В объятиях чужой гравитации

Тишина сгустилась до звона в ушах. Пар от мёртвого титана поднимался к серому небу рваными клочьями, окутывая площадь белёсой пеленой, сквозь которую проступали силуэты — чужие, враждебные, многочисленные. Запах гари и разлагающейся плоти щекотал ноздри, мешался с холодным ветром, заставляя ресницы слипаться от выступившей влаги. Напротив, в десяти шагах, стоял мужчина. Высокий, с военной выправкой, которую не скроет даже самая простая одежда. Короткие светлые волосы аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Форма Разведкорпуса — та самая, со светлой курткой и эмблемой Крыльев Свободы на груди — сидела на нём как влитая, подчёркивая широкие плечи и узкие бёдра. Но дело было не в форме. Дело было в том, как он стоял. В том, как держал клинки — опущенными, но готовыми. В том, каким взглядом голубых, почти бесцветных глаз буравил незнакомку, только что уничтожившую титана. Командир. Это читалось в каждой линии тела, в каждом миллиметре осанки. Человек, привыкший отдавать приказы и видеть их немедленное исполнение. Человек, который посылал людей на смерть и умел жить с этим грузом. — Кто ты? — голос прозвучал ровно, без угрозы, но с той особенной интонацией, которая не предполагала молчания. Губы остались сомкнутыми. Ни звука. Только дыхание — всё ещё неровное после схватки с титаном, но постепенно выравнивающееся. Грудь вздымалась и опускалась под ремнями УПМ, влажная ткань чёрного спортивного костюма липла к коже, раздражала, холодила. Кровь титана, попавшая на лицо и волосы, уже испарялась, оставляя после себя только липкое, неприятное ощущение и резкий химический запах. Взгляд скользнул выше, за плечи блондина. Крыши домов, окружавших площадь. Они больше не были пусты. Фигуры. Везде. На каждой крыше, на каждом уступе, в каждом проёме между домами. Стоят, присели, замерли в напряжённых позах, готовые сорваться вниз по первому сигналу. Одинаковая форма, одинаковые клинки, одинаковые УПМ на бёдрах. Только лица разные — молодые, старые, испуганные, решительные. Шестнадцать. Мозг отсчитал их сам, без усилия, будто всегда только этим и занимался. Шестнадцать силуэтов на фоне серого неба. Плюс блондин прямо перед глазами. И ещё двое — чьё присутствие ощущалось кожей затылка, лопатками, каждым позвонком позвоночника. Тени, скользнувшие за спину, пока взгляд был прикован к главной угрозе. Медленный поворот головы. Ровно настолько, чтобы периферийное зрение выхватило две фигуры позади. Молодые парни, совсем мальчишки. Лица бледные, напряжённые, в глазах — страх, смешанный с решимостью. Клинки наизготовку, лезвия подрагивают в неуверенных пальцах. Ближе, чем хотелось бы. Достаточно близко, чтобы представлять угрозу. Достаточно близко, чтобы стать первыми. Сознание раздвоилось. Одна часть — та, что всё ещё оставалась Йоанной Соколовой из Москвы, — сжималась в ужасе от количества врагов, от осознания, что выхода нет. Другая часть — та, что проснулась в этом теле совсем недавно, — работала холодно и методично, как отлаженный механизм. Расстояние до ближайшего — два метра. Время реакции — доля секунды. Уязвимые точки: горло, солнечное сплетение, коленная чашечка, запястье с клинком. Комбинации выстраивались сами, как строки компьютерного кода. Удар — блок — контратака — переход к следующему. Сколько потребуется времени, чтобы нейтрализовать всех? Тридцать секунд? Сорок? Минута? Пугающе. До дрожи пугающе. От осознания, с какой лёгкостью тело просчитывало убийство живых людей, по спине бежали мурашки. Но глубже, под слоем ужаса, пульсировало нечто иное. Тёмное. Горячее. Удовлетворение. Чувство контроля над ситуацией, которой не должна была контролировать. Чувство силы, которой не должна