Рандомайзер

Прищурив глаза из-за ярких лучей палящего солнца, Антон следит за овцами вместо пастуха, который заснул у самого подножья холма. Овечки из послушных: не убегают, не создают проблем, мирно щипают травку и бякают друг на друга. Пастух не бездельник, а Антон не выполняет чужую работу задаром, лишь наблюдает за ними и иногда по привычке окликает, если одна из овец слишком близко наступает на край утёса. С детства так делает и всё никак не отучится. Он помнит, как в свои шесть видел овечку, которая упала с утёса. Бедная четырежды ударилась об острые скалы, прежде чем упасть на каменный берег. Антон надеялся, что животное встретило свой конец и страдать ей не придётся, но визг, изданный умирающим созданием, охватил весь южный берег и продолжался минут пять, пока её не забрал прилив. Ему было шесть, но он знал, что ждёт в воде тех, кто не умеет плавать, и тех, кто хочет покинуть Остров. Дрянное проклятое место — тюрьма под маской рая. Быть может, ему не было бы так противно здесь находиться, знай он, что есть выбор, свобода, воля, а не предписанная жизнь, по догмам гримуара, который подавляет мышление, заставляет верить в несуществующее и морочит головы. В одном Антон хвалит общину — они гении систематического промывания мозгов. Не сказать, что он не был таким — был, но в прошлом. Мальцом он совершал все молитвы, ритуалы ко дню прибытия на Остров и верил, что будет самым преданным его дитём. Озарение пришло с тревогой, страхом, разочарованием и горечью утраты. Это не было что-то мгновенное, как удар молнии: скорее, медленно подливаемый в холодный стакан кипяток, что резко, но ожидаемо ломает его вдребезги. Отец его был человеком хорошим и, как считали дети общины, преданным своим Богам и Острову. Моряк, профессионал своего дела, семьянин, прекрасный отец, заботливый муж, который закончил свою жизнь клеймом «жертвы грязных предрассудков». К земле его предали со всеми почестями после длительного ритуала изгнания «недобрых» помыслов. По догмам гримуара они ведут детей по пути гибели личности, души и тела: правда, никто не скажет, что наказание всем предателям имеет физическое воплощение, фермерские орудия и лица добродетелей. Мать горько плакала день, на второй вела себя так, будто ничего не случилось. Не было такого человека в её жизни, не было любви, не было у её сына отца, не было у неё такого мужа. Антон вторил реакции матери — первые два дня плакал, затем, собрав всю волю в кулак, заставил себя не лить слёзы. Улыбки на их лица долго не возвращались, дом окутал траур, на душе зияло опустошение. Скоро — приблизительно спустя три недели со дня прощания с главой семейства — в доме появился новый мужчина. Антон его знал лично — друг отца, который принёс им печальные известия. У него была густая борода с виднеющейся сединой, карие глаза, что улыбались Антону, ведь они всю жизнь наблюдали, как рос мальчик, и синяк под левым глазом. «Упал неудачно» — сказал он тогда, поцеловав его маму кратко в губы, отчего та засмущалась и покраснела. «На чей кулак?» — Антону хотелось ядовито прыснуть в лицо этому совершенно чужому человеку. Спустя день они собрались втроём на общей площади у тотема «Сердце Острова» — единственное могучее Древо высотой в пятьдесят метров и шириной в пять с половиной метра в диаметре на всём острове. На нём высечены неизвестные простым смертным орнаменты, фигуры людей и обрывки текстов — поэтому его также считают тотемом. С ростом дерева картина уходила наверх, освобождая место для написания новой истории общины, которую увидит будущее поколение таких же потерянных детей. Все на собрании одеты в белые платья с жёлтыми лентами вокруг шеи и венками на голове. Детей — которые реально дети — почти не было: многих оставляют одних или с сёстрами и братьями, если таковы есть. Жители общины собираются в круг вокруг дерева, образуя единую цепь, держась руками за плечи человека впереди: замыкают с двух сторон эту цепь — новосоюзные. Брак — несёт в себе слишком негативный оттенок, чтобы связывать его с таким прекрасным событием, как союз двух детей Острова. Пока все стояли с улыбками до ушей, праздновали новый союз, Антону хотелось сжечь тотем, ударить некогда друга отца и увезти маму подальше от этого проклятого места. Старейшина читал догмы, глядя ему в зелёные глаза свирепым и больным взглядом, словно читал его мысли. Антон уверен, что нет, в худшем случае, он бы пошёл за отцом. В жизни многое поменялось: казалось, она не его больше, а чья-то другая, а Антон взял на время проживать её. Навряд ли, ведь жизнью происходящее не назвать, скорее кошмаром наяву, где каждый встречный — монстр сонного паралича или, как его описывают в гримуаре, предвесник беды. Его спасением выступали книги из Заостровья, которые его покойный отец тайно приносил на Остров. Когда Антон впервые увидел их, то потерял дар речи. Ему было страшно, словно перед ним не бумажные страницы в картонном переплёте, а ядовитая змея, готовая укусить. На Острове разрешено читать двенадцать книг, написанных жителями Острова и одобренных общиной старейшин: сто страниц в каждой, твёрдый переплёт, пустое содержание, на которое жаль потраченную бумагу. Его мама читала ему перед сном три «детские» книжки: в каждой восхвалялись их бога, спасители и Отцы, без которых солнце давно бы не светило над их райским уголком. Антон усердно делал вид, что вникает в каждую буковку: сам же в это время из раза в раз прокручивал в голове строчки из отцовских книг. В них говорилось про свободу, волю, доброту, ум — про всё в их чистом виде, без призмы убеждённого восприятия общины. Красноречивые фразы, изумительные описания и свободный поток мыслей поражал совсем юный ум Антона. Ещё тогда он понял — сколько бы книг из Заостровья он ни прочитал к своим годам, знаний, которые скрыты, всегда будет больше. И пока он здесь, ничего не поменяется. На кончике языка и на поверхности мыслей крутится одно слово — побег. От одного его звучания по спине бегут мурашки. Нет, это не невозможно, но опасно. В случае провала его никто не спасёт: никто не знает, что именно случается с беглецами. Одно ясно — ничего хорошего, раз после разоблачения о них ничего не слышно. Более того, даже в бывших семьях о них не принято говорить или вспоминать. Естественно, это касается только тех, чьи планы были раскрыты и известны всем; про тех, кто ушёл тихо, изредка вспоминают, но