Цветы, которые утонули

На третий день Цзян Чэнь понял, что Облачные Глубины умеют раздражать не только тишиной. Они раздражали постоянством. Здесь утро наступало так, будто его заранее одобрили старейшины: колокол звучал в одно и то же время, ученики выходили из своих комнат с одинаково собранными лицами, белые одежды Гусу оставались чистыми даже после дождя, а трава у дорожек, казалось, росла строго до положенной высоты и ни на цунь выше. В Юньмэне утро могло начаться с крика с пристани, запаха жареного теста, мокрых сапог, ссоры учеников у лодок или того, что Вэй Усянь, забыв проснуться вовремя, вылетал из комнаты с полузавязанным поясом и куском лепёшки в зубах. Здесь всё было иначе. Здесь даже Вэй Усянь не мог испортить порядок полностью — только оставлял на нём живые, раздражающие царапины. Цзян Чэнь начал ждать этих царапин. Не потому, что ему нравилось, разумеется. Просто без них Облачные Глубины становились совсем невыносимыми. Вэй Усянь после тренировки с А-Шэном действительно вёл себя чуть тише. Цзян Чэнь сначала решил, что тот обиделся после их разговора. Потом понял: нет, не обиделся. Просто выжидал. Это было хуже. Вэй Усянь, который выжидал, обычно замышлял что-то достаточно глупое, чтобы потом весь орден Цзян узнавал об этом из официального письма с печатью Гусу Лань. — Ты сегодня слишком спокойный, — сказал Цзян Чэнь, когда они шли к лекционному залу. Вэй Усянь повернул к нему голову. — Ты же сам просил не позорить Юньмэн. — Я просил вести себя прилично, а не притворяться покойником. — А-Чэн, ты удивительно трудный человек. Шумлю — плохо. Молчу — подозрительно. — Потому что ты молчишь громче, чем другие орут. Вэй Усянь улыбнулся. — Это талант. — Это болезнь. — Тогда лечи. — Я не лекарь. — Зато у тебя отличные навыки нанесения профилактических побоев. Цзян Чэнь уже хотел ответить, но впереди показался Лань Ванцзи. Он шёл по каменной дорожке навстречу им — прямо, спокойно, с несколькими свитками в руках. Утренний свет лежал на его одеждах холодно и чисто. Он не смотрел по сторонам, но всё вокруг будто само становилось тише при его приближении. Вэй Усянь, естественно, оживился. Цзян Чэнь почувствовал это раньше, чем тот открыл рот. — Даже не думай, — сказал он. — О чём? — Вэй Усянь. — Я просто хочу поздороваться. — Твоё «поздороваться» уже стоило тебе сорока переписываний. — Тридцати девяти. Одно я переписал красиво. — С рисунком кролика. — Кролик был вежливый. Лань Ванцзи поравнялся с ними. Вэй Усянь всё-таки улыбнулся — чуть шире, чем нужно было для обычного приветствия. — Лань Чжань, доброе утро. Цзян Чэнь едва заметно сжал пальцы. Лань Ванцзи остановился. — Вэй Ин. И опять это. Имя, произнесённое коротко. Без ласки. Без улыбки. Без видимого тепла. Просто два слога, собранные в строгую, почти сухую форму. Но Цзян Чэнь почему-то слышал в них больше, чем хотел. — Молодой господин Цзян, — добавил Лань Ванцзи, переведя взгляд на него. Цзян Чэнь кивнул. — Второй молодой господин Лань. Всё. На этом разговор мог закончиться, и лучше бы закончился. Но Вэй Усянь, конечно, не мог пройти мимо возможности ещё немного пошатать чужую невозмутимость. — Ты сегодня тоже будешь следить, чтобы мы правильно дышали на лекции? — На лекции следует слушать. — А если я слушаю лучше, когда рисую? — Тогда рисовать не следует. — Ты даже не видел, что я рисую. — Видел. Вэй Усянь на мгновение искренне удивился. — Когда? — Вчера. Цзян Чэнь медленно повернул голову. — Ты вчера опять рисовал? — Не опять, а продолжал развивать стиль. — Вэй Усянь. — Это были не брови Лань Цижэня! Лань Ванцзи посмотрел на него. Вэй Усянь осёкся. — То есть… не только