Prescribed Freedom

Серый свет пробивался сквозь грязные окна. Нил лежал на старом матрасе и смотрел в потолок. Трещина шла от угла к углу, разветвляясь на мелкие паутинки. Он проснулся давно — может, час назад, может, три. Время потеряло смысл где-то между вчерашней пробежкой и моментом, когда он в очередной раз взял нож. Руки болели. Не сильно. Скорее привычно — как ноющая зубная боль, к которой перестаёшь прислушиваться после третьего дня. Он поднял левую. Тонкие красные линии пересекали предплечье от запястья до локтя. Достаточно глубокие, чтобы почувствовать хоть что-то сквозь толщу таблеток, но недостаточно, чтобы умереть. Нил провёл пальцем по самому свежему порезу — тот всё ещё был влажным. Кровь выступила снова, тонкой нитью потекла к локтю. Он смотрел на неё несколько секунд, а потом вытер руку о матрас. Эта привычка существовала уже года три. Не для смерти. Просто чтобы почувствовать, где заканчивается онемение и начинается тело. Таблетки стирали границы — он перестал понимать, где его руки, где ноги, где вообще он. Нож возвращал определённость. Нил сел. Голова закружилась — резко, с противной тошнотой. Он замер, дождался, пока мир перестанет вращаться. Обычное утро. Старый потёртый телефон валялся на полу у стены. Экран треснут — он уронил его неделю назад и заклеил скотчем, чтобы стекло не сыпалось. Нил потянулся, взял. 7:41. До приёма девятнадцать минут. Он встал. Ноги слушались с задержкой — как всегда по утрам, пока таблетка ещё не разогнала туман по венам. Прошлёпал босиком по холодному полу к спортивной сумке. Пол был ледяным — линолеум, местами оторванный, под ним бетон. Нил привык. Ощущение холода хотя бы напоминало, что он всё ещё жив. Сумка нашлась у двери — старая, потрёпанная, с выцветшей молнией. Нил достал блистер. Одна таблетка. Белая, круглая, с риской посередине. Он никогда не ломал её по риске — глотал целиком, превышая все мыслимые нормы. Мать давала ему по две, когда хотела, чтобы он вообще перестал шевелиться. Он запомнил. Сухо. Без воды. Горло свело болезненным спазмом, но он подавил кашель. Секунда — и таблетка внутри. Нил потянулся за леденцом — мятный холод обжёг пересохший язык. Стало чуть легче. Или нет. Какая разница. Нил опустился на матрас, прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. В комнате пахло плесенью и старой кровью. Кто жил здесь до него — неизвестно. Кто будет жить после — тоже. Нил не спрашивал. Через некоторое время таблетка начала работать. Мысли замедлились, тело отяжелело, зуд под кожей утих. По крайней мере, до следующей дозы. Он открыл глаза и оглядел помещение. Пустые стены, выцветшие обои, пятна на потолке. На полу — нож. Тот самый, с которым он никогда не расставался. Валялся там, где он его бросил ночью. Кровь на лезвии уже засохла, превратилась в тёмную корку. Нил смотрел на нож ровно десять секунд. Потом отвернулся. Одеваться он не спешил. Джинсы — вчерашние, свитер — дырявый на локте. Нил натянул всё на себя механически, не глядя. Кроссовки зашнуровал с трудом — утром пальцы слушались хуже всего. Сумку так и оставил у двери, но нож поднял и засунул обратно в карман джинсов. Когда он вышел на улицу, солнце уже поднялось, но не грело. Лужи под ногами, холодный ветер с реки. Небо затянуто серой пеленой — ни просвета, ни надежды. Милпорт просыпался: где-то лаяла собака, хлопала дверь машины, кричал петух за три квартала. Нил не знал, куда идти. Просто шёл. Он свернул на знакомую улицу, потом на другую. Не выбирал маршрут — ноги сами несли его вперёд. Мысли текли медленно, как патока. Можно было бы позавтракать. Можно было бы вернуться в школу. Можно было бы просто лечь и не вставать. Ничего из этого