясь, пошел к выходу. А Юнги, расправив майку, отвернулся к компьютеру. Тела гудели, как натянутые струны: желание было слишком сильным, напряжение от приятного перешло в болезненное. Естественно, это случалось и раньше, иногда достаточно было просто подумать друг о друге, чтобы тело начало отзываться, даже если они не были в этот момент рядом. Но выход пока только один — уединение и снятие состояния возбуждения доступным способом. Чимин влетел в душ и встал под холодную воду. Успокоившись, намылился с ног до головы, потом долго обливался горячей водой, пытаясь не сожрать сам себя: «Блин, ну сказали же мне ясно, что «нет». А если бы он на моё «нет» хер положил?» — Рука потянулась за мылом и он снова намылился. — «ПакЧимин, будь повнимательней, можно было не доводить до этого…» В комнату кто-то зашёл и он услышал голос Хосока: — Чимина, ты как обычно на два часа или скоро выходишь? — Выхожу. Чимин закрыл воду, посмотрел на себя в зеркало, поискал одежду и понял, что заскочил в душ без полотенца и смены белья. — Хосок хён, ты здесь? — Да. — Я полотенце забыл… — Держи. — Спасибо… Вышел замотанный в мокрое плотенце по самые подмышки, взял сменную одежду и снова скрылся в душе. Почему-то впервые ему стало неудобно переодеваться рядом с кем-то из мемберов. В гримёрке об этом думать некогда, а здесь… Встретились они за ужином, оба расслабленные и притихшие. — Ты… — Что? Ты хочешь поговорить об этом здесь? Встретились глазами, скорчив рожицы, пытаясь сдержать непрошенный смех. — Я вообще-то не об этом. — Чимин смутился. — А я — да! — Усмехнулся Юнги. — Ну не сейчас же? — А почему нет? — Ну, Шуга… Хён… И вообще, блин, когда ты, наконец, «демобилизуешься из армии»? — Ого, ты вспомнил. Ты знаешь. — Забудешь тут, если перед глазами постоянно маячит напоминание. Я знаю… — Угу, и у кого-то постоянно срывает клапан… — Да я ж ничего не сделал! Ты сам сказал положить… — А с каких это пор ты стал таким послушным? Мне не то что два раза не пришлось повторять, ты и первый не дал договорить. — Хи-хи… — Очень смешно. Ешь, давай, а то салат нагреется и будет невкусным. — Да, мам. Юнги закатил глаза и покачал головой. Хосок, выслушав этот странный, для постороннего уха бессвязный диалог, заливисто расхохотался: — Иногда эти двое вроде бы говорят по-корейски, но такое впечатление, что я не понимаю их язык. — Да чего тут непонятного, всё ясно как белый день. — Чонгук оглядел всех взглядом победоносца. — Дитя моё, ты ли это? Опусти глаза и не лезь в разговор взрослых. — Джин попытался увести тему. — Да пусть лезет, всё равно в его словах нет ни буквы правды. — Юнги потянулся за новым кусочком мяса. — Вот именно. — Чимин протянул ему всю тарелку. — Что-то мне подсказывает, что мы все думаем о разном. — Тэхён, как всегда, немногословен, но смотрит в корень. — Угу, — Чимин поставил тарелку на место, убедившись, что у Юнги достаточно еды. — Каждый думает в меру… — Чимини, тебе не трудно передать мне воо-он то кимчи, пожалуйста-спасибо. — Юнги посмотрел на него выразительным взглядом, умоляя замолчать. Они переглянулись и засмеялись. И в этом смехе было всё: и неловкость, и понимание, и обещание того, что они выдержат, и всё-всё ещё будет. *** Да, Чимин изменился. Вне сцены его страстность менялась на невозмутимость, которая больше походила на кротость, но не слабость. Это делало его чрезвычайно привлекательным. Он как будто уходил в себя, становясь от этого загадочным. Хотелось на него смотреть и разгадывать, что он там прячет. И то, что Юнги заметил ещё год назад, сейчас бросалось в глаза всем: за этой ангельской внешностью пряталась демоническая сила, сопротивляться которой было невозможно. Эта притягательность предназначалась одному, а рикошетом отлетала на всех окружающих. Мемберы даже иногда просили в шутку: «Чимин-а, сбавь обороты, ты сейчас нам дом спалишь.» — Так это ж вы полыхаете, не я. Хосок поддразнивал Юнги: «Теперь я понимаю, почему ты не стал жить с ним в одной комнате, он же как ящик с динамитом — не знаешь, когда рванёт.» Юнги щурил глаза, ухмылялся, но не отвечал. Чимин пожимал плечами: «Я тут ни при чём, все претензии к моим родителям, это