Причастие

🌊🌊🌊

soundtrack

ROSALÍA, Björk & Yves Tumor - Berghain

🌊🌊🌊

Он выглядит беспомощным. Он выглядит так же, как Чонгук, с тех пор, как впервые увидел Намджуна. Словно под толщей воды. Все это время Чонгук казался таким уверенным в своей погоне за Намджуном, таким уверенным и бесстыдным в своих желаниях. Но что, если Намджун — это валун? Неподъемный, непостижимый вес, который Чонгук пытался поднять и не смог.  Может быть, Чонгук не знает, как не влюбиться в Намджуна. Точно так же, как Намджун не знает, как не влюбиться в Чонгука.  Тогда почему он выглядит как Чонгук сейчас? Это сходство заставляет Тэхена чувствовать себя таким уязвимым. Слабым. Он потратил столько лет, выжигая в себе всякую нужду в ком-либо. Он наконец-то убедил себя, что не заслуживает счастья, и — что важнее — принял это как аксиому. Тогда почему под этим взглядом Юнги он снова чувствует себя таким... нуждающимся? Юнги шел по пляжу в своем издевательски черном одеянии. Хлопковые штаны подвернуты чуть выше щиколоток, безбожно дорогие лоферы от Loro Piana — в руках. На нем нет даже панамки, хотя сегодня обещали температурный рекорд сезона. Солнце буквально плавит реальность, и людей на берегу почти нет — все попрятались в тени. С утра Сокджин, раздавая указания, велел всем быть в головных уборах. Поэтому Тэхён сидел на вышке, повязав голову банданой. Сегодня — красной. У него их было несколько, всех цветов радуги, потому что шляпы он терпеть не мог, а платок надежно защищал от солнечного удара. Утром дышалось терпимо, но к обеду, когда тени начали исчезать, воздух превратился в раскаленный свинец. Тэхён то и дело поглядывал на часы, мечтая о перерыве и ледяной воде. Он скучал по Чонгуку за барной стойкой. К нему всегда можно было забежать за банкой колы, а иногда Чонгук сам присылал Феликса с лимонадом.  Но вместо Феликса с лимонадом, в самый пик зноя, на горизонте возник писатель — черная грозовая туча на ослепительном песке. То, как душный морской воздух развевал его волосы, пока он мерил пляж шагами, не сводя глаз с вышки, решительно не помогало ситуации. Пристальный взгляд Юнги, казалось, проникал под ребра и вел там с его душой какие-то свои, очень личные разговоры. Отвратительное чувство.  — Хоть бы обед поскорее начался... — пробормотал Тэхён. Очередной порыв знойного ветра ударил в лицо, бросая пряди волос писателя ему на глаза. Тэхён едва не захныкал от досады, демонстративно отворачиваясь в сторону бара.  Мин Юнги. Вы не можете исцелиться в той же среде, которая сделала вас больным, — эту фразу он вычитал где-то в прошлой жизни.  Но после таких ночей, как вчерашняя, Тэхён начал сомневаться. Этой цитате явно не хватало нюансов. Автор этих строк явно не разбирался в подобном дерьме. Потому что — а что, если Юнги и есть его лекарство? Почему для этого случая еще не придумали красивых слов? — Пожалуйста, — прошептал он, словно Юнги мог его услышать на таком расстоянии. — Возвращайся в номер. Исчезни, уйди с глаз моих... Разве я так много прошу? Но стоило Тэхёну размечтаться об избавлении от этого раздевающего взгляда, как Юнги сменил траекторию.  Он пошел прямо к вышке.  У Тэхёна началась паника. Юнги шел неторопливо, но в каждом его шаге сквозила та пугающая уверенность, от которой у Тэхёна сводило мышцы. Сойдя на сухой песок Юнги скинул лоферы под ноги и надев их, продолжил идти. Песок под его ногами не казался препятствием — он словно расступался, признавая право этого человека идти туда, куда он пожелает.  Тэхён вцепился в поручни вышки так сильно, что костяшки пальцев побелели, становясь в цвет морской пены. В голове всплыла вчерашняя ночь. Рана. Тот самый момент, когда он замер, приоткрыв рот, готовый принять всё, что Юнги решит ему дать. А Юнги не дал ничего. Этот недопоцелуй жег губы сильнее, чем полуденное солнце. Тэхёну было тошно от собственной податливости. Он ненавидел себя за то, что не оттолкнул его, не рассмеялся в лицо, не сделал и шага назад. Он просто стоял и ждал, когда его причастят к чужой жизни, забыв о собственной гордости. А теперь этот человек шел к нему. Душный, пахнущий солью и перегретой резиной ветер играл с черными волосами Юнги, бросая их ему на лицо, закрывая обзор, но писатель даже не потрудился их убрать. Он просто продолжал смотреть на Тэхёна — сквозь марево, сквозь жару, прямо в самую суть его страха. «Исчезнуть. Просто провалиться сквозь эту вышку. Стать частью этого чертова пляжа», — лихорадочно думал Тэхён, чувствуя, как сердце в груди начинает биться в каком-то рваном, суицидальном ритме.  Юнги был слишком... слишком красивым в этом хаосе жары. Его черная одежда должна была выглядеть нелепо на пляже, но она смотрелась как манифест. Как можно быть настолько притягательным, просто идя по песку? Это казалось несправедливостью мирового масштаба. Юнги был уже совсем близко. Вот он миновал зону шезлонгов. Вот он прошел мимо забытого кем-то детского желтого ведерка. Еще десять метров. Девять.  