не имело значения. Нил сунул руку в карман, нащупал пару леденцов. Осталось немного. Надо будет купить. Мысль о покупке показалась такой обыденной, что он чуть не усмехнулся. Не усмехнулся. Лицо не слушалось. Ноги сами привели его к мосту. Старая конструкция из ржавого металла, перила в пятнах краски. Где-то внизу — тёмная вода. Нил остановился на середине, глянул вниз. Под ногами — гулкая пустота. Вода казалась твёрдой. Если не знать, что она разобьёт тело в лепёшку. Он знал. Видел однажды, как мужчина прыгал с этого моста — лет шесть назад, весной. Тело нашли через два дня ниже по течению. Нила тогда не поймали — он стоял в толпе зевак и смотрел, как водолазы достают труп. Ему было двенадцать. Он уже тогда понимал, что когда-нибудь окажется на его месте. Нил сел на край. Ноги свисали вниз, под ними — ничего, кроме воздуха и реки. Ветер трепал волосы, но он не чувствовал холода. Или чувствовал — какая разница. Он смотрел вниз. Долго. Так долго, что веки отяжелели. А что, если просто наклониться чуть дальше? Кровь на пальцах ещё не засохла до конца — свежие порезы от прошлой ночи всё ещё сочились, капали на металл. Одна капля, вторая, третья. Нил смотрел на них и почему-то думал о матери. Она не одобрила бы. «Ты не должен оставлять следы, Абрам». Он никогда не был хорошим сыном. Мысль о матери потянула за собой другую — о доме, о бегстве, о таблетках, которые она запихивала ему в рот. О той ночи, когда она не проснулась. О том, что он даже не заплакал. Таблетки украли его слёзы задолго до того, как украли всё остальное. Сзади заскрипели шины. Нил не обернулся. Дверь машины открылась, закрылась. Шаги — неспешные, спокойные. Кто-то встал рядом с ним — не слишком близко, но достаточно, чтобы говорить без крика. — Далеко собрался? Голос. Ровный. Пустой. — Не твоё дело, — ответил Нил, не поворачиваясь. Эндрю не ушёл. Он облокотился на перила моста — с другой стороны, не касаясь Нила. Посмотрел в ту же воду. — Мост хороший, — сказал он. — Высокий. Наверное, больно будет. — Тебе какое дело? — Никакого. Мне вообще ни до чего нет дела. Нил наконец повернул голову. Эндрю стоял в трёх шагах, облокотившись на перила одной рукой, и смотрел вниз. Не на Нила — на воду. Солнце слепило, но Миньярд не щурился. Просто смотрел сквозь свет, как сквозь пустоту. Светлые волосы шевелил ветер. Вчера в раздевалке Нил не рассматривал его — знал внешность и так. Но сейчас, при дневном свете, он заметил то, что не показали газеты: под глазами у Эндрю залегли тени, а на скулах — едва заметные шрамы, похожие на следы от ожогов. — Тогда зачем ты здесь? — спросил Нил. — Тренер сказал, ты нужен команде. — И ты поехал меня уговаривать? — Нет. — Эндрю наконец посмотрел на него. Глаза у него были такие же пустые, как у Нила. Может, даже пустее. — Я поехал посмотреть, стоишь ли ты того, чтобы тащиться за тобой через полстраны. — И как, стою? — Пока нет. — Эндрю перевёл взгляд обратно на воду. — Люди, которые хотят прыгать, не разговаривают. Они просто прыгают. Ты всё ещё здесь. Нил хотел сказать, что разговор ничего не значит. Что ему просто лень вставать. Что он вообще не понимает, зачем открыл рот. Но слова застряли в горле — или таблетки съели их раньше, чем он успел подумать. Нил достал леденец, сунул в рот. Мята обожгла нёбо. Сухость не прошла, но он привык. Они молчали. Секунд тридцать. Может, минуту. Время снова потеряло смысл. Внизу плескалась вода. Ветер нёс по мосту обрывки газет и сухие листья. — Ты вчера назвал меня павлином, — сказал Нил. — Ошибся. — Первый раз за всю жизнь? Эндрю не ответил. Отлепился от перил, сунул руки в карманы джинсов. Посмотрел на Нила сверху вниз — несмотря на свой рост, он