не задерживаются надолго — запрещено по догмам гримуара, ибо любое упоминание это подвид восхваления, которого беглецы не заслуживают. Ребёнком Антон не был глуп или наивен, как большинство своих сверстников, поэтому довольно быстро понял, что к чему. Вчера он прочитал последнюю страницу в книге, которую должен был предать огню сегодня вечером. Обязательный ритуал, который он проводит с восьми лет: от отца осталось десять книг. Прятал он их в подвале, за кирпичом в стене, где обычно лежат сломанные вещи и ждут своей очереди на утилизацию. Когда чужак — только так в своих мыслях он мог называть нового мужчину в доме — затевал уборку, он судорожно менял место тайника на другое: и так каждый раз, когда был риск раскрытия тайны. Со временем это превратилось в паранойю, ночью снились сны, как его книги находят, а его выбрасывают в море, где он медленно и мучительно умирает. Тогда он решил: дочитав книгу, он будет от неё избавляться — читал он медленно, бывало по два абзаца в день, чтобы продлить удовольствие. Последняя книга была «Маленький принц». Красивая история, которую Антон растянул на полгода — каждый день по полторы страницы, не больше. С теплом в душе звучат цитаты, сказанные мальчиком, лисом и розой — некоторые он выучил наизусть за бесконечным перечитыванием. Он не знает так много о планетах и как они выглядят, но яркие иллюстрации всё ещё стоят перед глазами и побуждают, как Принц, путешествовать с одной планеты на другую. Сегодня он должен был сжечь ставшие такими родными страницы. Превратить в пепел столь трепетную историю из-за боязни за свою жизнь. Репутация его не из лучших в их общине — попытка побега его отца оставила отпечаток не только на самом Антоне, но и на отношении соседей к их семье. Поэтому так необходимо заметать все до единого следы. Антон был уверен, что сможет держать всё в тайне, но где-то просчитался — он потерял книгу. На панику не было времени, поэтому он тут же бросился искать её, когда обнаружил пропажу. Все места были тщательно проверены так, чтобы не вызвать подозрений. Матери и чужаку он сказал, что ищет складной нож, который где-то обронил: на деле он держал его во внутреннем кармане рубашки, а когда те выявили желание помочь найти вещь, то отнекивался, мол, не хочет отвлекать от работы. Дом оказался чист, храм — подобие церкви, куда для вида ходит Антон — чист, дорожка вдоль маленького леса чиста, как и скалистый берег, где он был ранее — её нигде нет. Сердце бешено колотится который час, не давая ни минуты спокойно обдумать план действий. В чьи руки она могла попасть? Если так, то почему его ещё не ищут? Может, книгу нашли, но установить владельца затрудняются? Как бы то ни было, в таком случае Антон должен был стать главным подозреваемым, и к нему уже должны были обратиться с вопросами. Он много раз обдумывал и видел подобный сценарий в своих худших кошмарах, но не думал, что они так быстро станут реальностью. Случившееся не исправить, потому Антон смиренно ждёт: не вгоняет себя в панику, не считает минуты до своего конца и даже не думает над тем, как оправдаться в глазах общины. Он выбрал наслаждаться прекрасным видом на бескрайний океан, отделяющий его от всего свободного мира. Смотрит на скалистый утёс и каменный берег, на который волны приносят водоросли, мелких рачков и редко трупы незнакомых ему людей, которых он тихо, никому не сказав, хоронит на пляже близ скал. Он бы любил всё искренне, всей своей любовью, если бы всё не было таким навязанным до тошноты. Изредка Антон винил отца в том, что он открыл ему недоступный им мир и ушёл, оставив без поддержки на Острове. Может, не знай он про землю за гранью его дома, то жил бы себе, как другие, без хлопот, проблем и нервов? Скучная жизнь, затем тихая смерть… Нет, не вариант. Пастух у подножья нехотя вынырнул из полудрёмы и подозвал к себе верного пса, чтобы отогнать овец в овчарню. Время близится к закату, который особенно красив с холмов: будь у Антона фотоаппарат, о котором упоминалось в одной из книг, то запечатлел бы каждый уникальный момент. Отвлечённый красотой, он не сразу слышит приближающиеся шаги за спиной. Услышав, Антон продолжает делать вид, будто никого нет, и не отрывает глаз от медленно садящегося солнца — пусть это будет последнее, что он запомнит. — Не помешал? — раздаётся сзади знакомый до боли голос. — Арсений? Ты что тут делаешь? — ничего не ответив, Арсений садится рядом и снимает обувь. Антон пристально наблюдает за каждым его действием, затаив дыхание. — Ничего, — тянет лениво. — Нельзя просто прийти к тебе? Или ты не хочешь ничью компанию? Я могу уйти. — Нет, нет, сиди, просто… Обычно в это время ты помогаешь родителям, поэтому спросил. — Они на собрании, — с тяжестью в голосе произносит Арсений. Если в их общине случались собрания, то значит что-то случилось. Произойти могло всё что угодно, от беды до празднества: так как Антон с утра ни с кем не контактировал дольше двух минут и не узнавал последние новости, то догадок ноль. Хотя одна тревожная есть. — Что-то случилось? — старается звучать естественно, без тревоги. — Можно и так сказать, — по правому виску Антона катится капля пота: хорошо, что Арсений сидит по левую сторону и не видит маленькие кричащие сигналы волнения. Чутка помедлив, он продолжает: — в доме семьи Журавлёвых появится ещё один дар. Антон облегчённо вздыхает. Он рад за Дмитрия и его жену, но за себя он рад больше. Стуки сердца всё ещё доставляют боль: он дышит глубоко, поэтому скоро всё должно пройти. — Какое счастье им подарили Боги, — с натянутой улыбкой говорит Арсению. Тот угукает как-то безразлично, что весьма необычно. Арсений из семьи Поповых представляет собой сына-мечту любого дитя Острова. Умный — по их меркам, трудолюбивый, красивый, высокий, статный, сильный. Список можно перечислять бесконечно и не добраться до конца положительных качеств. Сколько Антон себя помнит, столько же он знает Арсения. Складывается ощущение, что они даже спали, будучи младенцами, в одной колыбели, ибо настолько были неразлучны. Несмотря на длительную дружбу, чувства, которые Антон к нему испытывает, иногда приобретают отнюдь не дружеские нотки. К своему несчастью, заметил это не только сам Антон, достигший восемнадцати лет, но и другие жители, что случайно или намеренно замечали их вместе. Их матери часто собирались в саду для работы и могли говорить часами: последние