Тэхён непроизвольно задержал дыхание, его плечи приподнялись, готовясь… к словам, к новому издевательству? Почему то казалось, что Юнги будет смеяться с него. И в тот момент, когда Юнги должен был остановиться у лестницы и поднять голову, чтобы окончательно уничтожить Тэхёна своим присутствием... ...он просто прошел мимо. Он даже не замедлил шаг. Край его черной рубашки мазнул по основанию вышки, и Юнги, глядя прямо перед собой, продолжил свой путь, словно Тэхёна и его вышки вовсе не существовало. Словно это было просто препятствие в его личном маршруте. Тэхён так и остался сидеть, вцепившись в поручни, с легкими, полными раскаленного воздуха, который он никак не решался выдохнуть.  Внезапная тишина в ушах была оглушительной. Паника сменилась пустотой, которая была еще страшнее. Он не просто не остановился — он пронес свое равнодушие мимо вышки, как дорогую вещь, которую Тэхёну даже не позволено коснуться взглядом. Это даже не был «кнут и пряник». Это был метод выжженной земли.  Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает горячая, колючая волна унижения. Он ведь не был пустым местом. У него было имя, была гордость, было четкое осознание того, что он не заслуживает стать подопытной крысой в чьем-то литературном эксперименте.  «Самоуверенный индюк», — прошипел Тэхён про себя, и это слово, такое приземленное и почти детское, на мгновение заземлило и его самого. Вся эта экзистенциальная драма, которой Юнги окутывал их общение, вдруг показалась Тэхёну дешевым трюком. Писатель хотел свести его с ума? Хотел заставить его сомневаться в себе? Что ж, браво, мастер слова. У него отлично получалось. Один ноль в пользу большой литературы. Тэхён смотрел на удаляющуюся черную спину. Юнги шел так, словно под его ногами был не зыбучий песок, а паркет в Нобелевском комитете.  В этот момент Тэхён почувствовал странный, почти болезненный импульс. Его взгляд упал на то самое забытое кем-то желтое пластиковое ведерко, наполовину засыпанное песком у основания вышки. Идиотское, дешевое, с треснувшим краем.  Ему до безумия, до дрожи в пальцах захотелось спрыгнуть вниз, схватить это ведерко и запустить его точно в этот безупречный затылок. Это было бы подло, да. Но с волками жить, как говорится.  Тэхён продолжал сидеть на месте. Он был слишком хорошо воспитан своей болью, чтобы позволить себе такую искренность.  «Успокойся, Тэхён», — подумал он, чувствуя, как красная бандана на голове становится невыносимо тесной, словно обруч. Юнги тем временем уже входил в тень террасы, где она на мгновение поглотила его фигуру, превращая в силуэт. Он так и не обернулся.  Тэхён выдохнул — тяжело, с хрипом, словно из него только что выпустили весь воздух. Злость никуда не ушла, она просто осела на дно, превращаясь в тяжелый осадок. Он снова посмотрел на ведерко. В мире Тэхёна оно было просто куском пластика, а он сам — просто спасателем, который не смог спасти себя от одного-единственного взгляда.

🌊🌊🌊

Спуск с вышки всегда напоминал Тэхёну декомпрессию. Обеденный перерыв в «7 Seasons» был временем, когда кастовая система отеля проявлялась во всей красе. Пока гости наверху лениво ковыряли салат с авокадо, персонал стекался на минус первый этаж — в бетонный бункер без окон.  Здесь было душно по-особенному. Кондиционер в столовой работал в режиме «предсмертный хрип», лишь гоняя по кругу спертый воздух. Тэхён взял поднос. Сегодняшнее меню не вдохновляло: серые сосиски и водянистое пюре. Но выбирать не приходилось — организму нужно было топливо.  Он нашел их столик в самом углу, под мигающей люминесцентной лампой.  Чимин выглядел так, словно по нему проехался каток. Он сидел, подперев голову рукой, и вяло помешивал кофе. Рядом с ним примостился Кай — сонный, с затуманенным взглядом.  — Живой? — Чимин даже не поднял взгляда, когда поднос Тэхёна с глухим стуком опустился на пластиковый стол. — Относительно, — коротко бросил Тэхён, усаживаясь. — Наверху сегодня ад. — Ад — это здесь, — Чимин наконец посмотрел на него, и в его глазах Тэхён увидел отражение собственного изнеможения. — В лобби группа туристов из Швейцарии. Они требуют лед каждые пять секунд. Нам нужно расширить штат, я не мальчик на побегушках.  Кай издал какой-то неопределенный звук, среднее между всхлипом и смешком.  Тишину, которая на мгновение воцарилась между ними, бесцеремонно нарушил Бомгю. Он возник из ниоткуда, пахнущий свежестью кондиционера из люксов и наглой ухмылкой.  Не спрашивая разрешения, он отодвинул свободный стул и плюхнулся на него, поставив свой поднос рядом с подносом Кая. — Все места заняты, — провозгласил Бомгю, игнорируя тяжелый взгляд Чимина. — Так что я примкну к вашей элите. Не против? Кай, чья вежливость была вшита на уровне ДНК даже в состоянии комы, встрепенулся: — Бомгю-хён, вообще-то это место Ёнджуна. Он еще не пришел.  