они. Пауза. Лань Ванцзи сказал: — После лекции сдать листы. Вэй Усянь вздохнул так, будто его лишили последней радости в жизни. — Лань Чжань, ты жестокий человек. — Мгм. И Лань Ванцзи пошёл дальше. Цзян Чэнь смотрел ему вслед ровно столько, сколько можно было назвать случайностью. Потом заставил себя отвернуться. Вэй Усянь склонился к нему. — Он сказал «мгм». Это уже почти дружба. — У тебя очень низкие требования к дружбе. — Зато много друзей. — Это не друзья. Это люди, которые ещё не успели сбежать. Вэй Усянь рассмеялся. И Цзян Чэнь почему-то поймал себя на мысли, что Лань Ванцзи, уходя, наверняка слышал этот смех. И наверняка запомнил. Эта мысль раздражала без всякой причины. *** После полудня учеников повели к ручьям ниже Облачных Глубин. Формально это было практическое занятие: распознавание водных духов, отработка защитных заклятий, взаимодействие в малых группах. На деле большинство молодых заклинателей восприняли это как редкую возможность покинуть стены, где даже тень казалась принадлежащей ордену Лань. Дорога вниз к Цайи была узкой, влажной после ночного тумана. Сосны редели, воздух становился мягче, в нём появлялся запах воды и сырого камня. Цзян Чэнь вдохнул глубже, чем за все предыдущие дни. Не Юньмэн, конечно. Но хотя бы не эта вымытая до прозрачности тишина. Вэй Усянь шёл впереди рядом с Не Хуайсаном и что-то ему оживлённо рассказывал. Не Хуайсан то открывал веер, то закрывал, то оглядывался на старших учеников Гусу с таким видом, будто сам не понимал, как оказался на занятии, где могут понадобиться не только веер и удачное выражение лица. — Вэй-сюн, — тревожно говорил он, — я всё-таки считаю, что водные духи — это дело для людей с более устойчивым характером. — У тебя очень устойчивый характер. — У меня? Нет, нет. Мой характер при виде опасности становится гибким и немедленно ищет укрытие. — Это тоже талант. — Я бы предпочёл талант к каллиграфии. За него реже кусают. Цзян Чэнь шёл позади и слушал вполуха. Лань Ванцзи двигался чуть впереди группы Гусу. Неподвижный даже в движении. Он не вмешивался в разговоры, не делал замечаний без необходимости, но стоило кому-то слишком приблизиться к скользкому краю тропы, как его взгляд сразу становился заметно холоднее. Вэй Усянь, конечно, заметил и это. У ручья им объяснили задание. Вода здесь была на первый взгляд чистой — прозрачной, неглубокой, с гладкими камнями на дне. Но дальше, за поворотом, ручей расширялся в тёмную заводь. Старший ученик Гусу сказал, что в последние дни там видели следы мелких водных тварей. Ничего серьёзного, просто удобно для тренировки. Цзян Чэнь не любил формулировку «ничего серьёзного». Обычно после неё кто-нибудь обязательно делал глупость. И, разумеется, этим кем-нибудь чаще всего оказывался Вэй Усянь. Их разделили на группы. Цзян Чэнь оказался с двумя учениками Гусу и А-Шэном, которого он теперь невольно проверял глазами чаще, чем остальных. Вэй Усянь, к огромному недовольству Цзян Чэня, попал в другую группу — с Не Хуайсаном, учеником Ланьлина и Лань Ванцзи, который должен был наблюдать за безопасностью. Это было плохо. Не потому, что Лань Ванцзи не справился бы. Справился бы, вероятно, лучше всех. Именно поэтому плохо. Цзян Чэнь отвёл взгляд и сосредоточился на собственном участке. Сначала всё шло спокойно. Они расставляли простые сигнальные талисманы, проверяли течение, запускали в воду тонкие нити духовной энергии. Мелкие водные твари действительно были там: скользкие, слабые, ленивые после дневного света. Ученики Гусу действовали аккуратно, почти слишком аккуратно. А-Шэн один раз поторопился, но исправился до того, как Цзян Чэнь успел рявкнуть. — Уже