была обладать. В этом мире, полном чудовищ, появилась возможность самой стать чудовищем. И эта мысль... эта мысль приносила странное, извращённое наслаждение. — Ты меня слышала? Голос блондина стал жёстче. В нём прорезались нотки раздражения — едва заметные, тщательно контролируемые, но всё же ощутимые. Привык, что ему отвечают. Привык, что его приказы выполняются беспрекословно. Привык, что его боятся. Сегодня его ждало разочарование. Голова медленно повернулась обратно. Карие глаза — глубокие, почти чёрные в скупом свете пасмурного дня — встретились с холодными голубыми. Взгляд в упор. Без страха. Без вызова. Просто констатация факта. Здесь. Жива. И отвечать не обязательно. Руки, до этого поднятые в универсальном жесте капитуляции, медленно опустились вдоль тела. Пальцы расслабились, повисли в воздухе. Движение плавное, почти ленивое. Отказ. Окончательный и бесповоротный. Блондин прищурился. Желваки на острых скулах напряглись, обозначились под кожей. Клинки в его руках чуть приподнялись, лезвия поймали отблеск света, сверкнули холодной сталью. — Подними руки, — каждое слово чеканилось отдельно, с расстановкой, будто он разговаривал с глухой или слабоумной. — Или умрёшь. Ветер донёс запах гари, смешанный с чем-то сладковатым — остатки голубых цветов, раздавленных во время погони. Где-то вдалеке, за стеной, крикнула птица. Звук, чужеродный и почти издевательский в этой сцене, застывшей между жизнью и смертью. Фигура в чёрном спортивном костюме не шелохнулась. Только грудь продолжала размеренно вздыматься и опускаться. Только пальцы едва заметно подрагивали — не от страха, нет. От готовности. От предвкушения. От того особенного напряжения, что возникает в мышцах за мгновение до взрыва движения. Блондин выдохнул сквозь зубы. Короткий, резкий звук, полный сдерживаемого раздражения. Затем — едва заметный кивок. Почти незаметное движение подбородка. Сигнал. — Взять её. Инстинкт сработал быстрее мысли. Быстрее, чем приказ успел достичь ушей тех, кому предназначался. Тело развернулось на пятках, уходя с линии атаки. Кроссовки проскрежетали по булыжнику, высекая искры. Первый противник — тот, что был справа за спиной, — уже летел вперёд, выбросив руку для захвата. Классическое движение. Предсказуемое. Медленное. Слишком медленное для обострившихся рефлексов. Блок предплечьем. Чужое запястье встретилось с жёстким краем локтевой кости, хрустнуло, отведённое в сторону. Второй рукой — прямой удар основанием ладони в солнечное сплетение, туда, где расходятся рёбра и нет костной защиты. Воздух вырвался из лёгких солдата с хриплым, сдавленным выдохом. Он согнулся пополам, и колено уже летело навстречу его лицу. Контакт. Влажный хруст переносицы. Брызги крови на чёрной ткани. Тело обмякло, осело на булыжник мешком. Одна секунда. Второй противник — тот, что был левее, — попытался ударить клинком. Широкий замах, любительский, неэффективный. Тело ушло вниз, под лезвие, пропуская его над самой головой, так близко, что воздух свистнул у уха. Ладонь легла на внутреннюю сторону чужого локтя, надавила, выворачивая сустав против естественного сгиба. Клинок выпал из разжавшихся пальцев, звякнул о камень. Рывок на себя — и локоть солдата встретился с подставленным коленом. Влажный хруст ломающейся кости. Крик боли, высокий, почти животный. Тело, дёргающееся в агонии, отброшено в сторону ударом ноги в грудь. Он пролетел пару метров, врезался в стену, сполз по ней, оставляя кровавый след на сером камне. Три секунды. Остальные не ждали. Третий, четвёртый, пятый — они напали одновременно, видимо, надеясь задавить числом. Ошибка. Фатальная ошибка. Мир превратился в калейдоскоп движений. Тело танцевало — иначе не назвать этот смертоносный, выверенный