их темы для разговоров — Антон безбожно подслушивал их под окном, когда те возвращались после работы в дом одной из них — так или иначе касались его и Арсения. Если раньше ничего плохого в их союзе он не видел, то сейчас ни в чём не уверен. Рано или поздно вопрос их с Арсением союза снова поднимется, и им придётся что-то решить или решат за них. На Острове всего пять человек достигло возраста союза: одна пара есть — счастливые Аня и Кирилл, которые давно у тотема объявили о своём желании; Антон до сих пор чётко не понимает, чего хочет и как принятое решение повлияет на его планы, но упускать Арсения не хочет, не может, чёрт возьми. — Антон, — зовёт его Арсений, — ты какой-то грустный с утра, что-то случилось? — Нет, — в голове проносятся тысячи вариантов ответов, но пронзительные голубые глаза Арсения подталкивают сказать правду, — ничего не случилось. — Это связано с союзом? Ты не уверен? — когда Арсений расстроен, то всегда обнимает себя за прижатые к груди колени: выражение его лица становится как у беззащитных новорождённых котят, с нюансом, что у него глазки открыты. — Я уверен, — неуверенно бормочет Антон. — Арсений, я хочу связать с тобой свою жизнь и рад каждой секунде, проведённой с тобой, — признаться, в этих словах нет лжи. — Меня гложет ответственность и страх, что я не стану для тебя тем мужем, которого ты заслуживаешь. Сказав эти слова, он сжал ладонь Арсения в своей, переплёл их пальцы и поцеловал в тыльную сторону. Руки сильно вспотели, как и весь он от стресса и нервов — на то есть причины, помимо потерянного компромата на него. Арсений — сын одного из старейшин общины, который является правой рукой Святой главы. Мало того, что сын глубоко предан догмам Острова, так ещё и отец является одним из яро пропагандирующих веру среди всех жителей. Пока одни зомбируют сладкими речами, вторые пугают и держат в страхе. Антон не представляет, как от такого проклятия наяву в обличии деспотичного старика могло родится столь очаровательное и доброе создание, как Арсений. С детства Антон наблюдал за ним и завидно восхищался. Детскому разуму виделось только хорошее — знание всех двенадцати книг наизусть в возрасте семи лет; умение готовить, вышивать и заниматься домашними делами; совершение всех молитв, которые изнуряют настолько, что колени потом болят долгое время — не все взрослые могут этим похвастаться, а там был ещё совсем маленький мальчик. С возрастом Антон понял, что за деревянной белой дверью домика на холме творятся ужасные вещи, о которых говорить не принято. Бездумно, на волне наивного мальчишеского энтузиазма кинутое обещание спасти Арсения из этого плена сейчас обернулось ему боком. Нет, он выполнит своё обещание. Переступит через свой замысел и желание, или… он может и его забрать… нет. Слишком опасно думать о таком сейчас. Подвергать свою жизнь опасности он может, но поступить так с Арсением — нет, только не с ним. Антон прижимает его к себе, обняв рукой за плечо. Как бы он хотел, чтобы всё было просто, как в книгах, где героев ждёт счастливый конец. Арсений слегка отстраняется, чтобы посмотреть на него снизу вверх, и спокойно говорит: — Давай тогда сегодня объявим у тотема о нашем союзе, — внутри Антона скручивает до тошноты: его вполне могло бы вырвать, если бы тело не парализовало от шока. Долго молчать нельзя, поэтому худо-бедно он выдавливает из себя слова. — Прям сегодня? — он старается звучать лишь слегка удивлённо, а не в полном раздрае. — Да, — чётче и громче говорит Арсений. — Если мы уверены, то зачем медлить? Нам есть по восемнадцать, надо только сообщить и всё! — Тебе так быстро хочется это сделать? — Антон едва сдерживается, чтобы не закричать от обилия не самых лучший эмоций, что переполняют его: что ему делать? — А тебе нет? — с толикой негодования на него смотрит Арсений. «Нет» — норовит громко сказать ему в лицо, но Антон с желчью проглатывает это слово. Вызывать лишние подозрения ему не нужно, поэтому, стиснув зубы, радостно заявляет: — Мне тоже, только немного неожиданно. Ещё ничего не подготовлено: нет дома, обрядных нарядов, и как твой отец на это отреагирует? — О нём не беспокойся, — Арсений кладёт голову на грудь Антону и слышит ускоренное сердцебиение, — не волнуйся. У нас всё будет хорошо, моё солнце. — Будет, — вторит Антон, — всё будет. Наступил вечер, и они добрались до одинокого Древа на площади. Кроме них там было несколько жителей: семейная пара, которая просит ещё один дар, совсем юные девушки, которые просят и за себя, и за свою семью, и старый дедушка, который просто стоял там, смотря на макушку дерева где-то высоко в небе. Антон надеялся, что в такое время свидетелей не будет, но зря. Одно радует — никто не смотрит на него, словно что-то знает. Может, от книги кто-то избавился? В лучшем случае, просто не нашли ещё её хозяина. Арсений всю дорогу улыбался, рассказывал что-то про планы на совместную жизнь и обустройство их будущего дома. Антон кивал, изредка отвечал односложными фразами, большую часть времени пребывал в длительном напряжённом молчании. К слову, Арсению это не помешало строить грёзы об их лучшей жизни. Антону так и хотелось попросить его заткнуться хотя бы на минуту. — Ты готов? — они стоят у выступающих на поверхности земли корней Древа. Антон сглатывает ком в горле. — Готов, — он закрывает глаза и слышит, как Арсений громко объявляет всем вокруг об их союзе. В ушах стоит звон, словно на голову уронили гигантский колокольчик. За Арсением объявление громко повторяет и он сам. Вокруг собираются остальные, ранее спокойно молившиеся Древу, и начинают поздравлять их и пускаться в пляс, повторяя их имена. В ближайших домах загорается свет — новость распространяется, и все ликуют. В мыслях что-то щёлкает: надежда испарилась, оставив одно отчаяние. Видя полные радости и счастья глаза Арсения и его широкую до ямочек улыбку, Антону хочется выть от безысходности. Он будет ему мужем, будет с ним, но не сможет подарить ему картину, о которой он мечтает. Сейчас он поддаётся желаниям Арсения: улыбается с ним, целует в лоб и старается не обращать внимание на безумные припадки окружающих. — Теперь мы всегда будем вместе, — Арсений крепко его обнимает и чувствует, как в ответ руки обвивают его. — Всегда, — шёпотом повторяет Антон. Снова щёлк. Идея. Ещё более рискованная. Безумие, но когда он был нормальным. Никто на этом проклятом Острове не нормальный! Арсений… его надо спасти. Он смотрит, как людей вокруг становится всё больше и каждый пускается в пляс, словно в них вселилось что-то безумное. Антон никогда не принимал в таком участие, даже будучи мелким, ибо находил это довольно пугающим: годы прошли, но мнение его осталось неизменным. Арсений же, не отрываясь от него, медленно двигает обоих в танце. Антон поддаётся, кружится с ним: пусть пока всё будет так, как он того захочет.