лучше, — коротко сказал Цзян Чэнь. А-Шэн просиял так, будто ему вручили орденскую печать. Цзян Чэнь сделал вид, что не заметил. С другой стороны ручья донёсся смех Вэй Усяня. Цзян Чэнь не обернулся. Потом снова смех. И голос Лань Ванцзи: — Вэй Ин. Не отвлекайтесь. — Я как раз очень сосредоточен! — На воде. — На воде тоже. Цзян Чэнь всё-таки посмотрел. Вэй Усянь стоял на плоском камне у края заводи, чуть наклонившись вперёд. В руке у него был талисман. Не Хуайсан держался позади, явно готовый в случае чего спрятаться за ближайшего ученика. Ученик Ланьлина, тот самый любитель насмешек, стоял слишком гордо для человека, который боялся намочить сапоги. Лань Ванцзи был рядом. Он не смотрел на Вэй Усяня постоянно. Но Цзян Чэнь видел, что его внимание всё равно там. Не только на задании, не только на воде. На Вэй Усяне — тоже. Цзян Чэнь отвернулся. — Молодой господин Цзян? — осторожно сказал А-Шэн. — Что? — Талисман. Цзян Чэнь увидел, что собственная нить духовной энергии дрогнула. Он стиснул зубы. — Смотри за своей. — Да. Глупо. Совершенно глупо. Он сам только что отвлёкся после того, как мысленно осуждал Вэй Усяня за то же самое. Вода у его ног была холодной и прозрачной. Течение цеплялось за камни, разбивалось на тонкие линии, снова собиралось. Цзян Чэнь заставил себя следить за движением энергии. Всё просто: отметить и вытянуть, не дать твари уйти в ил, не повредить сеть. Он почти успокоился. Почти. А потом с той стороны заводи раздался всплеск. Не обычный. Тяжёлый, рваный, будто что-то большое ударило снизу. Цзян Чэнь резко повернулся. Вода у камня, где стоял Вэй Усянь, потемнела. Не от глубины — от движения. Чёрная тень скользнула под поверхностью слишком быстро для мелкой твари. Талисманы на воде вспыхнули и тут же погасли. Кто-то крикнул. Не Хуайсан отступил так поспешно, что едва не упал. Вэй Усянь, вместо того чтобы отойти, шагнул ближе. — Вэй Усянь! — рявкнул Цзян Чэнь. Тот, конечно, либо не услышал, либо решил, что услышал недостаточно убедительно. — Там что-то крупнее, — сказал Вэй Усянь, и в голосе у него было не только возбуждение, но и интерес — тот самый опасный интерес, из-за которого Цзян Чэнь однажды точно поседеет раньше времени. — Оно не нападает, оно прячется под… Вода взорвалась. Из заводи вылетела тёмная, скрученная, мокрая масса — не полноценный водный демон, но сгусток злобной энергии, обросший водорослями и костяными обломками. Она метнулась не к ближайшему ученику Гусу, не к Ланьлину, даже не к Не Хуайсану, который выглядел самой лёгкой добычей. К Вэй Усяню. Всё произошло слишком быстро. Цзян Чэнь увидел, как Вэй Усянь вскинул руку. Талисман загорелся, но край твари уже хлестнул его по запястью, сбивая равновесие. Камень под ногой был мокрым. Вэй Усянь поскользнулся. И Лань Ванцзи сорвался с места. Не шагнул. Не двинулся быстро. Сорвался. До этого Цзян Чэнь видел его точным, спокойным, собранным. Даже на стене ночью он двигался так, будто каждое движение было заранее продумано. Сейчас всё было иначе. Всё та же безупречная техника, всё та же чистота формы — но под ней что-то резкое, почти испуганное. Лань Ванцзи оказался перед Вэй Усянем раньше, чем тот успел упасть. Бичэнь вышел из ножен с холодным звоном. Белая дуга рассекла тварь поперёк. Вода брызнула во все стороны, талисманы вспыхнули снова, кто-то из учеников Гусу выкрикнул заклинание. Цзян Чэнь уже бежал к ним, Цзыдянь тонкой фиолетовой искрой оживал на руке. Вэй Усянь, конечно, попытался подняться сам. — Я в порядке! — Молчать, — сказал Лань Ванцзи. Не громко. Но так, что Вэй Усянь действительно замолчал на полвдоха. Цзян Чэнь услышал этот тон и почувствовал, как