до миллиметра поток ударов, блоков, уклонений. Муай-тай — локти и колени становились оружием страшнее клинков. Карате — рёбра ладоней крушили кости, пальцы находили болевые точки с пугающей точностью. Что-то ещё — то, чему никогда не учили в московских фитнес-центрах, но что жило в мышцах, в сухожилиях, в самой крови. Локоть в висок — один готов. Колено в живот, захват головы, бросок через бедро — второй впечатался спиной в булыжник, воздух выбит из лёгких. Удар ногой с разворота в челюсть — третий отлетел, выплюнув зубы вместе с кровью. Пятый попытался схватить за волосы. Длинный шоколадный хвост, растрепавшийся во время боя, стал уязвимостью. На мгновение — но этого мгновения хватило. Чужие пальцы сомкнулись на прядях, рванули назад. Боль прострелила кожу головы. И тогда тело ответило. Захват чужой руки, болевой приём, переход на рычаг локтя. Сухой, отвратительный треск ломающейся кости перекрыл даже крик боли. Солдат завыл, падая на колени, но его уже не слышали. Удар ногой в грудь — и он отлетел к стене, присоединяясь к товарищам. Шестьдесят пять секунд. Дыхание оставалось ровным. Сердце билось часто, но ритмично, разгоняя по венам адреналин и что-то ещё — горячее, пьянящее, почти эйфорическое. Мышцы горели приятным огнём, разогретые, готовые к продолжению. Каждая клеточка тела пела от осознания собственной силы. Взгляд скользнул по площади. Пять тел на земле. Кто-то стонет, свернувшись в позу эмбриона. Кто-то молчит, потеряв сознание. Кто-то пытается ползти прочь, волоча сломанную руку. Лужи крови растекаются по серому булыжнику, смешиваясь с грязью и остатками пара от титана. На крышах — тишина. Те, кто наблюдал, замерли. Их только что лишили иллюзии лёгкой победы. Они смотрели на незнакомку в странной чёрной одежде, только что в одиночку выведшую из строя пятерых солдат за минуту, и в их глазах читалось то, чего не было минуту назад. Страх. Настоящий, липкий, животный страх. Уголок губ дрогнул в подобии усмешки. Не злорадной — скорее, удовлетворённой. Тело помнило. Тело знало. И это знание давало власть. Страшную, опьяняющую власть над жизнью и смертью. Медленно, почти лениво, фигура наклонилась. Пальцы сомкнулись на рукоятях клинков, что лежали на булыжнике там, где их бросили минуту назад. Тёплое дерево, обмотанное кожей, легло в ладони как родное. Лезвия, всё ещё хранящие следы испарившейся крови титана, тускло блеснули в свете, пробивающемся сквозь тучи. Тяжесть оружия успокаивала, дарила ощущение завершённости. По крышам двигались новые тени. Двенадцать. Ещё двенадцать солдат, привлечённых шумом или вызванных по какому-то сигналу, которого не слышала. Свежие силы. Полные решимости, но уже не такие уверенные. Сверху доносились характерные щелчки УПМ, шипение газа — они занимали позиции, окружая площадь, беря в кольцо. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, холодная и отстранённая: «Сколько ещё? Скольких потребуется убить или покалечить, чтобы они поняли? Чтобы отступили? Или чтобы признали?» Ответа не было. Только холодная готовность продолжать. Только тёмное, пульсирующее удовлетворение от того, что тело способно на такое. И стыд. Где-то очень глубоко, под слоями адреналина и боевого транса, теплился стыд за это удовлетворение. Но он был слишком слаб, слишком далёк, чтобы повлиять на действия. — Я Эрвин Смит. Голос прозвучал сзади. Тот самый блондин. Он не бросился в драку вместе со всеми. Остался стоять на месте, наблюдал, оценивал. Умно. Очень умно. Не тратить силы на неизвестного противника, пока не изучены его возможности. Дать своим людям проверить врага ценой их жизней и здоровья. Холодный, расчётливый ублюдок. Такой мог бы понравиться, если бы не был врагом. Медленно развернулась. Клинки в опущенных руках, но пальцы сжимают рукояти крепко, до побелевших костяшек. Готовность к броску в каждое мгновение. Эрвин Смит стоял в десяти шагах. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска, вырезанная из камня. Ни страха, ни гнева, ни удивления — только холодный, оценивающий интерес в глубине голубых глаз. Он смотрел на фигуру, только что выведшую из строя пятерых его людей, и что-то просчитывал. Что-то, скрытое за этим непроницаемым взглядом, за этими тонкими, плотно сжатыми губами. — Командор Разведкорпуса, — продолжил он тем же ровным, лишённым эмоций голосом, будто читал доклад перед строем. — Отпусти оружие. Или будешь уничтожена. Пауза. Ветер трепал длинные шоколадные волосы, выбившиеся из хвоста и теперь свободно падающие на плечи, на спину, на лицо. Несколько прядей прилипли к влажной от пота щеке, лезли в глаза, но рука не поднялась, чтобы убрать их. Сейчас любое лишнее движение могло быть воспринято как угроза или слабость. А показывать слабость перед этим человеком нельзя. Солнце, пробившееся сквозь разрыв в тучах, отразилось в лезвиях клинков, бросило блики на бледное лицо. Глубокие карие глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрели прямо в голубые, не мигая. В этом взгляде не было страха. Не было мольбы. Не было даже ненависти. Только холодная оценка. Только расчёт. Только готовность идти до конца. А потом губы растянулись в усмешке. Медленной, тягучей, полной какого-то мрачного, почти безумного веселья. Усмешка человека, который прошёл через ад и обнаружил, что ад — это всего лишь новое поле битвы. Пальцы сжали рукояти клинков ещё крепче. Костяшки побелели окончательно, кожа натянулась, обрисовывая каждый сустав. Тело чуть сместило центр тяжести, принимая боевую стойку — расслабленную снаружи, но готовую взорваться движением в любой миг. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, вес перенесён на носки. Клинки разведены в стороны, лезвия смотрят вниз, готовые взлететь в смертоносной дуге. — Тактик из тебя так себе, Командор. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Первые слова, произнесённые с момента появления Разведкорпуса. Слова, которые эхом разнеслись по притихшей площади, достигая ушей тех, кто замер на крышах, тех, кто стонал на земле, тех, кто только прибыл и ещё не понимал, с чем столкнулся. В этих словах звенела сталь. Не сталь клинков — сталь характера. Сталь воли. Сталь того, что невозможно сломать, даже если уничтожить тело. Эрвин Смит не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только взгляд стал ещё острее, ещё холоднее, ещё более... заинтересованным? Где-то в глубине этих голубых, почти бесцветных глаз мелькнуло что-то, чего не было раньше. Признание? Любопытство? Или, может быть, предвкушение? Предвкушение интересной партии, достойного противника, сложной задачи? Двенадцать новых солдат на крышах замерли в ожидании приказа. Их лица — молодые, напряжённые, испуганные — были обращены к Командору. Они ждали. Они верили. Они были готовы умереть по его слову. Пятеро поверженных на земле тихо стонали, пытались отползти, но сил не хватало. Их кровь смешивалась с грязью и остатками пара от титана, создавая на булыжнике причудливые узоры. Пар от поверженного чудовища почти рассеялся. От него остался только скелет — гигантские кости, белеющие в скупом свете дня. Но и они уже начали исчезать, крошиться, обращаться в прах, уносимый ветром. Скоро ничто не будет напоминать о том, что здесь, на этой площади, существовало пятнадцатиметровое чудовище. Кроме памяти. Кроме шрамов на душе. На площади, посреди заброшенной деревни за стенами, стояли друг напротив друга двое. Эрвин Смит — Командор Разведкорпуса, легендарный