***

Как Антон предсказывал — отец Арсения, узнав про жизненного спутника своего сына, в восторг не пришёл. На секунду показалось, что тот готов оспорить догмы гримуара и найти лазейку, позволяющую отменить столь нежеланный им союз, но нет. Стиснув зубы до скрежета, он смиренно принял выбор Арсения, и вместе с женой дал им своё согласие. С родителями Антона трудностей не возникло: оба в один голос радостно воскликнули, чуть ли не заключили обоих в объятия и пустились в пляс. Арсений был на седьмом небе от счастья, что было видно по горящим глазам: держался однако стойко и не проявлял эмоций за гранью дежурной радости. Будь они одни, то Антон готов поспорить, что Арсений накинулся бы на него с обьятиями, в последствии которых оба рухнули бы на землю. Как бы Антон ни старался, проникнуться чужой радостью не выходит. Он искусно изображает неподдельное счастье и скрывает безутешное отчаяние от чужих глаз, принимая поздравления и благословения. Противно не только от краха собственного плана, но и от наглого вранья в сторону Арсения. Какой же он неисправимый эгоист! Отдать другому своё единственное чудо в проклятом месте он не способен — Арсений всегда был и есть его с самого детства. Когда он говорил слова любви, смотря в голубые глаза, он не врал, но многое не договаривал. Если бы только он согласился уйти с ним, покинуть это гиблое место и встретить новые края. Антон смог бы подарить ему лучшую жизнь, если бы ему только дали шанс, но этого не будет. Арсений — дитя Острова во всех смыслах. Для него нет ничего ценнее этого места. Антон чётко помнит, как ребёнком часто получал люлей от него за неуважение к Древу или догмам гримуара. Наказание для непослушных детей было одно: долгое занудное прослушивание свода законов для маленьких грешников и графическое описание пыток и истязаниий, которые ожидают их в Царстве забытья, если они и дальше будут проявлять неуважение. Арсений всё время сидел рядом и ручался за Антона, обещая, что под его крылом такого больше не повторится. Сидеть и слушать он был не обязан — правила все Арсений знал наизусть — но Антон был признателен. Отчасти это стало причиной их тесной дружбы и общения. Как бы то мило ни было, одно ясно, как безоблачный летний день — Остров Арсений просто так не покинет. Мысли сварились в одну кашу, которую давно пора снимать с плиты. Всё навалилось разом: союз, потерянная книга, от которой до сих пор нет новостей, ластящийся к нему по каждому поводу Арсений. Последнее приятно, Антон отвечает взаимностью, но фальшь чувствуется, как бы тот ни старался скрывать её. — Антон, — зовёт его Арсений. Они стоят в комнате, готовясь к церемонии. Тёмное пространство без окон, без мебели, без дверей, без ощущения безопасности. Вокруг никого, но до поры до времени: снаружи их ожидает вся община, облачённая в церемониальные костюмы — длинные белые платья, жёлтые платки вокруг шеи и венки полевых цветов на голове. Антона откидывает в далёкое детство — в тот злополучный день, но на сей раз это его день. Голос Арсения звучит снова, более обеспокоено и тревожно. За своими мыслями Антон не сразу отзывается, продолжая не нарочно игнорировать своего будущего мужа. Из транса его выводит прикосновение руки к его голой груди. — Антон, всё в порядке? — Арсений смотрит исподлобья, ждёт ответной реакции. — В порядке, — сухо произносит: сколько ещё может продолжаться эта игра? — Я всё отменю, если ты не хочешь, всё хорошо, — слова звучат спокойно, но дрожь в голосе выдаёт настоящие чувства Арсения. — Я хочу, — эмоционально выпаливает Антон. — Моё солнце, меня всего-то охватила тревога: такой важный день для нас. Он подносит к губам ладони Арсения и целует каждую костяшку. Нужно отогнать от себя грозовую тучу, полную мрачных мыслей, и сосредоточиться на церемонии их союза. В его жалкие попытки в радость никто таким темпами не поверит. Хуже расстроенных и разгневанных детей Острова на празднестве только опечаленный таким никудышным будущим мужем Арсений, который не заслужил к себе подобное отношение. — И то верно, — Арсений перехватывает настроение Антона, и от былой улыбки на лице ничего не остаётся. Антон чувствует укол вины. Через минуту в комнату зайдут представители храма, чтобы облачить их в наряды. Арсений снимает с себя рубашку и складывает аккуратно рядом с вещами Антона. На обоих только широкие штаны, которые с них скоро снимут: одеваться самим запрещено, как и смотреть на сокровенные части тела до церемонии, поэтому, когда раздастся звон колокола, они обязаны будут повернуться друг к другу спиной в ожидании представителей. Времени у Антона мало, очень мало. — Арсений, посмотри на меня, пожалуйста, — он осторожно кладёт руки на его плечи, усыпанные родинками, и просит повернуться к нему. — Нам пора, Антон, — слушать он никого не хочет: особенно Антона. — Солнце моё, это правда очень важно, — губы тянутся к его плечам, чтобы поцеловать, как открывается входная дверь. Внутри, помимо них, оказываются два представителя: оба или обе в белых одеяниях с головы до ног, глаза завязаны полупрозрачным жёлтым платком, на руках тканевые перчатки. В руках они держат несколько метров шершавой верёвки. Один из них громко вопит вступление к подготовке. За их спинами слышится гул и хохот — ритуал начался. Антон отворачивается с комом несказанных слов и встаёт к Арсению спиной. Внутренности сворачивает от подступающей тошноты: будь его воля и удачное стечение обстоятельств, то тут же, взяв Арсения с собой, сбежал бы. С горечью он понимает, что это невозможно. Их одевают в торжественные наряды и крепко связывают руки самым тугим узлом: шею также фиксируют в наклоннённом вперёд положении без возможности без боли выпрямить её. На глаза надевают чёрную повязку — самый ненавистный этап, которого Антон боялся больше всего. Неизвестность пугает, отчего тело парализует, и конечности отказываются слушаться. Ему надо идти слепо вперёд, но ноги дрожат так