всё равно казался шире и плотнее. — Если хочешь умереть, делай это не при мне. Садись в машину. Он развернулся и пошёл к старому внедорожнику Эрнандеса, припаркованному на обочине. Не обернулся. Не проверил, идёт ли Нил за ним. Просто открыл дверь и сел за руль. Нил смотрел ему в спину. Потом перевёл взгляд на воду. Потом на свои руки — кровь уже засохла, порезы стянулись тонкими корками. Интересно, если бы он прыгнул, Эндрю стал бы его ловить? Вопрос был глупым. Эндрю не ловил. Эндрю даже не просил слезть. Он просто сказал: «Не при мне». Нил не знал, зачем встал. Не знал, зачем пошёл. Ноги сами понесли его к машине. Он открыл пассажирскую дверь и сел. Не посмотрел на Эндрю. Уставился в лобовое стекло — там, за трещиной от камня, тянулась серая дорога. Эндрю завёл мотор. Не спросил, куда ехать. Просто вырулил на трассу. Машина была старой — салон пропах бензином и дешёвым освежителем воздуха. На приборной панели болтался брелок с выцветшим логотипом экси. Нил заметил, что Эндрю ведёт одной рукой — вторая лежала на подлокотнике, расслабленная, готовая к чему угодно. — Спасибо, — сказал Нил. Слово вышло сухим, чужим. Он не помнил, когда в последний раз его произносил. Эндрю промолчал. Секунд двадцать. Может, тридцать. — Не благодари, — сказал он наконец. — Я не ради тебя. — А ради кого? Эндрю не ответил. Всю дорогу до мотеля они ехали в тишине. Мотель оказался придорожной забегаловкой на выезде из Милпорта. Два ряда номеров, облезлая вывеска с неработающей неоновой подсветкой, парковка на пять машин. Внедорожник встал у самого дальнего крыльца. Когда они подъехали, птенчик сидел на ступеньках с телефоном в руках и выглядел так, будто готов был кого-нибудь убить. Тёмные волосы растрёпаны, глаза красные — не спал всю ночь или спал плохо. Увидев Нила, выходящего из машины вместе с Эндрю, он замер. Перевёл взгляд с одного на другого. — Где вы были? — спросил он. Голос сорвался — не то на крик, не то на рык. — Гуляли, — сказал Эндрю. — Он передумал. Кевин посмотрел на Нила. В его глазах читалось всё — недоверие, злость, любопытство. И ещё что-то, чего Нил не смог разобрать. Нил смотрел в ответ. Пусто. Он не собирался оправдываться. Не собирался объяснять, почему сидел на мосту. Не собирался врать о том, где был. Кевин первым отвёл взгляд. Ваймак вышел из номера, когда они уже зашли внутрь. Он выглядел уставшим — круги под глазами, небритая щетина, футболка наизнанку. На столе лежали бумаги — контракт. Толстая папка. Нил видел такую же вчера, когда Ваймак протягивал ему её на трибунах. — Тренер сказал, ты подписываешь, — начал Кевин. Он стоял у двери, скрестив руки. — Я ещё ничего не подписал. — Тогда что ты здесь делаешь? Нил не ответил. Ваймак сел напротив на продавленный диван, положил руки на колени. Контракт пододвинул к Нилу. Ручку — рядом. — Садись, — сказал он. — Раз пришёл. Нил сел. Край стула продавился под его весом. Он взял папку, открыл. Пролистал. Пять лет. Стипендия. Обязательство играть. Ничего про таблетки. Ничего про отца. Ничего про ночёвки в заброшенных домах и ножи на старых матрасах. Читал не торопясь. Переворачивал страницу за страницей. Не потому что искал подвох — ему было всё равно. Потому что мать учила не подписывать ничего, не прочитав. Это единственное, что он от неё взял полезного. Ваймак смотрел на него. Ждал. Кевин за его спиной нервно переминался с ноги на ногу. Эндрю сидел в кресле у окна и смотрел на Нила. Не на контракт. На Нила. Нил закрыл папку. Достал леденец, развернул, сунул в рот. — Мне всё равно, где умирать, — сказал он. Ваймак смотрел на его губы. Нил понял, что тот видит: сухие, потрескавшиеся. Результат таблеток. Но ничего не