Бомгю замер с вилкой в руке, медленно обвел взглядом стул, заглянул под стол и снова посмотрел на Кая. — И где же? — спросил он с издевательским любопытством. — Я не вижу здесь таблички с его именем. Написано «золотой бармен отеля»? Нет? Даже тогда это место принадлежало бы Чонгук-хёну. Значит, место вакантно. В чем проблема? Чимин тяжело вздохнул, его терпение явно подходило к концу. — Бомгю, не начинай, — процедил он. — Кай просто говорит, что Ёнджун сейчас придет. Уйми свое эго хотя бы на время обеда. Бомгю лишь фыркнул, отправляя в рот кусок сосиски и тут же морщась от её вкуса. — Какие мы нежные, — прожевал он. — Ну, когда придет его драгоценный парень, пусть уступит ему место сам. Делов-то.  Чимин замер. Медленно отставил чашку с кофе и посмотрел на Бомгю так, словно прикидывал, в какой части пляжа его будет легче всего закопать. — Ага, — ядовито ответил Чимин. — А ему где сидеть прикажешь, у него на коленях? Тэхён в этот момент как раз пытался разделаться с сосиской, завидуя Юнги, который где-то там, наверху, наверняка обедал чем-то изысканным, вроде трюфелей и салатных листьев. Он слушал эту перепалку как фоновый шум, привычный и почти уютный в своей обыденности. И тут Кай тихо и абсолютно серьезно произнес: — Тогда всё закончится сексом, а у нас нет времени на него. До конца перерыва всего сорок минут. Реакция была мгновенной и пугающе синхронной.  Тэхён, который только что отправил в рот кусок той самой злосчастной сосиски, замер. Еда встала комом в горле, перекрывая кислород. Он закашлялся — громко, надрывно, чувствуя, как лицо заливает краской. Смерть от дешевого полуфабриката в подвале элитного отеля из-за шутки про секс — это был бы самый нелепый финал для его экзистенциального кризиса. Чимин пострадал еще больше. Его глоток кофе, так и не достигнув цели, превратился в мелкодисперсную коричневую пыль, щедро оросившую стол и край подноса Бомгю. — Кай, твою мать! — Чимин вытирал рот тыльной стороной ладони, глядя на своего помощника так, словно тот внезапно заговорил на древнегреческом. — У тебя есть фильтр между мозгом и языком или он тоже на перерыве? Кай даже не моргнул. Он продолжал смотреть в пространство своим фирменным взглядом в никуда, сохраняя на лице выражение абсолютной, почти святой невинности. — Я просто констатирую факты, хён, — мягко отозвался он. — Сорок минут — это время для приема пищи, а не для... обмена жидкостями. Ёнджун очень требователен в этом плане. Бомгю, единственный, кто не потерял самообладания, расплылся в такой широкой и ядовитой улыбке, что она едва не треснула по краям.  — Ну вот, Чимин-а, — протянул он, игнорируя пятна кофе на своем подносе. — Пока ты воюешь со мной за звание «золотой швабры месяца», твои подчиненные уже планируют график своих оргий. Какая эффективная тайм-менеджмент стратегия, я восхищен. — Заткнись, Бомгю, — хором выдохнули Тэхён и Чимин. В этот момент за спиной Бомгю возникла тень. Ёнджун, выглядел так, словно его только что достали из морозильной камеры: безупречно белая рубашка, и тот самый профессиональный прищур человека, который за смену выслушивает больше исповедей, чем священник в Ватикане. Он окинул взглядом их столик, задержавшись на Бомгю, который с видом триумфатора продолжал занимать его законное место. — Я смотрю, у нас тут перестановка мебели? — голос Ёнджуна был низким и бархатистым.  — Тут не написано, что это твой трон, бармен, — Бомгю даже не подумал пошевелиться. — Сижу там, где хочу. Ёнджун не стал спорить, поставив свой поднос на стол. Он просто подошел к Каю, который при его появлении мгновенно ожил, и, не говоря ни слова, примостился на самом краю его стула. Они сидели так плотно, что казались единым организмом. Ёнджун по-хозяйски положил руку на колено Кая, заставляя того чуть слышно выдохнуть. — Ну, раз мест нет, будем делить то, что осталось, — Ёнджун кивнул Тэхёну. — Как там на улице? Есть вероятность протянуть до вечера? Тэхён дернул плечом, пытаясь отогнать образ Юнги в черном, который всё еще стоял перед глазами, перекрывая реальность. — К сожалению, вероятность есть, — глухо отозвался он. — Кстати, о тривиальном, — Чимин, наконец, пришел в себя и с почти картинным вздохом начал вытирать стол салфетками, будто совершал важный ритуал. — Где Чонгук? Я думал, он придет поныть о своей несправедливой судьбе и штрафах. Обычно он не пропускает обед.  Тэхён тоже поймал себя на том, что подсознательно ждал появления Чонгука. Хотя он мог покушать в любое время, раз не был на смене.  