сильно, что еле делают первый шаг, потом второй и третий, на котором он чуть не падает на землю. Под босыми ногами чувствуется колючая трава, совсем не такая, как на холмах; машинально вспоминается Арсений и его любовь ходить без обуви везде, где это только возможно. Постепенно трава сменяется на песок, затем мелкую гальку, что больно впивается в ступни при каждом шаге. Антон шипит, ругается себе под нос — он не терпит боли, даже укол иглой ощущается, как кол в ладонь. Пытки галькой продолжаются ещё несколько секунд; после их садят на колени друг перед другом. Раздаются удары колоколов, от которых звон в ушах. Невыносимо больно, отчего в голове звучат некогда бывавшие вопросы: неужели все этим довольны? Никто не хочет ничего менять? Им нравится чувствовать боль? Страдать и называть это «счастьем»? В своих смелых грёзах Антон представлял, как ведёт людей к просветлению своими крупицами знаний; как свергает нынешний строй; как сжигает в огне чёртов гримуар вместо своих книг; как спасает Арсения из лап вечного рабства безумному культу. Но в реальности, сделай он так, его душу и тело ждёт только мучительная смерть, о которой рассказывали с детства вместо сказок на ночь. — Услыш, Дух, биение сердец! — раздаётся хором отовсюду. По телу Антона пробегают мурашки; ладони, виски и лицо покрывается испариной; сердце бешено стучится; ко рту подступает желчь, которую хочется отхаркнуть, но он стойко сглатывает, почувствовав горечь на языке. — Прими союз своих детей! — раздаётся хором отовсюду. Руки затекли и ноют: активно жестикулировать не выходит. Тугой узел на шее не даёт сделать полноценный вдох. Голова идёт кругом от криков, от жары — они под открытым солнцем, от всего происходящего и последующего за ним. — Свяжи их пути воедино! — раздаётся хором отовсюду. Он чувствует, как ткань одеяния кем-то рвётся со спины. Надрез идёт от самого ворота до поясницы, оголяя сгорбившуюся спину. Холодные руки, покрытые веществом, по консистенции напоминающим эфирные масла — пахнущее резким ароматом елового леса. Антон еле выдерживает, чтобы не закричать и не вырваться из-под чужих рук: тошнота никуда не уходит, он шипит, живот скручивает. К губам из ноздри медленно стекает струя вязкой жидкости, которую он машинально слизывает вместе с потом — кровь. — Смешай их кровь воедино! — раздаётся хором отовсюду. Запах масла становится гуще, словно его нанесли мазком на глазные повязки, а не спины. Причина этому, скорее всего, Арсений, которому тоже обильно его нанесли. Тот, к слову, за всё прошедшее время не издал ни единого писка, что беспокоит Антона. Его полные смиренного разочарования глаза всё ещё стоят перед ним жуткой картиной, которую он не в силах исправить. Он провалился, как друг, как сын, как муж, ещё не успев стать им. Эгоист. — Скрепим же печатью юные жизни! — раздаётся хором отовсюду. Толпа вокруг вопит молитвы: каждый говорит что-то своё про союз. Если прислушаться, то можно поймать слова про счастье, здоровье, благословение богов и семейное гнёздышко. Для Антона их крики ничем не отличались от гула чаек с северного берега Острова. — Оставим болью то, что не передать словами! — раздаётся хором отовсюду. Антон сжимает зубы, чтобы не закричать во весь голос. Острые железные края штампа в виде семейной печати Поповых вонзаются в кожу спины ударом киянки по деревянной рукояти. Печать размером с ладонь взрослого мужчины вонзается ещё глубже с очередным ударом — Антон еле держится. Арсений сейчас чувствует то же самое, но звуков, кроме тихого шипение, перебиваемого криками толпы, практически не издаёт. Ещё один удар, и Антон всхлипывает: по ощущениям, острые края добрались до самых позвонков. — След, оставленный на плоти, будет жить вечно! — раздаётся хором отовсюду. По деревянной рукоятке штампа совершают маленькие удары. Каждый удар — год жизни дитя Острова на момент заключения союза. Антон впервые за всё время слышит еле разборчивые среди воя общины болезненные стоны Арсения. Как же ему хочется забрать всю его боль — и душевную и физическую — себе. Он постарается быть хорошим мужем. — Союз их будет вечным! Прими, о, Великий Остров, новую семью! — Прими! — раздаётся хором отовсюду. Печать, словно раскалённая, отстраняется от плоти. Из раны стекает кровь, края жжёт и колет от боли, но это только начало. С их глаз одновременно снимают повязки: солнце больно светит в глаза, отчего оба рефлекторно жмурятся, затем переводят взгляды друга на друга. Лицо Арсения красное, как помидор, с испариной на лбу и крупными каплями пота ну висках и носу. Его красивые голубые глаза покраснели от слёз, ресницы слиплись — Антон прежде не видел ничего прекраснее. Сам он выглядит, по своему мнению, паршиво — щёки красные, кровь размазана языком по губам, слюна длинной каплей стекает изо рта. Спины вновь прожигает мучительной болью. Антон настолько утонул в чужих потухших глазах, что совсем забыл про покрытие чёрным тмином — шрамы так остаются глубже, заживают в рубцы и печать принимает выпуклую форму. Арсений звучно дышит, шипит и всхлипывает, роняя очередную слезу. — Покорились Острову! Теперь покоритесь друг другу! Друг другу! — раздаётся хором отовсюду. Последний этап — ночь скрепления союза. По праву старшенства Арсению обязывается пометить Антона своим, пока тело и дух того будут лишены свободы и воли. Обязан, если хочет узаконить союз строго по писанию догм, вкусить вещество жизни своего спутника — кровь. Антон боится боли — он уже говорил. Но неизвестности он боится ещё больше. Даже когда знает основные факты и составляющие, не исключает вероятность краха мизерных ожиданий. Побег не удался: у него не было шансов с момента, когда на его пути встало голубоглазое нечто с вихрями чудных мыслей в голове: крах произошёл тогда, когда Антон решил не убирать его с пути ради цели, а крепко держать за руку и быть рядом. Неожиданности Арсения пугают и влекут, поэтому, смотря на него, держащего нож с «упором» в руках прямо над Антоновым сердцем, не знаешь, чего ждать. Руки и ноги Антона привязаны верёвками к изголовью и ножкам кровати. Он лежит абсолютно голый, беззащитный перед своим будущим мужем, которому до получения этого звания всего один долгий шаг. Радуется Антон одному — финальный этап приватный, потому они в доме одни, пока снаружи смиренно ожидают доказательство их ночи союза. Рука, держащая нож так близко к коже, дрожит. Арсений