что-то внутри него стало острым. Лань Ванцзи стоял между Вэй Усянем и водой. Его плечи были напряжены. Рука с мечом не дрожала, но пальцы другой руки сжали рукав Вэй Усяня у локтя — не сильно, не грубо, только чтобы удержать его сзади. Чтобы не дать снова шагнуть вперёд. Тварь в воде дёрнулась, собираясь вновь. Цзян Чэнь ударил Цзыдянем. Фиолетовая вспышка прошла по поверхности заводи, рассекая остатки тёмной энергии. Один из учеников Гусу закрепил сеть. А-Шэн, к удивлению Цзян Чэня, вовремя бросил дополнительный талисман с другого края. Тварь скрутилась, зашипела и распалась в грязную пену. Вода постепенно успокоилась. Несколько секунд никто не говорил. Потом Не Хуайсан сдавленно выдохнул: — Я говорил, что мой характер не предназначен для воды. Вэй Усянь хмыкнул. — Зато ты очень красиво отступил. — Я сохранял стратегическую позицию. — За спиной ученика Ланьлина? — Он был ближе. Цзян Чэнь подошёл к Вэй Усяню и резко схватил его за запястье. — Покажи. — А-Чэн, я же сказал… — Покажи. На коже был красный след. Не глубокий, но неприятный, будто ожог от холодной верёвки. Ничего смертельного. Цзян Чэнь всё равно разозлился так, что захотел встряхнуть его. — Ты когда-нибудь научишься отступать? — Я почти понял, что это было. — Поздравляю. Оно тоже почти поняло, как тебя утопить. — Не преувеличивай. — Вэй Усянь. Вэй Усянь посмотрел на него и, видимо, решил не спорить. Поздно, конечно. Как всегда. — Ладно, — сказал он. — В следующий раз отступлю. — В следующий раз я сам тебя в воду брошу, чтобы ты наконец понял разницу. — Это звучит противоречиво. Цзян Чэнь хотел ответить, но рядом прозвучал голос Лань Ванцзи: — Рану следует обработать. Цзян Чэнь повернул голову. Лань Ванцзи смотрел на запястье Вэй Усяня. Только на него. Не на воду. Не на учеников. Не на Цзян Чэня, который вообще-то тоже участвовал в уничтожении твари. Не на А-Шэна, который впервые сделал что-то правильно под давлением. Не на порванные талисманы. На красный след на руке Вэй Усяня. — Да там царапина, — сказал Вэй Усянь. — Рану следует обработать, — повторил Лань Ванцзи. И вот тут Цзян Чэнь увидел. Не заботу. Он и раньше видел, что Лань Ванцзи умеет заботиться. Свеча. Замечание на тренировке. Ровная поправка чужой стойки. Нет. Это было другое. Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня так, будто в этом красном следе было больше угрозы, чем в остатках твари в воде. Будто опасность уже миновала, но он всё ещё не верил. Будто на мгновение, короткое и почти незаметное, мир сузился для него до чужого запястья и возможности, что Вэй Усянь мог упасть. Лицо Лань Ванцзи оставалось спокойным. Именно поэтому это было так ясно. Потому что всё остальное в нём выдало себя вместо лица: слишком быстрое движение, рука на рукаве, напряжение плеч, взгляд, задержавшийся на ране. Цзян Чэнь понял это резко. Неприятно. Почти со злостью. Он узнал этот взгляд. Не потому, что кто-то когда-нибудь смотрел так на него. Потому что сам только что несколько дней пытался не смотреть так на Лань Ванцзи. Вэй Усянь тем временем улыбнулся: — Лань Чжань, ты беспокоишься? Лань Ванцзи отпустил его рукав. — Нет. Слишком быстро. Вэй Усянь рассмеялся. — Тогда почему у тебя такое лицо? — У меня обычное лицо. — Вот именно. Не Хуайсан закашлялся, пряча улыбку за веером. Ученик Ланьлина отвёл глаза. А-Шэн смотрел то на Вэй Усяня, то на Лань Ванцзи, ничего не понимая, но чувствуя, что лучше молчать. Цзян Чэнь отпустил запястье Вэй Усяня. Слишком резко. — Обработай рану, — сказал он. Вэй Усянь повернулся к нему. — Ты тоже? — Я не собираюсь объяснять шицзе, почему ты вернулся из Гусу с рукой, отгрызенной собственной