сказал. — У нас не умирают, — ответил Ваймак. — По крайней мере, без моего разрешения. Он не убрал контракт, оставил его перед Нилом. Нил не брал ручку, смотрел на бумаги. — Твой тренер сказал, ты ночуешь в школе, — сказал Ваймак. — Не каждую ночь, но регулярно. Думает, у тебя дома не всё ладно. Поэтому он и написал мне. Знаешь, каких ребят я отбираю в команду? Нил знал, но не ответил. Лисы — отбросы. Те, кому больше некуда идти. Подходит ли он под это описание? Возможно, сам Ваймак уверен, что да. — Не знаю, прав ли он, — Ваймак смотрел на Нила. — Но что-то мне подсказывает, что он недалёк от истины. Пауза. — Родители тебя бьют? Нил не ответил. Не потому что вопрос его задел. Таблетки давно съели способность чувствовать обиду. Просто он не видел смысла. — В раздевалке я видел твои руки, — сказал Ваймак. — Не только порезы. Старые шрамы. Нил не дёрнулся. Не спрятал руки. Оставил их на коленях. Смотрел на Ваймака пустыми глазами. — Если тебе негде жить, раздевалку на лето закроют, — Ваймак помолчал. — Эндрю с братьями остаются в городе. Живут у Эбби, нашего медика. Места там нет, но в июне откроется общежитие. А до тех пор можешь перекантоваться у меня. Нил молчал. — Квартирка тесная, — продолжил Ваймак. — Зато диван есть. Мягче, чем на голой земле. Скажем, что ты на испытательном сроке. Половина поверит, половина — нет. Неважно. В «Лисы» кого зря не берут. Нил смотрел на него. Не верил. Не потому что Ваймак врал. Он просто никому не верил. — Подробности твоей жизни меня не касаются, — добавил Ваймак. — Сам я не стану лезть с расспросами. И трепаться не буду. Нил молчал. Потом спросил: — Зачем это вам? Ваймак помолчал. — Я даю шанс, — сказал он. — Второй, третий, четвёртый, хоть двадцатый. На один больше, чем дадут другие. Нил не раз слышал, что Ваймака считают чокнутым идеалистом. Сейчас он слушал и не верил. Не потому что Ваймак был неискренним. Просто Нил давно перестал верить в то, что люди делают что-то без выгоды для себя. — Так с родителями проблемы? — спросил Ваймак. Нил кивнул. Не потому что хотел помощи. Просто не видел смысла врать. Ваймак не отвёл взгляда. На его лице не было жалости. Только усталость. Другая, чем у Эрнандеса. Ваймак смотрел так, будто понимал, что значит быть Нилом. Какой ценой он каждый день заставляет себя вставать. Вряд ли он понимал, но от других Нил не получал даже такой малости. Он отвернулся к окну. — Твой тренер сказал, выпускной одиннадцатого мая, — сказал Ваймак. — В пятницу, двенадцатого, я пришлю кого-нибудь встретить тебя в аэропорту. Нил хотел сказать, что ни на что не соглашался. Но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что всё уже решено. — Оставь бумаги у себя, — Ваймак протянул папку. — В понедельник Эрнандес вышлет мне копии факсом. Нил взял. Руки тряслись сильнее обычного. Он не обратил внимания. — Добро пожаловать в команду, — сказал Ваймак. Нил не ответил. Встал и вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Нил остановился у крыльца, достал сигарету. Закурил. Дым смешивался с вечерней прохладой. Дверь за спиной открылась. Эндрю вышел, сунул руки в карманы. Встал рядом — на достаточном расстоянии. — Кевин счастлив, — сказал он. — Тренер тоже. — А ты? Эндрю посмотрел на него. Взгляд — пустой, тяжёлый. — Увидим. Он пошёл к машине. Не обернулся. Нил смотрел ему вслед, пока внедорожник не скрылся за поворотом. Потом перевёл взгляд на папку в руках. Пять лет. Контракт. Билет в Пальметто. Нил затушил сигарету о перила. Достал последний леденец. «Надо будет купить», — подумал он. Но потом остановил себя: «А зачем? Всё равно умру». Леденец кончился. Нил бросил палочку в лужу и пошёл пешком к заброшенному дому.