тактик, человек, чьи планы уже изменили судьбу человечества и ещё изменят не раз. И незнакомка в чёрном спортивном костюме — с клинками в руках, с усмешкой на бледных губах, с карими глазами, в которых плясали отблески адреналина и чего-то более тёмного, более глубокого. Воздух между ними искрил от напряжения. Казалось, ещё мгновение — и сама реальность треснет, не выдержав давления двух воль, столкнувшихся в молчаливом поединке. Следующее движение — чьё угодно — могло стать последним. Для кого-то одного. Или для обоих. Где-то глубоко внутри, под слоями страха, непонимания, тёмного удовлетворения и холодной готовности убивать, теплилась ещё одна эмоция. Едва различимая, но настойчивая. Робкая, но живучая. Интерес. Не к противнику — к этому конкретному человеку. К тому, кто не бросился в бой вместе со всеми, а остался наблюдать. К тому, чей взгляд просчитывал не способы убить, а что-то иное. Что-то, чего пока не могла понять. В этом мире, полном чудовищ, появился кто-то, кто видел не только врага. Кто-то, кто смотрел и... оценивал? Изучал? Признавал? Возможно, он мог стать союзником. Возможно — самым опасным из противников. Возможно — чем-то совсем иным, чему ещё не было названия в том ограниченном словаре, который остался от прежней жизни. Ответы скрывались за пеленой будущего, густой и непроглядной, как пар от мёртвого титана. А пока — только напряжение. Только клинки в руках. Только два взгляда, скрестившихся в молчаливом поединке воли. Только сердце, бьющееся где-то у горла, и дыхание, которое никак не хотело становиться ровным. Ветер усилился, рванул длинные шоколадные волосы, бросил их в лицо. Пряди закрыли обзор на долю секунды — но и этого хватило, чтобы моргнуть, сбросить оцепенение. Рука не поднялась, чтобы убрать волосы с лица. Обе руки были заняты клинками. И обе были готовы пустить их в ход. Всё только начиналось. Время застыло вязкой, тягучей смолой. Воздух между двумя фигурами на площади дрожал от напряжения, наэлектризованный до предела, готовый взорваться от малейшей искры, от неосторожного движения, от случайно сорвавшегося вздоха. Солнце, пробивавшееся сквозь рваные тучи, бросало бледные, почти болезненные лучи на серый булыжник, на разбросанные в неестественных позах тела, на клинки, всё ещё сжимаемые в побелевших от напряжения пальцах. Эрвин Смит не двигался. Его голубые глаза — холодные, острые, как осколки зимнего неба — изучали противницу с той особой, пугающей внимательностью, которая выдавала работу блестящего тактического ума. Он просчитывал. Взвешивал. Оценивал каждую деталь, каждую мелочь, каждый нюанс: позу, в которой застыло тело, ритм дыхания, то, как пальцы обхватывают рукояти, то, как мышцы напряжены под чёрной тканью нелепого спортивного костюма. Он видел то, что другие упускали — микроскопические подсказки, способные решить исход схватки ещё до того, как она начнётся. Человек, который не бросался в бой сломя голову. Человек, который ждал. Наблюдал. Анализировал. Солдаты на крышах замерли, боясь даже дышать. Их лица — молодые, испуганные, решительные, растерянные — были обращены к Командору, как цветы к солнцу. Они ждали приказа. Они верили в него безоговорочно, всей душой. Они были готовы умереть по его слову, не задумываясь, не сомневаясь, не спрашивая зачем. И эта слепая, почти религиозная вера, это абсолютное подчинение читались в каждом напряжённом силуэте, в каждой паре глаз, устремлённых вниз, на площадь, где разворачивалась сцена, которой никто из них не ожидал и к которой никто не был готов. Мозг работал с холодной, почти механической чёткостью. Оценивал. Просчитывал. Раскладывал окружающую реальность на составляющие, как хирург раскладывает инструменты