Ёнджун чуть прищурился, отодвигая от себя тарелку с недоеденным гарниром. Взгляд его стал колючим и слишком внимательным. — Чонгука сегодня не будет. И Намджун-хёна тоже. — В смысле? — Тэхён замер, так и не донеся вилку до рта. — Я видел их утром у черного входа, — Ёнджун понизил голос, и даже Бомгю перестал жевать, прислушиваясь. — Они садились в машину Намджуна. По-моему, они покинули территорию отеля. В столовой на мгновение стало тише, если не считать хрипа кондиционера. — Покинули территорию? — переспросил Тэхён, чувствуя странный укол. — Вместе… на одной машине? — Ага, — кивнул Ёнджун, переплетая свои пальцы с пальцами Кая под столом. — Офигеть, — Чимин первым обрел дар речи, но его ирония прозвучала натянуто. — Значит, пока мы тут давимся сосисками и ведем скучные беседы о погоде, эти двое решили устроить себе побег из Шоушенка? Медовый месяц в разгар смены?  Тэхён снова уткнулся в свой поднос, где еда окончательно превратилась в безвкусную массу. Чонгук и Намджун. Тяжелый, неподъемный валун и тот, кто два года не боялся сорвать спину, пытаясь сдвинуть его хоть на миллиметр. — А у нас только полчаса на жизнь, — меланхолично напомнил Кай, глядя на часы. — Точнее, уже двадцать две минуты. Чимин на автомате запустил в него скомканной салфеткой, но Тэхён уже не слышал их привычной перепалки. В голове крутилась одна и та же мысль: а что, если спасение — это не конкретный человек, а просто вовремя подвернувшаяся возможность? Дверь, которую ты рискнул открыть. — Не прошло и двух лет, — Чимин с грохотом откинулся на спинку стула, заставив тот жалобно взвизгнуть. — Гук всё-таки пробил эту стену. Два года бегать за бревном, как привязанный, ловить каждый его взгляд, будто это редкий покемон в кустах... И вот они в одной машине. Надеюсь, Чонгук сдержится и не накинется на него сразу за шлагбаумом. Хотя, если честно, мне уже заранее жаль Намджуна. Он коротко, по-доброму рассмеялся, но Тэхён не смог выдавить даже подобие улыбки. Чувство вины — липкое и тяжелое — осело где-то в желудке.  «Это я», — подумал он, бессмысленно ковыряя вилкой остывшее пюре.  Он был тем самым лишним звеном, которое замкнуло цепь. Он сдал Намджуна Чонгуку. В тот момент это казалось актом милосердия — помочь двум одиночествам столкнуться лбами. Но сейчас, в душной столовой, Тэхён видел это иначе.  Отношения — это тонкая химия, естественный процесс брожения. А он влез туда со своим катализатором, нарушил естественный процесс. Что, если они не должны были сходиться? Что, если Намджун держал дистанцию не из-за трусости? Тэхён чувствовал себя неуклюжим самоучкой, который решил подправить судьбу, не прочитав инструкцию. И теперь их побег казался ему его собственной ответственностью. Если там, за пределами отеля, всё развалится — виноват будет тот, кто указал дорогу. — Это круто, — вдруг подал голос Кай, игнорируя рефлексию Тэхёна. — Круто, когда у человека есть смелость бороться за то, что ему хочется.  Они еще о чем то говорили и Тэхён вскинул голову, услышав про «Ахерон». Символизм, который отель дарил своим самым богатым гостям, всегда казался Тэхёну издевкой, но для Юнги это название подходило идеально. — И как там наше светило литературы? — Бомгю прищурился, явно надеясь на сочные подробности бытового разложения гения. — Нормально, — Кай пожал плечами. — У него всегда чисто. Никаких разбросанных вещей, никакой грязи. Он, кстати, абсолютно не капризный. Сидит за столом с ноутбуком, пьет кофе, иногда виски и даже не замечает, когда я меняю полотенца. Самый спокойный гость за все время, что я здесь. И, кстати, — Кай едва заметно усмехнулся, — единственный, кто дает чаевые мне, а не Чимин-хёну. Чимин издал звук, среднее между смешком и кашлем. — «Не капризный»? Кай, ты серьезно? — Чимин выпрямился, и в его глазах зажегся огонек профессионального азарта. — Это не ты ли сегодня утром носился по всему отелю, как ужаленный, разыскивая воду «Evian»? Кай чуть заметно покраснел, но взгляд не отвел. — Ну, ему просто не понравился запах «Fiji». Он сказал, что у неё... странный привкус.  — Привкус? — Чимин всплеснул руками. — Вода за восемь долларов кажется ему бракованной? С каким, нахрен, привкусом? Привкусом того, что у него слишком много лишних денег? Это и есть капризы, Кай-я. Он заставил тебя перерыть склад ради бренда, который он привык пить в своем Сеуле или где он там обитает.  Тэхён слушал их, и еда окончательно встала поперек горла. Внутри всё неприятно сжалось — сухой, тугой узел в желудке, который мешал дышать глубоко.  Для Кая Юнги был «вежливым гостем», вовремя пополняющим баланс карты. Для Чимина — очередным зажравшимся интеллектуалом, на котором можно отточить остроумие. Они препарировали его как удобную функцию, как часть интерьера «Ахерона». А Тэхён помнил его взгляд. Взгляд человека, который точно знает, на какие точки нужно нажать, чтобы ты перестал принадлежать самому себе. Вся эта ночная магия на пляже теперь казалась просто отточенным навыком — умением Юнги подминать под себя чужую реальность, не повышая голоса.  