бездумно смотрит на острый кончик, витая где-то в своём мире, а может, не думая ни о чём. Антону на миг кажется, что Арсений слишком сильно нервничает и сомневается, хотя больше него хотел церемонии и союза. Стыдливо Антон думает, что его унылое настроение и сбитый настрой с утра стали причиной таких перемен, потому он поспешил развеять почти ложные думы. — Арсений, сделай это, — осторожно подталкивает его Антон. — Я не могу, — ответ заставляет округлить глаза в попытках найти объяснение. — Можешь, — чуть настырнее говорит Антон: его самого от страха одновременно воротит и заводит. Арсений опускает нож и качает головой из стороны в сторону. По щекам текут слёзы. Взгляд сменяется с неуверенно-печального на отчаяние и гнев. Антон сжимается, но бежать ему некуда, да и он не уверен, что хочет оставлять его одного хотя бы на минуту. — Ты не хочешь этого, — подняв свои заплаканные глаза, Арсений шипит на него. — Хочу, — заявляет спокойно и чётко. Арсений хватается крепче за рукоять ножа и подносит его к сердцу Антона. — Я знаю, что не хочешь, — всхлипывает, — тебе это не нужно, я знаю. — Арсений, солнце моё, почему ты так думаешь? — нож слегка протыкает кожу. Сердце безумно стучит при одном взгляде на Арсения, который на грани срыва — Антон его довёл. Может, не он один, но по умолчанию берёт основную вину на себя. Он хочет укутать его, такого потерянного, в объятия и защитить от всего, что, к сожалению, не позволяет сделать туго связанная вокруг рук и ног верёвка. Нож движется вниз, но на ручку не давят, отчего на коже не остаётся даже маленькая царапина. Арсений тихо проливает слёзы: плачем это не назвать — он не всхлипывает, не скулит, просто медленно даёт волю накопившимся чувствам и эмоциям. Уронив ещё одну слезу прямо на маленькую рану, оставленную ножом, Арсений меняется в лице. Антон не обращает внимание на секундную боль: глаза следят за ножом, который поднимается высоко над ним, словно готовясь к удару в шею — насмерть. Арсений садится на торс Антона, пока у того закрыты глаза в ожидании своей участи. На ум приходит худшее: выколотые в гневе глаза, перерезанная артерия и колотая рана в сердце — думает, что заслужил всё это, но ничего не следует. Только лёгкость в руках и пульсирующая боль из-за приливающей к ладоням крови. — Ч-что? — руки освобождаются от плена верёвок, лишь ноги ещё связаны, но при желании Антон сам может избавиться от оков. Арсений молча садится на край кровати спиной к Антону. Следы печати слегка припухли, вокруг раны в свете многочисленных свечей виднеется засохшая кровь. Снаружи в ожидании стоит толпа, которая не факт, что не подслушивает их. Избавившись от верёвок, Антон подползает к Арсению, садится перед ним на колени: он не реагирует на просьбы посмотреть и объяснить, в чём причина такой смены настроения. Своими действиями Арсений по сути нарушает догмы Острова, и, если об этом узнают, то его ждёт наказание в лучшем случае. Сделай такое Антон, никто бы не удивился: в глазах некоторых он вырос таким же, как его отец — что тут сказать, они правы. Но увидеть такое от Арсения совсем другое дело. — Арсений, солнце моё, скажи, что не так? — чуть ли не умоляет Антон, беря в свои ладони его мокрые от слёз щёки. — Тебе не нужен союз, я знаю, — безэмоционально произносит. Антона опять накрывает волной стыда: его поведение навело Арсения на такие мысли — отчасти это правда, но не так, как об этом думает Арсений. — Нужен, — резко выпаливает, но, ясное дело, словам его не верят. — Но не со мной, — почти шёпотом выдавливает из себя. — Почему… почему ты так думаешь? Арс, — он не звал его так с самого их детства, когда один из представителей услышал коверканье имени и отчитал их. Арсений тогда ходил угрюмее грозовой тучи. Арсению понадобилось несколько секунд, чтобы проглотить ком в горле и сказать всего одну фразу, чтобы Антон всё понял. — Зорко одно лишь сердце… Несколько слов прозвучали, как гром средь и так пасмурного неба. Сердце на миг перестаёт биться, лёгкие испускают последний вздох перед тем, как забыть о дыхании, мир вокруг рушится — так кажется Антону. Голос Арсения звучал тихо, почти шёпотом, но в голове Антона слова рикошетом бьются о черепную коробку. Где он нашёл книгу? Как давно понял? Почему не сообщил о находке? Что он хочет сделать? Вопросы накладываются друга на друга, и ни один не озвучивается. Антон видит перед глазами, как к ним в комнату врываются десяток представителей — разгневанных поступком своего собрата — вяжут его и выносят на всеобщее обозрение с позором перед казнью на глазах семьи — мать плачет то ли от горя, что сын пошёл по стопам отца, то ли из-за факта, что потеряла последнего по крови родного человека; чужак надменно прожигает его равнодушным взглядом, в котором читается разочарование и презрение. Он моргает, страшная картина исчезает, снова представив перед ним Арсения — его маяк в бескрайнем тёмном океане. Набравшись смелости, Антон откидывает от себя мешающие домыслы и осторожно спрашивает, подняв на себя глаза Арсения за подбородок: — Ты прочитал книгу? — очевидно, но Антону нужно подтверждение, и он его получает в виде утвердительного кивка, затем продолжает: — Что ты с ней сделал? — Выбросил в океан… Я не знал, что делать — первое, что пришло в голову, — Арсений смаргивает очередную слезу и тут его словно прорывает: — Я прочитал, это было красиво, — всхлипывает. — Понимаю, почему ты хочешь уйти из этого места. Ты же хочешь? Хочешь. А я… А я не смею тебя держать. Никого насильный союз не сделает счастливым, поверь, я знаю. — Арс, — тянется его утешить, но Арсений перебивает. — Я не могу тебя обвинять, ведь моё желание скорого союза отчасти вызвано крайней мерой, целью, называй, как хочешь, — Антон прищуривается, не понимая сказанных ему слов. — Я мечтал уйти из дома, это место… Я ненавижу его всей душой: гримуары, молитвы, ритуалы, обязанности, — голос срывается на крик. — Хотел спастись… Думал, ты спасёшь, но… — осекается, сглатывает и закрывает глаза, не желая видеть чужие, полные непонимания и печали перед собой. — Тебе здесь не место: ни на острове, ни рядом со мной. Тебя ждёт целый мир, и кто-то, с кем ты создашь союз по любви без всего этого кошмара. Я помогу тебе сбежать, обещаю, — Арсений открывает глаза: в них давно погасла надежда, что пугает похлеще возможной смерти. Антон сидит, как поражённый молнией. Внутри всё закипает