они постарались сделать меня таким.» Стафф, и мужчины, и женщины, все поголовно были влюблёны в Чимина, и только постоянное присутствие «босса мафии» в лице Юнги заставляло их не смотреть в его сторону. Юнги не раз сдерживал смех, когда видел, как кто-то старательно прячет глаза, мельком скользнув по Чимину. И если бы он не знал его достаточно хорошо, то наверняка заболел бы от ревности. В присутствии Юнги походка этого ангела становилась легче, движения томными и соблазнительными, тембр голоса повышался, взгляд манил. Даже смех звучал по-другому. Когда он подходил сзади и обнимал, Юнги не чувствовал его веса, создавалось впечатление, что его окружил рой бабочек — такими лёгкими были касания и движение воздуха вокруг него. От Чимина всегда пахло свежестью и чистотой, даже после долгой тренировки — такая особенность организма. Юнги иногда скучал по тому запаху черной смородины, который теперь навсегда стал ассоцироваться с Чимином. К внешней привлекательности добавились ещё большая отзывчивость, предупредительность и такая привязанность, что Юнги чувствовал себя центром Чиминовой вселенной. И, казалось бы, это Чимин стал хрупким и нуждается в защите, но своим поведением тот показывал обратное — Юнги под его опекой и он даже пылинке не даст на него упасть. В этом шумном и подвижном пацане вдруг откуда-то взялась феминная сексуальность, и Юнги приходилось с трудом сдерживать себя, чтобы не выглядеть голодным волком, который вышел на охоту и увидел прекрасную лань. И чем сильнее их тянуло друг к другу, с новой необъяснимой силой, тем упорнее он скрывал то, что чувствует. Он однажды уже выдал себя и, учась на собственных ошибках, тренировался в нейтральном и бесстрастном виде, иногда превосходя самого себя. Чимин, напротив, кокетничал постоянно, и не только с ним, но и на сцене. Это было его сущностью и частью роли, которое агентство придумало для каждого из них. Мистер очарования в лице Чимина отвечал за шарм группы. Справлялся он с этой ролью безукоризненно. Ему и делать особо ничего не приходилось, он мог просто сидеть за столом, раздавать автографы и все объективы уже были направлены на него. Юнги тоже не был обделён вниманием зрителей. Он получал его даже больше, чем в начале мог предполагать. Стал замечать, что несколько фанаток могли провести всю встречу, фиксируясь только на нём. И если репортеры своё рабочее время делили на всех мемберов поровну, то поклонники, не сдерживаясь, показывали свою симпатию выброчно. Он даже некоторых уже запомнил в лицо, у них появился постоянный зритель. На одной из встреч Юнги дали понять, что он разбивает сердца и на него собираются за это подать в суд. Заезженная, избитая фраза, многие фанаты говорили её своим кумирам напрямую или через социальные сети, вот и до них добрались. Он смеялся, немного смущаясь, но знал, что так будет и был к этому готов. Самым тяжёлым было, как ни странно, не смотреть в камеры фанаток, которые неустанно за ним следили. Это отвлекало, но было приятно. И полезно, так как потом они смотрели эти записи, видели себя со стороны и учились как себя держать. Эдакая работа над ошибками. На сцене они были раскрепощенными, отлично подготовлеными и от этого уверенными в себе. А стоя или сидя перед фанатами, поначалу чувствовали зажатость и скованность. Каждый раз, выходя лицом к лицу к своим зрителям, старались это побороть. И только Чимин, казалось, получал от направленных на него камер удовольствие и не пропускал ни одной, рассылая сердечки, поднимая ладошки в знак приветствия, строя глазки. Юнги улыбался и думал: «Какие же мы с тобой разные». Тэхён, который изначально был визуалом группы, тоже пользовался повышенным вниманием. Но постепенно вся вокальная линия присоединилась к нему, даже ещё не совсем оперившийся Чонгук. Тэхён тогда, казалось, вздохнул с облегчением. Ему было важно, чтобы каждый из семерки был одинаково любим, с чем Юнги был полностью согласен. Никому не нужно было соперничество, они и не были соперниками. Каждый на своём месте, но часть целого. Этому они тоже учились. Зависти не было места в их группе, а вот успеху каждого из них они радовались, как