глупостью. — Она не отгрызена. — Пока. Цзян Чэнь отвернулся и пошёл к воде, где ещё плавали обрывки талисманов. Ему нужно было что-то делать. Собрать остатки. Проверить сеть. Посмотреть, не остались ли следы тёмной энергии. Отругать А-Шэна за то, что тот бросил талисман слишком поздно. Похвалить — нет, не похвалить, просто отметить, что он не растерялся. Сказать старшим ученикам Гусу, что заводь нужно проверить глубже, если там завелось что-то крупнее заявленного. Что угодно. Только не стоять рядом и не смотреть, как Лань Ванцзи, не меняясь в лице, достаёт из рукава лекарство. Разумеется, у него было лекарство. Разумеется, он подал его Вэй Усяню. Разумеется, Вэй Усянь сначала пошутил, а потом всё-таки позволил обработать рану. Цзян Чэнь нагнулся за мокрым талисманом. Вода была холодной. Пальцы почему-то не слушались. *** После возвращения в Облачные Глубины занятие отменили. Формально — из-за необходимости проверить заводь и составить отчёт. На деле, вероятно, потому что несколько учеников выглядели так, будто им срочно требовались тёплый чай, сухая одежда и возможность дрожать без свидетелей. Вэй Усянь, конечно, не дрожал. Он рассказывал Не Хуайсану, как тварь двигалась под водой, строил предположения, рисовал пальцем в воздухе траектории и явно был доволен тем, что день наконец перестал быть скучным. Цзян Чэнь слушал это до гостевого двора. Потом не выдержал. — Ты идиот. Вэй Усянь даже не удивился. — Это уже было. — Значит, ты плохо усвоил. — А-Чэн, я правда почти понял, что это было. — И что? Теперь оно должно вручить тебе благодарственную табличку за интерес? — Если бы ты дал мне ещё немного времени… — Оно бы тебя утянуло. — Не утянуло бы. — Потому что Лань Ванцзи оказался быстрее тебя! Слова вырвались резче, чем нужно. Вэй Усянь замолчал. Цзян Чэнь тоже. В комнате сразу стало слишком тихо. Вэй Усянь сел на край лежанки, посмотрел на своё запястье, где уже подсыхал тонкий слой лекарства. — Да, — сказал он наконец. — Он быстро среагировал. Цзян Чэнь отвернулся. — Не делай такое лицо. — Какое? — Такое. — Я не делаю лицо. — Делаешь. Как будто я специально полез под тварь, чтобы Лань Чжань меня спас. — Ты полез под тварь, потому что у тебя вместо мозгов стая уток. Вэй Усянь фыркнул. — Утки полезнее некоторых правил. — Не уходи от разговора. — Я не ухожу. Я просто не понимаю, почему ты злишься именно так. Цзян Чэнь резко повернулся. — Именно как? Вэй Усянь смотрел на него внимательно. Иногда Цзян Чэнь забывал, что за всеми шутками Вэй Усянь замечает не меньше его самого. Просто делает вид, что живёт легче, чем выходит на самом деле. — Как будто я сделал что-то не только опасное, — сказал Вэй Усянь тихо. — А ещё неправильное лично для тебя. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри всё стало жёстким. — Не придумывай. — Я не… — Придумываешь. Вэй Усянь помолчал. Потом поднял руки. — Ладно. Не буду. Это снова было хуже спора. Цзян Чэнь ненавидел, когда Вэй Усянь уступал не потому, что согласен, а потому что решил не давить. — Просто в следующий раз думай, — сказал он уже тише. — Я думаю. — Быстрее. — Попробую. Цзян Чэнь сел за стол. Ему нужно было переписать отчёт по занятию, потому что старшие ученики Гусу наверняка составят свой, ровный и правильный, а Цзян Чэнь не собирался позволить, чтобы вклад Юньмэна свели к «ученик Вэй спровоцировал тварь, ученик Цзян использовал Цзыдянь без разрешения». Формально Цзыдянь он действительно использовал без разрешения, но это было потому, что разрешения в нормальных обстоятельствах не спрашивают у воды перед тем, как она кого-то убьёт. Он взял кисть. Чернила легли неровно. Вэй Усянь всё ещё