soaked

уён — та ещё сука, и юнхо в этом убеждается в очередной раз, осознавая себя стоящим на коленях посреди комнаты, с завязанными глазами и без рубашки. пьяным в дым, но от этого даже веселее. в их отношениях нет нормальности, но её никто и не искал. конкретно сегодня они искали расслабления, имея огромное желание напиться. изрядно захмелевшие, они вдруг затянули спор о том, кто делает лучший минет, на что юнхо — а лучше бы не пиздел — самодовольно обронил, что может узнать их члены с завязанными глазами, только по тому, как они ощущаются на языке. — не вздумай снять повязку. голос чонхо злой, несдержанный. его бесит сама концепция происходящего, но юнхо знает — бесит не только это. именно чонхо больше всех не любит делиться. именно ему больше всего мало и хочется забрать любого из них себе навсегда. — глупый. очень-очень глупый медвежонок… — юнхо пьяно скалится, тянет издевательски. — мы же и так все твои, и ты об этом прекрасно знаешь… — заткнись. юнхо слышит — слишком громко — чужие шаги, кожей чувствует исходящий от тела чонхо жар, его руку на своём подбородке, что сжимает сильнее, заставляет приподняться на ногах, запрокинуть голову вверх. он сам подаётся вперёд, впечатывается лицом в чужой пах. ткань брюк очевидно натянута, от чего во рту собирается слюна, а в голове становится пусто. юнхо знает, что чонхо не будет предпринимать ровным счётом ничего, поэтому высовывает язык и лижет член сквозь — убейте его на месте, но он готов поспорить на то, что белья на под брюками нет — слой ткани. чонхо ему позволяет, вдавливает ладонью голову в пах сильнее, буквально через мгновение сгребая отросшие тёмные волосы в кулак, оттягивая от себя насильно. и какая-то деталь в таком юнхо его выворачивает настолько, что хочется сломать окончательно. но нельзя, у них дурацкий спор, игра, пьяные выходки. — блядство… он отходит ещё на шаг, наблюдая, как юнхо скользит ладонями по своим бёдрам в попытках хоть как-то себе помочь. позволять ему это чонхо не собирается. сначала юнхо улавливает звук — и только потом ощущает, как чонхо касается его рук своими, оказываясь сзади, как заводит их за спину, целуя заднюю сторону шеи, опаляя дыханием чувствительную кожу около кромки волос… и как отрезвляюще холодит запястья металл защёлкнувшихся наручников. — нельзя… твоё дело сегодня — брать, что дают. его рука на шее ощущается правильно, а член, что упирается сзади, юнхо отчаянно хочет внутри, но понимает, что сегодня его не получит. скулёж почти неслышный, но чонхо кусает за шею, усиливая эффект. и уходит, оставляя юнхо одного.

***

система сигналов до ужаса проста: хлопок в ладони — открыть рот. всё. но, просидевший несколько долгих минут в частичной изоляции, юнхо дёргается, словно его ударили. нельзя трогать, нельзя говорить, нельзя ничего. если «вырубить» человеку несколько органов чувств, оставшиеся заработают в усиленном режиме. где-то юнхо слышал, что это называют сенсорной депривацией, но сейчас ему откровенно плевать. он чувствует, как чужой член утыкается в приоткрытые губы аккуратно, почти нежно, и машинально раскрывает рот шире. эти самые ощущения обрушиваются на него в полной мере, когда этот самый член касается в задней стенки горла. естественный запах сана не спутать ни с кем другим. он пахнет похотью и любовью, его кожу хочется облизать, укусить, коснуться, чтобы впитать в себя этот аромат навечно. юнхо скользит губами по стволу, представляя, как сейчас заламываются чужие брови, как запрокидывается голова. он обводит языком венки, дразнит кончиком под головкой, не может отказать себе в удовольствии принять полностью и задержаться в этом положении на несколько секунд, наслаждаясь тяжестью на языке и чувством заполненности. он выпускает член изо рта с влажным чмоком, облизывается и роняет в тишину хриплое: — следующий. вообще, по договоренностям, он должен был сжимать лодыжку стоящего перед ним человека, если узнал, но чонхо внёс свои коррективы, и теперь юнхо