своему, делая его общим. Они знали, что если сегодня ты получишь больше внимания, чем кто-то другой, это не отдалит тебя от остальных, а сблизит. Это делало их семьёй. И если физически они уставали, то вот такая эмоциональная связь грела и придавала сил. *** Однажды, во время съёмок на одном из популярных каналов страны, они должны были отвечать на вопросы фанатов. Их поместили в комнату, полностью обклеенную сотнями стикеров с вопросами. Нужно было выбрать понравившийся и ответить на него перед камерой. Юнги буквально прилип к этим бумажкам, так было интересно узнать о чём пишут фанаты. День прошёл хорошо, так как на таких съёмках они даже немного отдыхали. С одной стороны создается контент, с другой время проходит без физических нагрузок, в нешумном помещении, что им всем было необходимо. Уже несколько месяцев они работали без выходных, с утра до вечера, с коротким сном, тело и мозг просили передышки. Как раз сегодня был такой из дней. Но вечером он заметил, что Чимин притих. Обычно он много двигается, смеётся, всегда найдёт что и кому сказать. А сейчас, за ужином, почти ничего не ел, в разговорах не участвовал, на Юнги не смотрел, не дразнил. А после ужина ни разу не зашел в студию, что вообще было впервые. Юнги насторожился. Понимая что не сделал ничего такого, чтобы вызвать обиду Чимина, сразу кинулся в крайность, в самую больную: вдруг внимание фанаток вскружило ему голову и он его разлюбил. Он что-то пропустил и заметил только сегодня? Отгоняя от себя эти мысли, решительно пошел на поиски Чимина. Эту идею нужно было немедленно развеять. Чимин нашелся быстро, он сидел на кухне рядом с Джином и, казалось, что наблюдал за игрой, но на самом деле смотрел в одну точку и рядом с веселым Джином выглядел очень грустным. — Чимин, ты занят? — Нет. — Можешь прийти? — Да. Но продолжал сидеть и явно никуда приходить не собирался. Юнги подождал, потом вернулся в студию один. Чимин пришел чуть позже, был чернее тучи и на разговор шел неохотно. «Вот это да… Где мой солнечный зайчик, который сначала оповестит всех топотом, что он бежит в студию и лишь потом появится сам?» — Я что-то сделал не так? — Ты ничего не сделал. — А то, что я не сделал, ты из-за этого такой грустный? — Я не грустный. — Что-то произошло сегодня на съёмках? На глазах Чимина выступили слёзы. Значит Юнги нащупал хотя бы место и время. Прокрутил в памяти весь день, но зацепиться не за что. Они были всемером, ревновать не к кому. Юнги за этим следит и ведёт себя паинькой. Да и не нужен ему никто. — Что произошло, помоги мне понять… — Ты не поймёшь. — Попробуй объяснить. Юнги наклоняется к нему и это вызывает потоки слёз, которые разрывают ему сердце. Хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы их остановить. — Почему ты плачешь? — Я не знаю. Вздыхает, вытирает слёзы, вид такой, будто у него горе, и в этом горе виноват Юнги. — Если ты не объяснишь, я сам не догадаюсь. — Я не знаю что сказать. Вернее… Чимин отстранился и поёжился как от холода. Юнги дал ему свою ветровку и тот немедленно в неё закутался, оставив видимыми только макушку и глаза. Всё остальное спрятал, время от времени высовывая оттуда пальчик и вытирая им слезы. Их было так много, что соль начала разъедать глаза и он стал морщиться. Юнги протянул салфетку, которую тот охотно принял, промокнул слёзы, вытер нос, отрывисто вздохнул и проговорил: — Если я скажу, ты подумаешь, что я дурью мучаюсь… — Из-за «дурью мучаюсь» так не плачут. Почему-то эта фраза высушила слёзы. — Ты меня любишь? — Прозвучало как выстрел, а заплаканные глаза смотрят со страхом. Юнги аж поджался весь, потому что у него на языке крутится то же самое: — Да. Я дал понять, что нет? Чимин молчит. — Что изменилось сегодня, что ты засомневался? — Мне было мало тебя… Юнги даже не знает что на это сказать. Они целый день провели вместе, без фанатов, только съёмочная группа, из-за которой таких ситуаций никогда не возникало. — Я весь день был рядом с тобой… — Мне мало. Оба молчат. — Я же говорил, что ты не поймёшь. Юнги обжигается о собственную мысль: «Если он имеет в виду секс, то наши дела совсем плохи. Спросить или не надо?» — И ты