Не случайная встреча

Тот первый день в «Блэк Стар Бургерной» закончился так же внезапно, как и начался. Дима ехал в такси через всю Москву и всё повторял про себя имя. Клава Кока. Клава Кока. Странное такое. Запоминающееся. Он достал телефон, нашёл её песни, нажал на первую попавшуюся. Слушал полдороги, глядя в окно на огни вечернего города. Нормально. Даже хорошо. Голос у неё был какой-то... свой. Не как у всех. Он тогда подумал: «Ну, может, ещё пересечёмся где-нибудь». И забыл. Не забыл. Через неделю ему позвонил Даник. — Слушай, там Клава зовёт на съёмку. Клип снимает. Нужен парень на роль. — Какую роль? — Ну, парня. Ты ж актёр. Сыграешь. Дима хотел спросить «а почему я?», но не спросил. Потому что знал почему. Потому что тот вечер в бургерной — их дурацкий розыгрыш с «лучшими друзьями» — разлетелся по тусовке быстрее, чем он ожидал. И теперь все почему-то решили, что они с Клавой и правда старые знакомые. Он не стал никого разубеждать. На съёмочной площадке клипа «Я устала» было жарко. Снимали в каком-то заброшенном здании, август, +40 в тени, а в помещении без кондиционера — все пятьдесят. Дима пришёл за час до своего выхода, сел в углу и просто смотрел. Клава работала. Не просто «стояла перед камерой и улыбалась», а реально работала. Она обсуждала с оператором каждый кадр, показывала режиссёру, как хочет повернуть голову, пила воду из горла, потому что стакан куда-то улетел, и при этом успевала шутить со всеми вокруг. Дима поймал себя на мысли, что не может оторвать взгляд. Не потому, что она красивая (хотя да), а потому, что она живая. Настоящая. Без этой дурацкой маски «я звезда, я важная». — Дим! — крикнула она, заметив его. — Иди сюда, примерять будем. Он подошёл. Она окинула его взглядом с ног до головы и сказала стилисту: — Футболку убери. Давай рубашку, но закатать рукава. И цепь какую-нибудь. — Я не ношу цепи, — сказал Дима. — Теперь носишь, — ответила Клава и улыбнулась. Он надел цепь. Снимали сцену за сценой. По сюжету клипа Дима играл её парня — того самого, от которого она устала. Они ссорились в кадре, мирились, снова ссорились. В какой-то момент режиссёр сказал: — А теперь вы двое — просто смотрите друг на друга. Долго. Как будто всё уже было, и вы об этом помните. Дима посмотрел на Клаву. Она посмотрела на него. И вдруг он понял, что это не игра. Что в её глазах правда есть что-то такое, что он видел уже сто раз, хотя знает её всего неделю. — Стоп! — крикнул режиссёр. — Отлично! Идём дальше. Клава моргнула, улыбнулась и отвернулась. Дима выдохнул. Ему показалось? Наверное, показалось. После съёмок они сидели на крыльце, пили какую-то газировку из автомата, потому что всё остальное закончилось. — Слушай, — сказала Клава, — а это правда работает. — Что именно? — Ну, наша история. Что мы старые друзья. Люди верят. Даже слишком. Дима усмехнулся. — Я заметил. — Мне кажется, — она посмотрела куда-то вдаль, — это потому, что мы похожи. Оба с Урала. Оба понимаем, что такое начинать с нуля. Нет в нас этой... московской пафосности. — Ты права, — сказал Дима. — В тебе её точно нет. Клава повернулась к нему. Внимательно посмотрела. Так, что ему стало немного не по себе. — Ты вообще какой, Масленников? — спросила она. — Настоящий? — А ты как думаешь? — Думаю, — она сделала паузу, — что ты прикалываешься, когда страшно. Это я тоже умею. Дима хотел ответить, но не успел. Клава уже встала, отряхнула джинсы и сказала: — Ладно, мне завтра в пять утра вставать. Ты когда уезжаешь? — Да тоже завтра. — Тогда до встречи, старый друг, — она подмигнула и пошла к машине. Дима смотрел, как она уходит. Как садится в автомобиль. Как фары выхватывают из темноты кусок асфальта. И почему-то не хотел, чтобы она уезжала. — До встречи, — сказал он в пустоту.

***

За следующие несколько месяцев они снялись ещё в трёх проектах вместе. Не потому, что кто-то специально их сводил. Просто так складывалось. Дима звал Клаву в свои влоги — она приходила. Клава звала Диму на свои съёмки — он приезжал. Даже если нужно было встать в четыре утра и ехать на другой конец Москвы, чтобы полдня держать отражатель. Клава тогда ещё не понимала, зачем он это делает. Думала — просто друг. Хороший друг. Верный. Таких мало. Дима сам не понимал, зачем он это делает. Но приезжал. Всегда. Однажды, после очередной съёмки, они сидели в парке на лавочке. Была осень, листья шуршали под ногами, и Клава вдруг сказала: — Знаешь, Дим, мне кажется, я тебя правда знаю тысячу лет. — Ну, мы же так и придумали, — ответил он. — Я не про то, — она покачала головой. — Я про то, что... даже если бы мы не встретились тогда в бургерной, мы бы всё равно встретились. Где-нибудь. Когда-нибудь. И тоже стали бы друзьями. Дима посмотрел на неё. На её профиль, на волосы, которые ветер трепал, на руки, которыми она вертела какой-то сухой лист. — Наверное, — сказал он тихо. Они замолчали. Молчали долго. И это молчание было не неловким, а каким-то правильным. Домашним. Дима тогда впервые подумал: «А что, если это не просто дружба?» И сам себе ответил: «Ты дурак. Она же твой друг. Ты сам так придумал». Он не знал, что через несколько лет этот вопрос будет мучить его каждую ночь. Что он будет сбегать от ответа, пить, целовать её и не помнить этого поцелуя. Что она поставит на нём крест. Что он потеряет её на полтора года, а потом найдёт снова. Пока он просто сидел рядом с ней на лавочке, смотрел на осенние листья и чувствовал, что вот оно. Хорошо. Прямо сейчас. Пока ничего не испорчено.