был вынужден разговаривать. звук захлопнувшейся двери отрезвляет на секунду, позволяя зацепиться за дурацкую мысль о том, что каждый из них будет выходить отсюда заведённым до предела. охота орать в спину уходящему скабрезные шутки про голландский штурвал, ведь они же пираты, но он затыкается, мерзко и пьяно хихикая. в этот раз хлопок в ладоши не пугает, юнхо открывает рот с большой охотой, быстро возбуждаясь. ствол очень горячий, немного влажный, будто бы до юнхо уже был в ком-то другом, жаль, что нельзя подсмотреть. не маленький, не большой, тонкий, даже изящный, немного изогнутый к головке, которую юнхо любит оплетать языком, дразня, помня, какая она чувствительная. и он дразнит, понимая, что хонджун сейчас кончит. такой очевидно перевозбуждённый… сперма выстреливает в горло буквально через несколько мгновений, а стон, прозвучавший сверху, только подтверждает догадки юнхо. сонхва иногда бывает ублюдком: он точно не дал ему кончить и отправил сюда, зная, что сдержаться хонджун не сможет. что удивительно, руками капитан его не трогает, хотя обычно натягивает на себя до основания, запрещает отодвигаться, пока не спустит всё до последней капли. юнхо тоже ублюдок, поэтому позволяет большей части спермы вытекать из приоткрытого рта, стекать вниз по шее, остывать где-то в районе ключиц. он знает, как выглядит — как шлюха. и ему это нравится. он не понимает, насколько светло в комнате, но надеется, что достаточно для того, чтобы пришедший увидел, насколько он порочен. юнхо запрокидывает голову назад, максимально открывая шею и грудь, намеренно делает глотательные движения, позволяя кадыку двигаться туда-сюда, отклоняется назад, прогибаясь так, что касается скованными за спиной руками пола. хлопка двери не слышно, а значит, её оставили открытой, чтобы что? юнхо интересно, но он концентрируется на приближающихся шагах. и звуке, еле слышном шорохе, будто чья-то ладонь с силой сжимает кожаный подлокотник дивана. всё ещё интересно. выходит, либо они все здесь, либо есть тот, кто из комнаты не выходил. юнхо не знает, поэтому склоняет голову на бок, погружаясь в размышления. глаза ему завязывал чонхо, пока они были в гостиной. дальше сложнее, потому что определить себя в пространстве, когда ты пьян, возбуждён и слеп — тяжело. в целом, это не особо важно, просто забавно понимать, что кто-то точно заставляет всех соблюдать подобие тишины, чтобы не выдать себя раньше времени. хлопок заставляет оскалиться и провести языком по губам, прежде чем достаточно небольшой, но широкий член вторгается в его блестящий от чужой спермы рот. юнхо чувствует растяжение в уголках губ, почти болезненное, но сейчас приятное и нужное. будет саднить, но плевать, потому что чужие движения приятные, но, пожалуй, слишком поспешные. что-то не так. не в плохом смысле, просто амплитуда такая, будто человек перед ним двигается не сам. два плюс два в голове складываются быстро, и юнхо понимает, что уёна, очевидно, кто-то трахает, пока член скользит в его собственном рту. кажется, игра немного выходит из-под контроля, да и к чёрту. он смыкает губы сильнее, прижимает язык к стволу плотнее, усиливая давление, от чего уён скулит, но как-то приглушённо, словно его рот закрывают ладонью. юнхо знает много про каждого из них, поэтому отрывается от своего увлекательного занятия, чтобы прошептать короткое: кончай, котёнок… кое-кто очень падок на голосовые манипуляции, чем каждый из них пользуется без зазрения совести. уён до скулежа любит всевозможные dirty talk в сексе, рассыпается на части под хриплым и низким голосом минги, под звонкими, но томными приказами хонджуна… а ёсан способен одним низким «привет» поставить его на колени посреди кухни вместо завтрака, что юнхо наблюдал своими собственными глазами. часть спермы попадает на щёки, скулы — спасибо повязке, что не в глаза — пока уён обмякает в чужих объятиях, которых юнхо видеть не может, но представить — вполне. горло начинает неприятно саднить, настолько, что