перед операцией. Взгляд скользнул по крышам, выхватывая детали, сортируя угрозы по степени опасности. Большинство солдат — рядовые, неопытные, пушечное мясо. Слишком молодые, слишком напряжённые, с клинками, которые держат неуверенно, с УПМ, которое носит следы редкого использования — царапины на пряжках не там, где должны быть, ремни затянуты неправильно. Их пошлют вперёд, чтобы проверить противника, измотать его, заставить раскрыть карты. Их не жалко. Война всегда пожирает лучших и худших без разбора, но первыми — всегда худших. Однако среди этой серой, однородной массы выделялись двое. Те, на ком взгляд задержался дольше, чем на остальных. Те, чьё присутствие меняло уравнение. Первая — девушка. На соседней крыше, чуть левее основной группы. Стояла прямо, не прячась, не пытаясь слиться с тенями, не ища укрытия. Чёрные волосы, коротко подстриженные, обрамляли бледное лицо с тонкими, почти аристократическими чертами — высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Красивое лицо. Но не красота привлекла внимание, не правильные линии и пропорции. Глаза. Тёмные, глубокие, горящие сдерживаемой, тщательно контролируемой яростью. Глаза, которые смотрели прямо, не мигая, и в них клокотало пламя, готовое вырваться наружу в любую секунду. И красный шарф. Обмотанный вокруг шеи, концы которого трепал ветер, то прижимая к груди, то отбрасывая за спину. Красный шарф. Символ. Знак. Примета, известная каждому, кто хоть раз погружался в мир «Атаки титанов». Микаса Аккерман. Внутри что-то ёкнуло — не страх, но узнавание. Осознание, от которого по спине пробежал холодок, а пальцы на рукоятях клинков сжались чуть крепче, до лёгкой боли в суставах. Эта девушка была опасна. Не просто опасна — смертельно опасна. Лучший солдат человечества, последняя из клана Аккерман, пробуждённый воин, чьи рефлексы и боевые инстинкты превосходили обычные человеческие пределы на порядки. В каноне она стоила сотни обычных солдат. В реальности... в реальности, которая разворачивалась здесь и сейчас, вероятно, ещё больше. С ней нельзя драться так же, как с теми, кто сейчас стонет на булыжнике. С ней придётся танцевать другой танец — быстрее, жёстче, смертельнее. Глаза Микасы смотрели прямо, не мигая, и в их глубине читался приговор. Она видела, как незнакомка в странной чёрной одежде расправилась с её товарищами. Видела, как легко и безжалостно ломались кости, как брызгала кровь на серый булыжник, как крики боли разрывали тишину заброшенной деревни. И теперь ждала только приказа. Одного слова, одного жеста, одного кивка — чтобы обрушить всю эту сдерживаемую ярость на врага, чтобы стереть его с лица земли. Опасна. Очень опасна. Но не самая опасная. Взгляд двинулся дальше, сканируя крыши, тени, проёмы между домами, каждый закоулок, доступный обзору. Где-то здесь должен быть ещё один. Тот, чьё имя в оригинальной истории произносили с трепетом и ужасом даже бывалые, закалённые в боях солдаты. Тот, кого называли сильнейшим воином человечества. Человек, чья сила граничила со сверхъестественной, чья скорость казалась невозможной, чья жестокость в бою не знала равных. Леви Аккерман. Память услужливо подбрасывала образы из манги, из аниме, из бесчисленных фанатских обсуждений: невысокий, даже низкорослый мужчина, едва достающий до плеча большинству своих солдат. Холодный, пронзительный взгляд, вечно недовольное выражение лица, маниакальная тяга к чистоте, граничащая с одержимостью. Коротышка. Так его называли за глаза те, кто не осмеливался сказать это в лицо. Опасный, как гадюка, быстрый, как молния, смертоносный, как сама смерть, пришедшая по душу. Где он? Почему его не видно среди солдат? Взгляд обшаривал крышу за крышей, переулок за переулком, тень