от ненависти к себе, к своей никчёмности и беспомощности. За все страдания Арсения — физические и моральные, которые он не замечал — целиком и полностью винит себя и чёртов Остров. Все и всё кругом виновато, но только не Арс. Он заслуживает весь мир, и Антон, хоть в бараний рог загнётся и пройдёт через все пытки мира, даст ему всё, что тот пожелает. — Арс, — уверено начинает Антон, — я тебя услышал, теперь ты послушай меня внимательно, — он облизывает засохшие губы, собираясь с мыслями, и медленно ласковым голосом тянет: — Я не хочу союз, и жить на этом Острове, и подчиняться правилам, которые выдумали больные на голову люди, но я хочу быть с тобой. Всё это время опечален я был тем, что думал о худшем будущем, где мы с тобой будем жить в окружении, которое нас медленно губит. Я боялся прожить жизнь по догмам, но переступил, не без грусти, через свои мечты о свободе, чтобы быть с тобой, потому что был уверен, что Остров тебе дорог. На Острове и за его пределами может быть тысячи, а может миллион людей, но что толку, если они — не ты. Слёзы текут у обоих, тяжесть спадает, дав резкое ощущение невесомости. В глубине всё ещё таятся сомнение и неуверенность, но они точно знают, что полны решимости и безумного отчаяния. Антон ничего не говорит следом, лишь льнёт к Арсу за поцелуем — грубое нарушение догмы, которое приносит невероятное удовольствие обоим: первый поцелуй должен состояться после акта крововкушения. Вот он — первый шаг к свободе. — Мы сбежим вместе, далеко, нас никто не найдёт, — целует. — Мы будем счастливы, я сдержу обещание, слышишь? Арс? — Верю, — в перерывах между короткими поцелуями Антона говорит Арсений. — Но что нам делать сейчас? Они ждут нас: весь дом окружён. — Закончим начатое, — при упоминании ритуала раны на спине мельком дают о себе знать ранее фоновой болью. — Ты ненавидишь боль, — Антон кивает, говоря, такой я есть, и, вопреки этому факту, кладёт отброшенный нож в ладонь Арса. — Ненавижу, но я знаю, что ты мне никогда не сделаешь больно намеренно. Завершим всё, выйдем перед ними, как славные дети Острова, а потом что-то придумаем, — Арсений слабо кивает, не потому что не уверен, а потому что просто устал и хочет со всем быстро закончить. Они слишком долго времени провели в комнате, что не может не вызвать толику подозрений у представителей и простых жителей, что ожидают их. Однако, если после у них возникнут к ним вопросы, то объяснить можно будет их физиологией и долгой подготовкой. Антон забирается на широкую кровать, где по желанию могут спать четыре взрослых человека. Верёвки разрезаны и связать ими руки также крепко, как ранее, не выйдет, поэтому, распластавшись на белых простынях с красными от крови разводами, Антон крепко держит обрывки в своих ладонях. На случай, если внезапно зайдут, они надеются, что на такую мелочь никто не обратит внимание. Арсений на ватных ногах садится между разведённых ног Антона, сжимая рукоять ножа в руках. Они уже минут пятнадцать как стоят друг перед другом голые, но ясное осознание всего доходит только сейчас, вгоняя в краску. Взяв себя в руки, он подносит нож к груди Антона, на которой должен высечь символы союза, затем вылизать рану, пока крови не станет меньше или она вовсе перестанет течь. Антон же должен держать на себе Арсения после высечения первого символа и наполнить его своим семенем по окончанию испивания крови. Мерзко, но они потерпят ради свободы от этого кошмара. — Мне страшно, — признаётся Арсений, давя кончиком в кожу, но не протыкая. — Мне тоже, — он выпускает из рук верёвку, чтобы погладить Арсения по побелевшим от волнения костяшкам и притянуть к себе для поцелуя. — Я знаю, что ты не сделаешь намеренно мне больно. Я тебе верю. Несмотря на всю мрачность атмосферы, возбуждение не покидает их. «Влечение» — неподходящее слово, тут все краски чувств описывает «желание». Отчасти, вполне вероятно, что влияет также страх: вместо того, чтобы заставить их сердца разорваться, он направляет все реакции тела на возбуждение. Свежая боль от протыкающего кожу острия ножа перекрывает зудящую на спине. В этот миг оба ощущают, как стены в комнате без окон заимели глаза тех, кто судорожно ждёт их снаружи. Утешает одна мысль, что скоро всё закончится. Арсений вырезает первый символ из шести на груди Антона. Упор на ноже не даёт острию вонзиться глубже, но от поверхностного повреждения боли не меньше. Антон мычит: терпимо, но неприятно. — Прости, — шепчет Арсений. — Порядок. Из раны тонкой струёй стекает кровь, которую Арсений робко слизывает, подавляя рвотный рефлекс из-за металлического вкуса. От контакта шершавого языка с раной Антон шипит от боли. То и дело между очередным болезненным звуком Арсений поднимает виноватый взгляд, и каждый раз слышит просьбу продолжать и не отвлекаться. Когда кровь из раны перестаёт течь, Арсений берёт в руки флакон льняного масла и выливает его на свои пальцы и стоящий член Антона. Тот от первого за весь день — можно даже сказать, за всю жизнь — чужого прикосновения к своему органу стонет и выгибается слегка в спине, не забывая, что должен изображать связанного. В головах обоих вертится ворох мыслей, что звучат белым шумом на периферии сознания. Арсений, не прекращая подготовку, рассматривает член Антона, который видит впервые, как и он его: длинный, благо не запредельно широкий, с крупной красной головкой и двумя переплетающимися венами. Антон, не отрывая глаз и плевав на всякую боль, смотрит, как Арсений, закончив с ним, принимается растягивать свой предварительно подготовленный вход. От мыслей, что ему кто-то в этом помогал и этот кто-то не сам Антон, наступает ревность — лёгкая, но ревность. Закончив, Арсений приставляет член Антона ко своему анусу и медленно опускается. Впервые про телесное соитие они узнают после провозглашения желания создать союз. В середине гримуара описаны и показаны в иллюстрациях несколько дозволенных поз и процесс для всех пар. Пока представители в присутствии старейшин читали им вслух все этапы, они краснели гуще помидоров и отводили взгляды, чтобы не встретить ответную неловкость. Сейчас этой неловкости нет: не хочется отводить глаза, думать о чём-то, лишь бы ничего не слышать — они хотят наслаждаться процессом, а не проходить круги ада. На глазах Арсения снова выступают слёзы, когда он целиком принимает в себя член. На минуту он замирает, стараясь перевести дух. Антон