весь вечер меня избегаешь, потому что тебе меня мало? — Я не знаю. — Я могу что-то сделать? — Обними меня… Чимин выскальзывает из ветровки и тянется к Юнги, при этом выглядит немного лучше. Какие-то эмоциональные качели… Он его обнял, а тот замер в тёплых объятиях, как маленький мышонок, даже дыхания не было слышно. — Чимин… — Я не хочу разговаривать… — Ничего не поменялось со вчерашнего дня. Слышишь? Утвердительно машет головой и обхватывает Юнги за талию. — И если что-то не так, просто прийди и скажи. Не нужно носить в себе. Я не буду отнекиваться как тогда. Прижался ещё теснее и видно, что начал успокаиваться. Юнги замолчал, наблюдая. В какой-то момент Чимин зашевелился и быстро поцеловал его в щёку, а после скользнул по губам. Если бы это был фильм, то в следующем кадре нам бы показали больничную палату и на мониторе Юнги кривая сердечная линия стала бы прямой. Но Чимин благоразумный мальчик — он отстранился и сердце бешенно заколотилось, запуская застывшие легкие. Чимин встал и почему-то шёпотом сказал: — Пойдем спать? Что-то я очень-очень устал… — Маленький, я сегодня вряд ли лягу. Хочешь остаться тут? Я поработаю, а ты поспишь. — Да. Пойду принесу одеяло. От одной только мысли, что он сейчас уйдет в комнату, а Юнги там не будет, стало не по себе. Принёс две подушки, кинул их на диван, обернул вокруг себя одеяло, став похожим на гусеничку, улёгся поудобнее и посмотрел на Юнги: — Я тоже… — конец фразы «тебя люблю» произнёс одними губами. — Я знаю. Спи, чудо. Юнги смотрел на эти приготовления ко сну и не мог сдержать улыбки. На главный вопрос они оба получили ответ и успокоенный Чимин уснул быстро и крепко. А Юнги, глядя на его опухшее лицо, вдруг подумал о том, что они были на записи и он сможет потом посмотреть, где у Чимина изменилось настроение. Острожно прикоснулся к своим губам, как будто там были ожоги… Первый поцелуй, сделанный украдкой, быстрый и мимолетный, но такой желанный. Повернулся к компьютеру, надел наушники и заставил себя погрузиться в работу. Потом прервался, взял пустое кресло, поставил так, чтобы свет не падал на глаза Чимина и снова вернулся к своим экранам. Они готовят новый диск и он должен выполнить свою часть. Завтра студия будет в распоряжении Хосока. За час до подъёма Юнги лег рядом с Чимином. Тот выпутался за ночь из своего кокона, раскидался по дивану, как ребенок и, почувствовав тепло, сразу обвил его руками и ногами, будто только этого и ждал. «Горе моё луковое, что ж с тобой такое?» Разбудил их менеджер, который ходил по коридору и громко сообщал, что уже утро и пора вставать. Юнги с трудом разлепил глаза, посмотрел на спящего рядом, не удержался, прижался губами к его макушке и быстро побежал в душ. Может быть хоть там он чуть-чуть взбодрится. Чимин пришёл в его комнату минут через десять. Сначала молчал, а потом, когда Джин оделся и вышел, произнёс, не вынимая зубную щетку изо рта, отчего прошепелявил половину звуков: — Не обишайша на вшерашнее. Мне шефодня уше полушше. — Я не обижаюсь. Юнги в кабинке и Чимин его не видит, но он всё равно сдерживает улыбку: «Уфф, немного потеплел, это радует.» Но когда они сели завтракать, опять с тревогой увидел, что тот ничего не ест. На вид и так уже стал прозрачным и очень хрупким. Дни завертелись, в их отношениях чувствовалось небольшое напряжение, что можно было списать на усталость, но в общем всё было хорошо, они снова не отходили друг от друга. Прикосновения стали более осторожными, они как будто боялись разбудить то, что так тщательно усыпляли. Даже Чимин, который раньше кокетничал как дышал, стал более сдержанным, понимая, что если даст себе чуть больше воли, то не сможет сдержаться. Юношеская пора с детской влюбленностью прошли, он больше не довольствовался суррогатными чувствами, ему требовалась настоящая физическая близость и он наконец понял, почему Юнги был так осторожен. Со стороны могло показаться, что между ними наступило небольшое охлаждение, но на самом деле это было вынужденное, осознанное воздержание, к которому они пришли каждый в свое время. И чем больше они сдерживали физическое влечение, тем ближе становились эмоционально, что