сидел на лежанке. Непривычно тихий. Цзян Чэнь не выдержал первым. — Запястье болит? Вэй Усянь поднял глаза. Улыбка появилась не сразу — маленькая, почти осторожная. — Немного. — Сам виноват. — Знаю. — Если опухнет, пойдёшь к лекарю. — Угу. — Не «угу», а пойдёшь. — Пойду. Цзян Чэнь кивнул и снова опустил взгляд к листу. Вот так было правильно. Ругать. Проверять. Заставлять лечиться. Следить, чтобы Вэй Усянь не умер от собственной глупости. Это было понятно. Это было его место. Неприятное, неблагодарное, привычное — но его. А то, как Лань Ванцзи сегодня схватил Вэй Усяня за рукав… Нет. Цзян Чэнь сжал кисть. Не его дело. Не его место. Не его взгляд. *** Вечером он всё-таки пошёл к ручью. Не сразу. Сначала написал отчёт. Потом заставил А-Шэна повторить защитное заклинание. Потом проверил, действительно ли Вэй Усянь обработал запястье ещё раз. Потом сделал вид, что ему нужно пройтись из-за духоты. В Облачных Глубинах вечером было холоднее. Туман цеплялся за ветви, каменные ступени становились влажными, тишина глубже. Дорога к ручью лежала через боковую тропу, где почти никто не ходил после захода солнца. Цзян Чэнь понимал, что нарушает распорядок. Не настолько серьёзно, как Вэй Усянь с вином, но достаточно, чтобы Лань Цижэнь нашёл, к чему придраться. И понимал, что сам делает ровно то, за что ругал Вэй Усяня. Именно поэтому злился на себя ещё сильнее. Ему было всё равно. У заводи уже стояли несколько новых талисманов Гусу. Аккуратно закреплённые, ровные, с чистыми линиями. Вода теперь выглядела спокойно. Слишком спокойно для места, которое днём пыталось утянуть Вэй Усяня. Цзян Чэнь опустился на корточки у края. Следов твари почти не осталось. Только слабый налёт тёмной энергии на одном из камней. Он достал талисман, провёл проверку. Ничего опасного. Остаток. Завтра его, скорее всего, снимут старшие ученики. Он должен был уйти. Но не ушёл. Вместо этого сел на плоский камень и посмотрел на воду. Перед глазами снова возникло движение Лань Ванцзи. Не техника. Не меч. Рука на рукаве Вэй Усяня. То, как Лань Ванцзи сказал «молчать». То, как смотрел на красный след. Цзян Чэнь раздражённо провёл рукой по лицу. Что с ним было не так? Лань Ванцзи спас Вэй Усяня. Хорошо. Правильно. Любой нормальный человек должен был радоваться, что Вэй Усянь не пострадал. Цзян Чэнь и радовался. Разумеется, радовался. Если бы Вэй Усянь серьёзно пострадал, шицзе… Он оборвал мысль. Нет. Дело было не в этом. Он злился не потому, что Лань Ванцзи спас Вэй Усяня. Он злился потому, что понял, как именно Лань Ванцзи испугался. И ещё хуже — потому что понял это слишком хорошо. Вода у берега дрогнула. Цзян Чэнь поднял голову. На другой стороне тропы стоял Лань Ванцзи. Конечно. Кого ещё могло принести сюда именно сейчас. — Молодой господин Цзян, — сказал он. Цзян Чэнь медленно встал. — Второй молодой господин Лань. Лань Ванцзи посмотрел на талисман в его руке. — Вы проверяли остатки тёмной энергии? — А похоже, что я пришёл любоваться пейзажем? — В темноте опасно. — Значит, вам тоже стоит уйти. Лань Ванцзи не ответил. Цзян Чэнь уже пожалел о резкости, но, как обычно, слишком поздно. — Остатков почти нет, — сказал он сухо. — Завтра можно будет снять камень и очистить. Если ваши старшие ученики не решат составить перед этим три отчёта и два наставления. — Отчёт необходим. — Конечно. — Но камень следует очистить до занятий. Цзян Чэнь посмотрел на него внимательнее. Лань Ванцзи говорил совершенно серьёзно. Не защищал правила. Не спорил ради порядка. Просто соглашался с главным: дело нужно сделать до того, как кто-то снова подойдёт к воде. — Тогда очистите, — сказал Цзян Чэнь. — Это ведь