Спор за столом становился всё громче, голоса друзей сливались в один раздражающий гул. Тэхён чувствовал, как этот шум ввинчивается в голову, заставляя зубы ныть. — Ой, да ладно тебе, Кай, — Бомгю отшвырнул вилку, и та противно звякнула о край подноса. — Я его сегодня видел… часов в пять утра. Стоит, дымит как паровоз. Рожа кислая. Терпеть не могу этот пафос «угрюмого гения». Реально, вид такой, будто он всю ночь решал, стоит ли этот мир того, чтобы он в нем проснулся. Жуткий тип. — В пять утра? — Ёнджун приподнял бровь, и в его голосе промелькнула искра профессионального интереса. — А ты что делал в пять утра в гостевой части, Бомгю? Насколько я помню, твоя смена заканчивается в два. — Работал над своим будущим, — огрызнулся Бомгю, но тут же хищно улыбнулся. — В отличие от некоторых, кто в пять утра явно был занят не созерцанием горизонта, а... чем вы там обычно занимаетесь с Каем? Проверкой упругости матрасов? Кай густо покраснел и уткнулся в свой кофе, но Ёнджун лишь сильнее прижал его к себе, демонстрируя абсолютное спокойствие.  — Не завидуй, Бомгю, — лениво отозвался Чимин, вступая в игру. — У каждого свои методы борьбы с бессонницей. Но я согласен с тобой в одном: наш писатель — это классический случай интеллектуального эксгибиционизма. Ему важно, чтобы даже его одиночество выглядело дорого. — Он просто... сложный, — попытался вставить Кай, но Чимин его перебил. — Он не сложный, Кай-я. Он просто родился с золотой ложкой в заднице, — Чимин ядовито усмехнулся, и эта фраза повисла в липком воздухе столовой. — Весь его «внутренний мир» держится на чековой книжке. Даже если он не свинячит в номере и говорит «спасибо», это не отменяет того, что он зажравшийся чеболь, который купил себе право строить из себя загадочного меланхолика. Будь реалистом: если бы у него не было денег, его бы просто считали занудным алкашом. А так — он «великий писатель».  — Да брось, — Ёнджун скрестив руки на груди. — Обычный мужик с безлимитной картой. Такие обожают делать сложное лицо. В баре он берет двойной виски и пялится в стакан по полчаса. Ему просто скучно, а статус обязывает выглядеть так, будто он думает о судьбах мира. Обычный типаж. — Да ни черта он не думает, — Бомгю ухмыльнулся, активно жестикулируя вилкой с насаженным куском сосиски. — Он просто присматривается. Это режим охоты. Он выбирает, кого удобнее будет обглодать и засунуть в свою следующую книжонку. Тэхён почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Руки под столом непроизвольно сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Ему хотелось огрызнуться, сказать, что они несут херню, что Юнги совсем другой. Но правда была в том, что Тэхён и сам его не знал. — А может, он реально не такой? — Кай попробовал вклиниться, чуть повысив голос. — Может, ему просто паршиво? — С чего бы? — Ёнджун посмотрел на него с мягкой, почти покровительственной улыбкой. — Он сегодня утром спросил меня, часто ли здесь бывают штормы. Не думаю, что он… — Каю снова не дали закончить. — Вот! — Бомгю торжествующе ткнул вилкой в сторону Кая. — О чем я и говорю. Ему нужен хаос. Ему нужно, чтобы тут всё к чертям разнесло, лишь бы у него финал романа сложился. Богатые уроды обожают смотреть, как у других крыши сносит — в буквальном и переносном смысле. Им это ничего не стоит. Тэхён слушал, как они превращают его ночной кошмар, его молчаливого спутника, в пошлую шутку. Вся эта магия, всё это странное притяжение на пляже сейчас обливалось грязью из-за обычного трепа в столовой. И самое паршивое — в их словах была правда. Та самая дешевая, бытовая правда, которая всегда побеждает любые иллюзии. Они ржали, перебивали друг друга, обсасывали привычки Юнги, и с каждым словом тот человек, которого Тэхён видел ночью, отодвигался всё дальше. Словно они стирали его лицо грязной тряпкой, оставляя на месте живого человека стандартный манекен с ценником. — А знаете, что самое смешное? — Чимин отставил пустую чашку, и его взгляд стал колючим. — Он ведь уверен, что мы тут все на него молимся. «О боже, Мин Юнги, а можно ваш автограф? Я ваш фанат!». Его аж распирает от собственной важности. — Да он, небось, и не пишет ни черта, — фыркнул Ёнджун, лениво поглаживая шею Кая. — Просто очередной мажор с депрессией. Понтов на миллион, а на деле — пусто. Ничего особенного. Это стало последней каплей.  Тэхён почувствовал, как в груди резко вспыхнуло — жаркая, слепая ярость, которая тут же обернулась ледяной ревностью. Он ненавидел их за то, что они вообще смеют произносить его имя. За то, что они делают его «обычным».  Но больше всего он ненавидел их за то, что их цинизм работал. Они были реальными, приземленными, они стояли на ногах, а он… он просто напридумывал себе бог весть что из-за пары фраз, брошенных незнакомцем в темноте. — Может, хватит уже кости ему перемывать? — резко бросил Тэхён. За столом мгновенно стало тихо. Чимин медленно поднял бровь, вглядываясь в лицо друга. — Ты чего такой дерганый? Мы же просто прикалываемся. — Он прав, — подал голос Ёнджун, примирительно подняв ладонь. — Что-то нас понесло.  