мысли о глотке воды становятся навязчивыми. и кто-то, видимо, сидит прямиком в его голове, потому что губ касается горлышко стеклянной бутылки. из-за пары жадных глотков горло болит ещё сильнее, потому что там ни разу не вода, но юнхо не жалуется. ну автомате тянется следом, когда бутылку от губ отрывают, от чего алкоголь проливается на грудь, брюки, пропитывая ткань и бельё. от контраста температуры юнхо взвывает. адреналин, что ударил в голову, позволял игнорировать собственное возбуждение, но больше не получится. ткань холодная и мокрая, его собственный, стоячий колом член, горячий и требующий внимания, абсолютно влажный, пропитавший предеякулятом бельё и брюки, теперь соприкасающийся с такой же влажной тканью… того, кто прижимает к его паху ногу, юнхо готов боготворить, но получается только давиться членом, который загоняют нещадно глубоко. это несколько неприятно, но промежность трётся о чужую стопу, и получается немного отвлечься на то, чтобы сбросить собственное напряжение. всё прекрасно, но ствол во рту на следующем толчке заменяют совсем другим, что заставляет морщиться от того, как странно ощущается второй. и юнхо не знает, кто перед ним. вот так, по ощущениям определить не может — толчки тягучие, медленные, ленивые, но разные — и это сбивает с толку. небольшие прикидки позволяют банально посчитать, а ощущения — всё-таки определить сонхва по еле различимому аромату — чувствительный нос, оказывается, не всегда плохо — его любимого лосьона для кожи. юнхо всё ещё интересно, что или кто заставил их всех молчать, ведь не было слышно никаких слов, никаких стонов — кроме сорвавшегося капитана — только шорох одежды, шаги и дыхание. на очередном толчке, следует предполагать, ёсана, юнхо давится и откашливается, а из-за спины слышно низкое: — хватит. минги — а кто же, блять, ещё — поднимается с дивана и направляется к рассыпающемуся на атомы от переизбытка ощущений юнхо. «искусство…» — думает минги, — «блядское искусство…» пара снимков делается на автомате, для личной коллекции. он опускается на колени за спиной юнхо, прижимается тесно, жарко, касается его тела, ведёт ладонями от запястий к плечам, одной рукой скользит в волосы, царапает кожу ногтями, играется и перебирает пряди. другая рука мажет по влаге на ключицах, вытекшей из рта юнхо, тонким слоем развозит её по всей груди, играется с сосками, сжимая и дёргая, от чего юнхо заваливается ему на грудь из-за сверхстимуляции. минги расстёгивает наручники, растирает затёкшие запястья, помогая вернуть руки в привычное положение. назови их, — шёпот минги, кажется, звучит прямиком в голове, позвоночник от него простреливает восторгом. — всех, кого угадал… чонхо, но он вряд ли считается, сан, джун-а-кха-кха, — юнхо снова закашливается, а минги устраивает свою ладонь на его шее. — уён, хва-я и ёсан, но тут с очередностью точно не скажу… голос обрывается, когда минги сжимает руку на шее вместе с зубами. сил сдерживать стоны не остаётся совсем, но юнхо и не пытается. стонет надрывно, сладко, отпускает себя, полностью расслабляется в руках минги, пока он зализывает свои укусы на его шее. минги губ от кожи не отрывает, исследует её с удовольствием, с дикой жаждой, пока рука оказывается у юнхо в штанах. — такой влажный… старательный, послушный, — минги сжимает член юнхо, от чего он выгибается, будто и не по-человечески, в его руках. — ты же хочешь свою награду?.. минги дрочит ему небрежно, но юнхо много не надо, он сам толкается в жар ладони, кончая со звонким «минги-я» на устах, сжимая своими длинными пальцами чужие предплечья. их похоть красива, хоть и отдаёт грязью, но осудить их некому. а минги грязь любит, очень даже, поэтому подносит испачканные спермой пальцы к губам юнхо, которые тот послушно обхватывает, с охотой слизывая свой же вкус с горячей кожи, закатывая глаза от удовольствия, и буквально балансируя на краю сознания, уже даже не слышит, а ощущает кожей вкрадчивый шёпот: — хороший мальчик…