территория Гусу. — Вы уже начали. — И? — Я помогу. Цзян Чэнь хотел отказаться. Сразу. Резко. Так, чтобы между ними снова стало безопасно холодно. Но Лань Ванцзи уже подошёл ближе, достал свой талисман и опустился у камня с другой стороны. Его движения были точными и спокойными. Он не спрашивал разрешения, но и не отбирал дело. Просто встал рядом — не слишком близко, не слишком далеко. Цзян Чэнь стиснул зубы и продолжил работу. Они очищали камень молча. Это молчание было странным. С Вэй Усянем молчание всегда чем-то заполнялось: ожиданием шутки, привычной злостью, теплом, которое Цзян Чэнь редко называл даже про себя. С шицзе молчание было мягким. С матерью — опасным. С отцом — неловким. С Лань Ванцзи молчание оказалось ровным. Не пустым. Ровным. Это почему-то раздражало меньше, чем должно было. Когда тёмный налёт исчез, Лань Ванцзи поднялся первым. — Готово. — Сам вижу. — Мгм. Цзян Чэнь убрал талисман. Несколько мгновений они стояли у воды. Туман сгущался. Ветки сосен темнели над тропой. Где-то далеко кричала ночная птица — резко, коротко, почти чуждо для здешней тишины. Цзян Чэнь не знал, зачем сказал: — Сегодня вы быстро среагировали. Лань Ванцзи повернул голову. — Следовало. — Не всем «следовало» удаётся так быстро. — Вэй Ин стоял слишком близко. Опять. Вэй Ин. Не «ученик Вэй». Не «молодой господин Вэй». Не «ваш шисюн». Вэй Ин. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Он часто стоит слишком близко к опасности, — сказал он. — Да. Ответ прозвучал слишком тихо. Цзян Чэнь посмотрел на Лань Ванцзи. Тот смотрел на воду. Лицо спокойное. Плечи прямые. Руки неподвижны. Но Цзян Чэнь уже знал, что смотреть нужно не туда. Не на лицо. На паузу перед ответом. На то, как голос стал ниже. На то, как взгляд задержался на воде там, где днём стоял Вэй Усянь. Он снова понял. И на этот раз не смог отвернуться достаточно быстро. — Он сам выбирает, куда лезть, — сказал Цзян Чэнь резче, чем собирался. — Бегать за ним бесполезно. Лань Ванцзи перевёл взгляд на него. — И всё же кто-то должен. Слова были простые. Наверное, даже не о любви. Наверное, о долге. О безопасности. О том, что Вэй Усянь действительно был невыносимо склонен искать беду там, где другие искали дорогу домой. Но Цзян Чэнь услышал в них другое. Кто-то должен. И этот кто-то — Лань Ванцзи. Не он. Цзян Чэнь усмехнулся. — Как благородно. Лань Ванцзи чуть нахмурился. — Молодой господин Цзян? — Ничего. Просто удивительно, как быстро некоторые люди становятся вашей заботой. Это уже было лишним. Он понял это сразу. Лань Ванцзи молчал. Цзян Чэнь ждал, что тот скажет что-то холодное. Сделает замечание. Отрежет. Назовёт его несправедливым. Или, что было бы ещё хуже, спросит прямо, что он имеет в виду. Но Лань Ванцзи только сказал: — Вэй Ин нуждается в присмотре. Так просто. Так спокойно. Так убийственно. Цзян Чэнь почти рассмеялся. Конечно. Вэй Усянь нуждается в присмотре. В защите. В человеке, который стоит рядом у воды. В лекарстве для царапины. В новом свете, когда свеча догорает. В взгляде, который задерживается. А Цзян Чэнь? Цзян Чэнь всегда должен был справляться сам. — Тогда присматривайте, — сказал он. И пошёл прочь. На этот раз Лань Ванцзи не окликнул его. *** До гостевого двора Цзян Чэнь не дошёл. Он свернул на боковую тропу, сам не зная зачем. Просто не мог сейчас видеть Вэй Усяня. Не мог видеть его перевязанное запястье, спокойную улыбку, его лёгкое «А-Чэн, ты где был?». Не мог отвечать. Не мог ругаться. Не мог делать вид, что всё в порядке. Воздух стал холоднее. Грудь сжало. Сначала Цзян Чэнь решил, что слишком быстро шёл вверх по тропе. Потом — что злость перехватила дыхание. Такое