за тенью. Выискивал характерный силуэт — невысокий, компактный, с идеальной осанкой. Но низкорослых фигур не было. Вообще. Все солдаты, попавшие в поле зрения, были обычного, среднего или высокого роста. Ни одного, кто соответствовал бы образу, запечатлённому в памяти. Странно. Очень, очень странно. Тревожный звоночек где-то на задворках сознания. И тут взгляд наткнулся на него. Он стоял чуть поодаль от остальных, на той же крыше, что и Микаса, но в тени массивной печной трубы, сложенной из потемневшего кирпича. Не прятался — просто находился там, где его было труднее заметить с первого, беглого взгляда. Естественная позиция хищника, привыкшего наблюдать из укрытия. Высокий. Очень высокий — на глаз около ста девяноста сантиметров, может, чуть больше. Широкие плечи, но не грузные, а словно выточенные из цельного куска мрамора — идеальные пропорции, которые не мог скрыть даже мешковатый покрой формы Разведкорпуса. Узкие бёдра, длинные ноги — фигура воина, а не кабинетного стратега. Тёмные волосы, падающие на лицо неровными прядями, частично скрывающие черты, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть главное. Аура. Вот что выдавало его с головой. Не рост, не лицо, не поза. Аура. Тёмная, тяжёлая, давящая, как грозовое небо перед бурей. Она окутывала его фигуру плотным коконом, невидимым, но ощутимым на каком-то животном, инстинктивном уровне. Каждая клеточка тела, каждый нерв, каждый мускул кричали об опасности, исходящей от этого человека. Он был смертью. Он был разрушением. Он был тем, с кем нельзя встречаться на поле боя и надеяться выжить. И он был чертовски, до зубовного скрежета красив. Мысль проскользнула незваной, непрошеной, совершенно неуместной в данной ситуации, но оттого не менее яркой. Тонкие, но жёсткие черты лица — острые скулы, волевой подбородок, прямой нос. Глаза — даже с такого расстояния видно, что светлые, стальные, холодные как зимнее небо. В них не было ярости Микасы, не было оценивающего интереса Эрвина. Только пустота. Только абсолютное, ледяное спокойствие человека, который видел столько смертей, что они перестали что-либо для него значить. Который убивал так часто, что это стало рутиной. Леви Аккерман. Но не тот Леви, которого знала память. Не коротышка с комплексом чистоты. Высокий, статный, с мрачной аурой древнего воина, сошедшего со страниц скандинавских саг. Вот, значит, как. Где-то глубоко внутри, под слоями адреналина, боевой готовности и холодного расчёта, что-то щёлкнуло. Встало на место. Сложилось в цельную картину, пугающую и отрезвляющую. Всё идёт не так, как в манге. Не так, как в аниме. Не так, как должно быть согласно канону. Этот мир — не точная копия вымышленной вселенной. Он другой. Искажённый. Изменённый в деталях, которые могут стоить жизни, если полагаться на известный сюжет. Леви — высокий. Что ещё изменилось? Кто ещё не соответствует своему образу? Какие события уже произошли, а какие никогда не случатся? Пустота вместо ответов. Только вопросы, множащиеся с каждой секундой. И смысла сдаваться нет. Совершенно никакого. Пальцы на рукоятях клинков сжались ещё крепче, до хруста в суставах, до побелевших костяшек, обтянутых кожей. Сдаться — значит отдать себя в руки людей, которые видят врага. Которые только что наблюдали, как их товарищей ломали, калечили, швыряли на камни. Которые не знают, кто она, откуда, зачем здесь. Которые могут пытать, допрашивать, запереть, казнить. Кто знает, что сделает этот мир с чужаком, упавшим с неба в поле голубых цветов. Доверия нет. Пощады не будет. Только бой. Мозг продолжал просчитывать варианты. Эрвин Смит — тактик, стратег, человек, который не бросается в драку, пока не изучит противника. Он уже видел, на что способна