Тэхён чувствовал, как щеки горят. Ему было тошно от самого себя, но еще больнее — от их правоты. Но сильнее всего он ненавидел Юнги. «Кто ты, черт возьми, такой, что заставляешь меня ненавидеть моих друзей за то, что они просто произносят твое имя?»  Аргументов не нашлось. В мире, где всё измерялось графиком дежурств и стоимостью экстра-сервиса, у Тэхёна просто не было слов, чтобы защитить то призрачное и почти нелегальное чувство, которое он тащил за собой со дня встречи с писателем.  Тэхён резко встал. Ножки стула с противным, режущим уши визгом проехались по кафелю.  Он пошел к выходу, почти не разбирая дороги. В висках стучало, а лица друзей смазались в невнятные пятна. Он кожей чувствовал их взгляды.  Выскочив из столовой, он проигнорировал лифт. Бросился к лестнице, в два шага перепрыгивая пролеты. Стены служебного коридора, выкрашенные в казенный серый цвет, казалось, сжимались, выталкивая его вон. Тэхён вырвался на улицу, и тяжелый, влажный жар побережья тут же ударил в лицо. Он бежал к своей вышке, не глядя по сторонам. Солнце слепило до рези в глазах.  Тэхён остановился у основания вышки, хватая ртом раскаленный воздух. Но даже здесь, на свободе, он чувствовал, что что-то безвозвратно испорчено. Разговор в столовой оставил на ночных воспоминаниях липкий, грязный след, который не получалось просто стряхнуть.  Он посмотрел на океан. Он был плоским, тяжелым и ослепительно-ярким. Абсолютно равнодушным к тому, как сильно у него сейчас дрожали руки.

🌊🌊🌊

soundtrack

Hozier — take me to church

🌊🌊🌊

Вторая половина дня превратилась в бесконечную пытку. Солнце, достигнув своего зенита, казалось, решило окончательно выжечь всё живое. Пляж вымер. Богачи, чьи капризы и привычки так яростно обсасывали в столовой, благоразумно скрылись в прохладном чреве отеля, под защитой мощных сплит-систем и ледяных коктейлей.  Тэхён сидел на своей вышке, глядя на пустые шезлонги. Никто не вернулся. Ни один «властелин жизни» не рискнул подставить свою холеную кожу под это немилосердное золото. И Тэхёна это радовало. Тишина была единственным лекарством, способным хоть немного унять гул в его голове. Когда смена наконец закончилась, он спускался вниз, чувствуя себя отвратительно. Каждый шаг отдавался пульсацией в висках.  Его комната встретила его привычной теснотой и спасительным полумраком. Тэхён не включал свет. Он скинул форму, которая за день пропиталась солью, и пошел в душевые. Вода — почти ледяная — жалила кожу, смывая с него пот столовой, запах фритюра и едкие комментарии его друзей.  Он стоял под струей воды и слушал, как капли разбиваются о поддон. Ему казалось, что вместе с водой в сток уходит и та «правильная» реальность, которую он пытался навязать себе.  Тэхён натянул старую мягкую пижаму и забрался на постель. Завтра выходной. Завтра будет новый день и он проведет его в океане, рассекая волны. Но это будет завтра. А сейчас его тело горело. Он достал из аптечки блистер аспирина. Одна таблетка, холодная вода, сухой глоток. Дневная жара не прошла бесследно — его бил легкий озноб, а мысли путались, как брошенные рыболовные сети. Он снова лег в кровать, натягивая одеяло до самого подбородка, несмотря на то, что в комнате было душно. В темноте гнев на друзей ощущался острее. За то, что посеяли столько семян сомнения на его и так выжженной, мертвой земле. Но больше всего он злился на себя.  Потому что он не хотел быть с ними согласен.  Он не хотел видеть в Юнги чеболя. Он отчаянно, до боли в стиснутых челюстях, цеплялся за свое право видеть в нем кого-то другого. Того, кто умеет видеть, даже если не показывает.  Тэхён закрыл глаза. Аспирин начал действовать, погружая его в вязкое, тяжелое марево между сном и явью. Границы комнаты размылись. Гул кондиционера за стеной превратился в рокот ночного прибоя. И в этой пограничной тишине, прямо перед тем, как окончательно провалиться в забытье, он услышал это. Не голос — скорее вибрацию в самой подкорке мозга. Ты хочешь мои пальцы во рту.  Слова Юнги всплыли из темноты, острые и отчетливые. Они не имели ничего общего с эгоцентричным снобом. В них не было социального статуса, не было банковских счетов, не было литературы. В них была только голая, первобытная правда плоти. Честность.  Тэхён почувствовал, как во рту пересохло. Это было почти физическое ощущение — фантомный вкус холодной кожи. Его пальцы. Тэхён представил их — длинные, бледные, уверенные. Как они касаются его губ, как раздвигают их, как властно входят внутрь, заставляя замолчать все голоса в его голове. Тэхён свернулся калачиком, пряча лицо в подушку. Последнее, что он почувствовал перед тем, как сон окончательно накрыл его — это жгучее, постыдное и невыносимо прекрасное желание. Желание, чтобы эти пальцы наконец стали осязаемыми.  Он заснул, пробуя на вкус тишину с запахом вишни, которая теперь всегда пахла как писатель.