шепчет ласковые слова, чтобы смягчить боль и успокоить, что в целом действует. Не сразу, но он привыкает к ощущениям, хоть и не находит в них что-то приятное. — Как же больно, — всхлипывает, усаживаясь удобнее, ведь в такой позе ему оставаться до конца процесса. — Можешь сделать всё быстро, не жалей меня, — просит его Антон, не в силах смотреть на страдания любимого. — Думаю, мы оба тут не сильно жалеем друг друга, — Арсений осторожно вырезает второй символ, пытаясь не совершать лишних движений. Снова слизывает кровь, от которой тошнит. Тихонько нарастает паранойя: кажется, что снаружи слишком тихо. Словно все прильнули ушами к стенам и пытаются что-то подслушать. Из-за этого окружения складывается ощущение, что стены медленно надвигаются на них, превращая комнату в гроб. Антон систематично шипит и мычит: больно не только из-за вылизывания новых ран, но и из-за пота, что щиплет печать на спине. Арсений по-быстрому заканчивает вырезать третий символ — самый короткий относительно других. Нужно немного времени для передышки. Воздуха вокруг критично мало, атмосфера давит, отчего хочется завершить весь ритуал прямо сейчас и выбежать на свободу. Они унимают свою утомлённость редкими поцелуями — чувство слежки за ними не покидает. От вкуса собственной крови на губах Антону становится не по себе, а мысль, что Арсений чувствует это ещё ярче, ужасает ещё больше. Осталось совсем чуть-чуть, три символа и сам процесс соития — теперь Антон понимает, что в книгах называлось «сексом», но там это хотя бы приносило людям удовольствие без боли. Четвёртый символ — самый длинный с закорючками — идёт очень туго, потому что рука у Арсения начинает трястись. Член внутри словно увеличивается в размерах, доставляет ещё больший дискомфорт и желание сделать что-то, только бы не чувствовать ничего внутри. — Тебе больно? — тихо спрашивает Антон. Арсений реагирует не сразу: пытается не выплевать на него сгусток крови вперемешку со слюной. Сглотнув, он вяло отвечает: — Неудобно, — двигает бёдрами, чтобы уменьшить ощущения. — Ты большой. Антон хмыкает. Мозг подкидывает ему отрывки книг, где персонажи хвастались размерами своих органов, словно это так жизненно важно. Пятый символ повторяет третий и ощущается не так болюче. Антон спокойно выдерживает, а вот Арсений даёт слабину. Не сумев проглотить очередную смесь крови и слюны, его вырывает на кровать и частично на Антона содержимым рта — благо не желудка. Арсений виновато смотрит то на него, то на массу: шокировано прикрывает рукой рот, чтобы не последовало продолжение. — Арс, что случилось? Ты как? — слова звучат слишком громко, из-за чего на миг у обоих замирает дыхание. — Воротит от крови, — отвечает ослабевшим голосом. — Я смогу, дай немного времени. — Тебе не обязательно делать это до конца, — Антон освобождает руки, поддевает край простыни и рвёт кусок ткани. — Просто вытри кровь, не мучай себя. Арсений хотел было возразить, но рвотный позыв мигом отмёл это желание куда подальше. Остатки крови он вытирает лоскутом ткани и вырезает последний символ — навороченнее по своему написанию, чем четвёртый, но менее болезненный. К этому времени Антон привык к роли куска мяса под ножом мясника: и лишь мысль, что Арсений видит в нём того, кого любит, а не вещь, его утешает. — Наконец-то, — возрадовался Арсений, пока не вспомнил про второй этап. Антон чувствует, как сильно затекли ноги, и чуть двигает ими, как почти мгновенно в комнате раздаётся стон Арсения. В недоумевании и страхе, что сделал что-то не то, он судорожно спрашивает: — Я сделал тебе больно? — Арсений отрицательно мотает головой. — Нет, наоборот, мне приятно, — ёрзает на его бёдрах в попытках снова почувствовать ту искру, что прошибла тело на секунду. — Сделай так ещё раз. — Как? Я же не, — Антон повторяет лёгкий толчок, который выбивает из Арсения ещё один стон, но погромче. — Да! О верёвках, что удерживают руки на чистой силе самовнушения и воли, он забывает и движет исключительно бёдрами, короткими толчками вбиваясь в нутро Арсения. Тот опирается руками об изголовье кровати, широко разводя ноги, насколько позволяет стойка на коленях. Антон старается не слетать с катушек и двигаться плавно и — как бы тяжело ни было это произносить в голове — строго следуя инструкциям гримуара. Масла не так много и оно успело впитаться в простыни, пока Арсений вырезал символы. Тазовые кости начинают ныть, но ради любимых звуков удовольствия от Арсения Антон готов потерпеть, тем более ему самому тоже очень хорошо. От каждого сильного толчка трясётся кровать, израненная спина трётся о простыни, размазывая редкие капли крови, пот проникает в раны, обжигая тлеющим углём. И всё это на фоне больного удовольствия, которое они ощущают в первый раз и точно не последний. Внутри Арсения хорошо, тепло и очень узко. Антон хочет продлить это мгновение хотя бы на одну лишнюю минуту. Видеть, слышать и дышать им — от Арсения всегда пахнет свежескошенной травой, как на дальних холмах, где они часто вместе сидят. Антон большой, как успел подметить Арсений, и очень нежный, даже в таких обстоятельствах. Он — двухметровый щит, за которым Арсений чувствует себя в безопасности. И пусть Антон ещё долго будет считать себя недостойным мужем, для Арсения он лучший — с самого первого дня знакомства был и останется. Последний рывок бьёт звоном в ушах и слабостью во всём теле у обоих. Арсений кончает отрывистыми каплями на живот Антона и простыни, а Антон изливается внутрь, совершив финальный резкий толчок. Ритуал завершён — они официально в союзе. Снаружи доносятся вопли, крики и оры. Жители счастливы за новую пару, которая скрепила свой союз клятвой, печатью, кровью и семенем. Они бросают вокруг дома свои венки и пляшут, пока два ослабленных тела крепко прижимаются друг к другу, мечтая освободиться из этого плена. Спустя два месяца их дом будет объят пламенем. Никто не поймёт, как это произошло, пока не найдут сломанную керосиновую лампу на полу спальни и два обугленных тела, души которых будет оплакивать весь Остров. Арсений и Антон останутся в памяти жителей, как невинные дети Острова, которых забрал страшный рок, но так тому и быть, если то судьба. Остров похоронит два выкопанных тела, пока волны океана будут уносить маленький корабль с двумя пассажирами в дальние края. Антон сдержит своё обещание и подарит Арсению весь мир, который станет им новым домом.