бывало. Слишком много невысказанного собиралось под рёбрами, и телу становилось тесно. Он остановился у каменной стены, опёрся ладонью о холодную поверхность. Вдох. Не вышло. Ещё один. Горло вдруг обожгло. Цзян Чэнь согнулся от кашля. Сначала сухого. Потом влажного. Он прижал рукав ко рту, раздражённый и злой, потому что только этого не хватало — заболеть в Гусу, дать этим белым праведникам повод смотреть на него с аккуратным сочувствием. Кашель повторился. Сильнее. В горле появился металлический привкус. Цзян Чэнь замер. Медленно опустил рукав. На белой внутренней ткани был след крови. Небольшой. Совсем небольшой. И на нём — что-то ещё. Цзян Чэнь сначала не понял. Подумал, что это кусочек бумажного талисмана, прилипший к ткани. Или обрывок белой травинки. Или бледный лепесток с какого-нибудь гусуланьского дерева, принесённый ветром. Он снял его пальцами. Маленький белый лепесток лежал на ладони, мокрый от крови. Цзян Чэнь смотрел на него долго. Очень долго. Ветер прошёл между соснами. Где-то вдалеке прозвучал колокол отбоя. Облачные Глубины готовились ко сну: ровному, правильному, чистому. Цзян Чэнь медленно сжал пальцы. Лепесток смялся. Боли почти не было. Только горечь в горле и странная пустота под рёбрами. — Чушь, — сказал он тихо. Голос прозвучал хрипло. Он разжал ладонь, посмотрел на смятый белый комочек, потом бросил его в траву у стены. Стер кровь с рукава. Плохо стер. Потом ещё раз, сильнее, почти до боли. Ничего не произошло. Мир не изменился. Лань Ванцзи всё так же, наверное, шёл по своим правильным дорожкам. Вэй Усянь всё так же сидел в гостевой комнате и, возможно, уже придумал новый способ нарушить правила. Не Хуайсан, скорее всего, где-нибудь жаловался на опасность водных занятий. А-Шэн, может быть, повторял связку, чтобы завтра не ошибиться. Всё было обычным. Только в траве у стены лежал белый лепесток. Цзян Чэнь заставил себя отвернуться. Он не будет думать об этом. Не будет связывать одно с другим. Не будет вспоминать, как Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня у воды. Не будет вспоминать руку на рукаве. Не будет вспоминать слова: И всё же кто-то должен. Он пошёл к гостевому двору, держась прямо. Горло саднило. Под рёбрами было тихо и холодно. У самой двери он остановился, вдохнул, проверил лицо. Никакой слабости. Никакой крови. Никаких вопросов. Потом вошёл. Вэй Усянь поднял голову. — А-Чэн, ты где был? Цзян Чэнь прошёл к столу, не глядя на него. — Проверял, не осталось ли у воды чего-нибудь опасного. — Один? — Нет, с толпой барабанщиков. Конечно один. Вэй Усянь нахмурился. — Ты хрипишь. — Ты слишком много говоришь. — У тебя кровь? Цзян Чэнь замер на полсекунды. Потом повернулся. — Где? Вэй Усянь указал на его рукав. Совсем маленькое пятно. Он всё-таки не стёр до конца. Цзян Чэнь посмотрел на него так, будто впервые видел. — Камень оцарапал. — Рукавом? — Вэй Усянь. — Ладно, ладно. Я понял. Не лезу. Он поднял руки, но взгляд оставался внимательным. Слишком внимательным. Цзян Чэнь сел к столу и развернул свиток, хотя читать не собирался. — Лучше о себе беспокойся. — Обо мне сегодня уже все беспокоились, — легко сказал Вэй Усянь. Цзян Чэнь сжал край свитка. Вэй Усянь, кажется, понял, что сказал что-то не то, но не понял что. И как он мог понять? Он просто был собой. Живым, шумным, любимым бедой и людьми, которые бросались за ним в воду, на стены, в темноту — куда угодно. Цзян Чэнь смотрел в свиток и не видел ни одной строки. В горле снова шевельнулся кашель. Он удержал его. Из упрямства. Из злости. Из страха. А может, просто потому, что в Облачных Глубинах даже боль хотелось заставить соблюдать правила.