незнакомка. Видел скорость, жестокость, эффективность. Знал, что посылать рядовых солдат — бессмысленная трата ресурса. Они лягут, не нанеся урона. Так что же он сделает? Два варианта. Пятьдесят на пятьдесят. Первый — бросить в бой всех. Всех, кто есть на крышах, всех, кто ещё может держать клинки. Задавить массой, измотать, заставить ошибиться. Рискованный план — потери будут огромными, и не факт, что он сработает. Но у Смита хватит холодной расчётливости пойти на такие жертвы, если цель того стоит. Второй вариант — выставить лучших. Тех, кто действительно представляет угрозу. Тех, кто может сравниться в скорости и мастерстве. Аккерманов. Микасу и Леви. Один на один — смертельная схватка с непредсказуемым исходом. Вдвоём — почти гарантированная победа, но и риск для ценных бойцов. Взгляд снова метнулся к высокому брюнету с мрачной аурой. К девушке с красным шарфом. К Эрвину, застывшему в десяти шагах. Склонялась ко второму варианту. Смит не станет разбрасываться козырями, но и не позволит себе потерять инициативу. Если он хочет взять незнакомку живой — а судя по тому, что приказ «уничтожить» всё ещё не отдан, он хочет именно этого, — то лучший способ — обезвредить её с помощью тех, кто на это способен. Аккерманы. Оба. Тишина на площади затягивалась, становилась невыносимой, густой, как кисель. Солдаты на крышах переминались с ноги на ногу, переглядывались, сжимали клинки до побелевших пальцев. Даже ветер, казалось, стих, ожидая развязки. Эрвин Смит медленно, очень медленно, вдохнул. Его голубые глаза на мгновение прищурились, будто он принял решение, окончательное и бесповоротное. Затем губы разомкнулись, и прозвучали два слова. Чёткие, холодные, лишённые эмоций. — Леви. Микаса. Имена упали в тишину, как камни в стоячую воду. Эхо разнесло их по площади, отразило от каменных стен, донесло до каждой пары ушей. Внутри что-то взорвалось. Не страх — дикое, пьянящее веселье. Предвкушение. Адреналин ударил в кровь с новой силой, заставляя сердце биться быстрее, а мышцы — наливаться горячей, певучей энергией. Значит, всё-таки второй вариант. Значит, Аккерманы. Губы растянулись в улыбке. Медленной, хищной, обнажающей зубы. Она начиналась с уголков рта и ползла выше, захватывая всё лицо, искажая черты во что-то первобытное, почти звериное. А потом из горла вырвался смех. Громкий, заливистый, совершенно безумный в этой мёртвой тишине. Голова запрокинулась назад, длинные шоколадные волосы рассыпались по плечам, по спине, упали на лицо. Смех отражался от стен, множился, возвращался эхом, и в нём не было ни капли страха. Только дикая, необузданная радость хищника, почуявшего достойную добычу. Смех оборвался так же внезапно, как начался. Голова резко опустилась. Пряди волос упали на лицо, но сквозь них, как сквозь завесу, сверкнули глаза. Карие, глубокие, горящие. Взгляд стал хищным, сфокусированным, смертоносным. Взгляд существа, готового к схватке не на жизнь, а на смерть. Будет весело. Очень, очень весело. Губы снова разомкнулись, и голос — хриплый, низкий, пропитанный адреналином и чем-то тёмным, почти интимным, — произнёс: — Как предсказуемо, Смит. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Или как вызов. Или как обещание. На крыше Микаса переглянулась с Леви. Высокий брюнет едва заметно кивнул — единственное проявление эмоций на его бесстрастном лице. Их пальцы сжались на рукоятях клинков, мышцы напряглись, готовые к броску. Эрвин Смит не ответил. Только его голубые глаза блеснули в скупом свете — холодно, расчётливо, с тенью чего-то, что можно было бы принять за уважение. Или за предвкушение партии, которая обещает быть интересной. Площадь замерла в ожидании первого движения. Первого выпада. Первого удара.