и создавало обманчивое впечатление их перехода от любовной связи к дружеской. Юнги понимал это, заметив изменения в поведении Чимина, и ему стало легче — сдерживать больше никого не нужно. Но постоянные голодовки и слёзы, которые так неожиданно стали появляться всё чаще, тревожили. Прежде чем что-то предпринять, он решил дождаться видео со съёмок того дня, когда Чимин впервые впал в это состояние. Когда, наконец, оно появилось в сети, они смотрели его всемером, но только пятеро смеялись и обсуждали увиденное. Чимин, казалось, не горел желанием находиться сейчас с ними. Он пристроился под бочок Юнги и залип в телефоне, изредка поднимая глаза на экран. Юнги же, наоборот, ловит каждый момент и вдруг замечает, что улыбающийся Чимин мгновенно становится хмурым и недовольно смотрит в его сторону. Юнги при этом стоит рядом, рассматривает карточку с вопросом и обдумывает ответ. «Монтажёры что-то вырезали? Да нет, кадр даже не поменялся… Но ничего же не произошло…» Боковым зрением замечает на себе взгляд Чимина, повернулся к нему с немым вопросом, а тот, сжав губы, снова уткнулся в телефон. Ситуация «убейте меня, я ничего не понимаю». Слышит, как ему шепчут на ухо: — Не ищи… Там ничего нет, я потом тебе объясню. — Пожалуйста, а то у меня голова скоро треснет. После просмотра видео они вышли прогуляться в парк. Оба были в одинаковых куртках, капюшоны наброшены так, что не видно лиц до подбородков — это должно было сделать их неузнаваемыми. Но именно такая маскировка бросалась в глаза и привлекала к ним взгляды. К счастью, их никто не узнал и они смогли поговорить, понимая, что пока это не обсудят, оно так и будет висеть между ними. Чимин немного смущался, но все же решился заговорить: — Я в последнее время чувствую себя очень ранимым. Мне ничего не нужно, чтобы расплакаться. Слезы сами льются, и я чувствую себя несчастным. Тогда, на съемке, это пришло неожиданно. Я искал твой взгляд, а ты отворачивался, смотрел на карточки. И всё. Меня разъебало от вида твоей спины, казалось, что ты отдаляешься. Потом ты ко мне подходил, заговаривал, а я уже пропал. Может я устал? — У тебя было такое раньше? — Слёзы? Бывало от эмоций. Кино, книги, музыка… А вот так, с тобой, впервые… — Чимин, я тебе не отец и не могу указывать что делать, но я тревожусь из-за того, что ты не ешь. Ты сильно похудел. Сходи к врачу, сдай кровь, может у тебя от перегрузок такое настроение? Витамины нужно попить, побольше спать? М? — Я схожу… — Да, и не тяни с этим. После визита к врачу выяснилось, что перепады настроения вызваны крайним истощением, как физическим, так и эмоциональным. Слишком многое навалилось на их неокрепшие организмы. Ему назначили курс капельниц с витаминами и глюкозой, разработали специальное меню, чтобы он не докатился до авитаминоза. Строго настрого запретили ночные тренировки, а менеджеру дали нагоняй за то, что не уследил. В голове не укладывалось, как это возможно, но в таком состоянии Чимин умудрялся выглядеть как на конкурсе Мисс-Вся-Азия, где у конкуренток не было бы никаких шансов на победу. Он стал красивым до умопомрачения. Юнги кусал себе локти, что не забил тревогу раньше. Но он сам был измотан и не прочь был поваляться под капельницей, которая почти сразу поставила Чимина на ноги. Им всем, кстати, их и назначили несколько дней спустя после медицинского осмотра. А Хосоку, который всегда заботился о младших и называл себя мамочкой группы, выдали огромный пакет лечебного чая, попросив, чтобы он проследил и перед сном все пили его по половине кружки. Хосок из мамочки превратился в тирана и не отставал от них, как бы они не отказывались. Чай был кислым и невкусным, Хосок неумолимым. Зато спали все как младенцы и даже храп некоторых из них никого не мог разбудить. На лице Чимина появился румянец, слёзы больше не проливались и он стал менее ранимым. Юнги наблюдал, как его нежная малышка снова становится шумным проказником, к которому возвращалась игривость. Он с облегчением выдыхал: с таким Чимином ему было проще. Может быть не проще, а привычнее, понятней. Его волк на охоту больше не выходил, прекрасная лань исчезла. Иногда он спрашивал себя: «А вернется ли она снова?» Он тогда так и не понял: Чимин стал более женственным из-за усталости и истощенности или просто так совпало. Зато он заметил, что по-разному реагирует на разного Чимина. И если бы его спросили, какой нравится ему больше, он бы не нашёлся что ответить. Потому что и тот, и другой были «его Чимином» и любое его проявление не делало его лучше или хуже. Главное он знал: Чимин сочетает в себе два состояния и чувствует себя в этом естественно. Это помогло лучше понять и себя, осознать, что произошло тогда в ресторане, почему его так неудержимо потянуло к Чимину. И хотя эта тяга появилась буквально сразу, со дня их знакомства, в тот день Чимин открыл ему то, что раньше ускользало: угловатость с нежными изгибами, внешняя мягкость с внутренним жёстким стержнем. Тебе хочется защищать эту хрупкую красоту, а за ней человек, крепко стоящий на ногах и готовый сам подставить тебе плечо. Это приводит в замешательство, кажется, что он не настоящий человек, а модель, которую создали, чтобы показать всем, какими люди могли бы быть, совмещая в себе оба начала. В голове крутилась мысль: «Он — совершенство. Нереальный.» И Юнги робел, куда только подевалась его дерзость? «Я смогу потянуть его, справиться с ним, быть с ним рядом?» И если в первые месяцы Чимин стремился соответствовать, дотянуться до него, то сейчас Юнги утопал в сомнениях, сможет ли он справиться с этой стихией. «Я просто безумно влюблён и потерял голову.» — Успокаивал он себя. И, как ни странно, спасал его от этой потери самоконтроля именно Чимин. Клин клином, как говорится. Юнги сидит очарованный, как перед открывшейся вечностью, видит эти хрупкие ключицы, плавное очертание скул, кожу цвета первого мёда из одуванчиков, губы будто этим медом налитые, голос как у морской сирены, влекущей тебя в бездну. Впору взять лиру и начать его воспевать. И нужен кто-то, кто пощелкает пальцами перед носом и скажет: «Э-о! Приходи в себя.» А Чимин подлетает к нему, вообще не заботясь о том, как он выглядит, просто существуя, просто прося внимания или зовя куда-то. Он же не видит себя со стороны. Он с Юнги, которому доверяет и с кем может быть собой. Домашний, лохматый, после тренировки, голодный и уставший. И ты такой же рядом. И оцепенение спадает, и не нужно уже хлопать себя по щекам, чтобы полностью очнуться. Главное, чтобы Чимин не заметил — вдруг закроется, возможно он сам ещё не осознал какой он? И Юнги заземлял себя и Чимина, используя шутки, юмор как лекарство от этой слабости. Для всех это было «Том и Джерри». Для него — поиск равновесия. Ждать осталось несколько недель, Чимин перешагнёт во взрослую жизнь. Первого января он и Тэхён достигнут совершеннолетия. Хоть этот груз можно будет сбросить с плеч — быть в паре одним взрослым ему надоело до скрипа в зубах. *** Чимин тоже ждал нового года, хотя ему казалось странным, что какой-то календарный день может за одно движение стрелки часов поменять всё вокруг. Тебе можно будет делать то, что ты не мог секунду назад, и нельзя то, что осталось позади, в твоём беззаботном детстве. Люди придумали это, чтобы упорядочить свою жизнь, но на самом деле усложняя то, что и так было непростым. И он понимал, что его перепады настроения были связаны ещё и с этим. Сейчас к нему все относятся как к ребенку, а потом будет другой спрос. Календарь перевернёт лист, а что он должен будет перевернуть в себе? А, может быть, он уже перевернул, когда покинул дом и переехал в Сеул? Копаясь в себе и борясь с беспокойством, он делал то, чему научился в старшей школе Пусана — танцевал, выпуская свои эмоции через тело. Контемпорари никуда не делся, он всё ещё был с ним и, сам того не осознавая, Чимин постепенно создавал свой стиль, который его школьный учитель назвал бы «авторским». Любой контемп танцор, соединяя в себе базы этого направления, в конечном итоге создает своё, присущее только ему. И Чимин, открывая это в себе, удивлялся, что ни учитель Сон, ни Хосок больше его не поправляют, а принимают это как должное, настолько органичным стал язык его тела. И эта была его первая личная победа — он становился таким танцором, каким всегда хотел.

***