🌊🌊🌊

Субботнее утро в поселке не принесло спасения — оно обрушилось на плечи тяжелым, влажным маревом. Километр пути от отеля до бунгало выпил из Тэхёна последние силы. Ноги в дешевых шлепках вязли в раскаленном песке, который пробирался между пальцами, раздражая кожу, а голова после вчерашнего аспиринового забытья гудела.  Чимин шел впереди, его звонкий смех разрезал липкий воздух. Он о чем-то азартно спорил с Ёнджуном, который по-хозяйски перекинул руку через плечо Кая, притягивая того ближе. Они светились этим предвкушением свободы: два дня без удушливых воротничков, без заученных реплик для богатых гостей и без ледяного взгляда Сокджина. — Наконец-то, — выдохнул Чимин, с грохотом толкая калитку их общего двора. — Сейчас скидываем этот хлам и в забегаловку у причала. Я готов убить за ледяное пиво и острую лапшу. — А потом сразу на пляж, — отозвался Тэхён, пытаясь выдавить улыбку. — Я мечтаю… Договорить он не успел. Дверь их бунгало с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель. По стене посыпалась каменная крошка, и на пороге возник Чонгук. Он почти бежал, задыхаясь; ворот его футболки был растянут так сильно, что ткань едва держалась на плечах — немой след того, как грубо его пытались удержать за шиворот. — Пошел ты, — выплюнул Чонгук, не оборачиваясь. Голос сорвался на резкий сип. Намджун вырос за его спиной — массивная, темная тень, перекрывшая свет из дверного проема. В этот момент в нем не осталось ничего от рассудительного начальника охраны. Всего три тяжелых шага, и он настиг Чонгука у края дорожки.  Намджун не просто остановил его — он вцепился в волосы на затылке и рванул на себя. Чонгук вскрикнул, его голова резко дернулась назад, и он со всего маху врезался лопатками в грудь Намджуна. Не давая ему опомниться, Намджун на инерции развернул его и с силой приложил об каменную кладку дома. Звук удара был глухим и тошным. Тэхён, стоявший в десяти метрах, невольно дернулся, будто ударили его самого. Намджун не отпустил. Он навалился сверху всем весом, жестко вбив колено между бедер Чонгука, а предплечье свободной руки вжал в его горло, фиксируя на месте.  Разница в габаритах подавляла. Чонгук, крепкий и тренированный, в этих тисках выглядел почти подростком, которого прижали к стене для расправы. — Я сказал, стоять, — прорычал Намджун прямо в губы Чонгуку. Его взгляд горел неконтролируемым бешенством. — Я обязан тебя слушаться? — Чонгук задыхался, его кожа покраснела от нехватки кислорода, но он продолжал скалиться. Он дернулся, пытаясь достать Намджуна кулаком в бок, хотя замахнуться в такой сцепке было невозможно. — Ты мне... не отец, Намджун. И не мой чертов босс.  — Как мы заговорили, — Намджун еще сильнее надавил на кадык, выбивая из Чонгука тяжелый, прерывистый стон. — Тогда веди себя как взрослый. У калитки стало пугающе тихо — только сухой треск цикад и их тяжелое, надсадное дыхание. Ёнджун инстинктивно подался вперед, кулаки сжались. Он сорвался с места, чтобы оттащить Намджуна, но ладонь Чимина намертво вцепилась в его предплечье. — Не вздумай, — коротко бросил Чимин. — Он же его размажет сейчас, хён, — прошипел Ёнджун, пытаясь вырваться. — Сами справятся, — отрезал Чимин. Его голос был сухим и плоским. — Влезешь — будешь виноват. Это для них нормально.  Чонгук, извернувшись под давящей рукой, рванул головой в сторону и всё-таки вцепился зубами в плечо Намджуна. Тот взревел — не от боли, а от ярости, — и на секунду Тэхёну показалось, что сейчас он увидит удар. Но вместо этого Намджун лишь сильнее вдавил предплечье в его кадык, прижимая Чонгука к шершавому камню.  Намджун зажмурился так сильно, что вокруг глаз собрались складки, и на несколько секунд просто замер, вжимаясь своим лбом в лоб Чонгука. Было слышно, как он сглотнул скопившуюся горечь. Когда он снова открыл глаза, в них уже не было слепой ярости — только выжженная пустыня и холодная, усталость. Он чуть ослабил хватку на затылке, но руку у горла не убрал. — Объясни мне... — голос Намджуна теперь звучал пугающе ровно, если не считать бешеного пульса на шее. — Из-за чего весь этот цирк? Почему тебя понесло на ровном месте? Я просто сказал, что мы позавтракаем дома. Что в этом такого, Чонгук?  Чонгук снова дернулся, его лицо горело. Глаза покраснели — то ли от злости, то ли от того, что его минуту назад душили. Он выдавил из себя короткий, надломленный смешок. — «На ровном месте»? — голос Чонгука вибрировал. — Ты серьезно не догоняешь? — Не догоняю. Я сделал всё, как ты просил. В чем твоя проблема? — Намджун выглядел искренне сбитым с толку. — Проблема в том, что я хочу завтракать в кафе. С тобой, — Чонгука прорвало, и этот сдавленный, хриплый вскрик ударил Тэхёна по ушам сильнее любого вопля.  Он снова попытался вырваться, и в этот раз Намджун позволил ему немного отстраниться, но из кольца своих рук не выпустил. — Я хожу в кафе с друзьями все время. С парнями. Мы просто сидим, треплемся, и никто не смотрит на нас как на врагов. А с тобой… — Чонгук ткнул пальцем в его грудь, — почему с тобой нельзя? Я чувствую себя твоим грязным секретом. Тем, кого достают из шкафа, только когда окна плотно зашторены.  Намджун резко перехватил его, меняя хват на горле: он вцепился пальцами в челюсть Чонгука, заставляя того смотреть прямо в свои потемневшие глаза. — Ты и есть мой секрет, — отрезал он. — Смирись с этим. Слезы обожгли щеки Чонгука, оставляя мокрые дорожки на коже. — Вот, значит, как.  Тэхён у калитки невольно отступил. Ему казалось, что он стоит перед вскрытым, гноящимся швом. В словах Чонгука он слышал собственные страхи, а в каждом движении Намджуна — то, во что превращается мужчина, пытающийся любой ценой «сохранить лицо».  Это было уродливо. Никакой романтики — только растянутый ворот футболки, багровый след на шее Чонгука и этот ледяной, непробиваемый расчет в глазах Намджуна. Тэхён посмотрел на свои пальцы — они мелко дрожали. Он вдруг остро, до тошноты понял: такие отношения — это всегда либо грязь, либо тайник. И ни один завтрак на солнце не стоил того, чтобы тебя вот так размазывали по стене, заставляя выбирать между собой и чужим комфортом. В голове пульсировала одна короткая фраза: «Никогда не позволю сделать это со мной». — Зайди. В дом, — Намджун произнес это негромко, но в голосе звенело опасное напряжение. Он цедил слова сквозь зубы, явно пытаясь загнать обратно того зверя, который только что заставил его применить силу. — Чонгук, в поселке могут быть сотрудники отеля, — он начал приводить те самые рациональные доводы, которыми люди его склада привыкли оправдывать свою трусость. — Это просто неуместно. Мы всё обсудим внутри, без лишних глаз. Пожалуйста. — Неуместно? — Чонгук вдруг замер. Всё сопротивление, вся ярость, заставлявшая его мышцы звенеть под весом Намджуна, мгновенно испарилась. Наступила пугающая податливость.  Намджун, почувствовав эту перемену, медленно разжал пальцы.  Чонгук не шелохнулся. Напротив, он подался вперед, вторгаясь в личное пространство Намджуна так бесцеремонно, что их тени на пыльной земле окончательно слились. Он заставил Намджуна смотреть себе в глаза — воспаленные, полные боли и какого-то злого, торжествующего понимания. — Неуместно, Намджун? — повторил он, и его голос, лишенный крика, прозвучал как смертный приговор. — То есть это не мешало тебе два дня трахать меня прямо там, за этой дверью? Ломать об кровать, вжимать в чертов пол, не разбирая времени суток? Тогда всё было очень даже «уместно». Намджун на мгновение застыл, словно ему под дых всадили невидимый лом. Его кадык судорожно дернулся, а лицо посерело, теряя живой оттенок под загаром. — Так в чем твоя проблема теперь? — Чонгук горько усмехнулся, заметив, как Намджун инстинктивно скользнул взглядом по застывшим у калитки друзьям. — Еда — это слишком интимно для тебя? Выпить со мной чашку кофе на солнце — это постыднее, чем то, что мы вытворяли в темноте?  Чонгук протянул руку и медленно, почти бережно провел пальцами по растянутой горловине своей футболки, натягивая ткань так, чтобы скрыть багровые отметины на коже. Он спрятал плечо. — Ты не натурал, Намджун. Ты просто трус. Намджун молчал. Его кулаки были сжаты до белых костяшек, вены на предплечьях вздулись от напряжения. Он выглядел как человек, которого выставили голым на площади: всё его физическое превосходство обесценилось перед этой простой, голой правдой. Тэхён смотрел на них, чувствуя, как внутри всё окончательно немеет, покрываясь коркой льда. Он видел, как Чонгук разрушает себя, пытаясь выгрызть хоть каплю признания, и как Намджун душит их обоих этой своей потребностью «быть правильным».  «Вот она, цена», — подумал Тэхён. — «Вот что случается, когда ты позволяешь кому-то подойти слишком близко». Он перевел взгляд на Чимина — тот стоял с каменным лицом, его пальцы всё ещё мертвой хваткой удерживали Ёнджуна Чонгук напоследок толкнул Намджуна ладонью в грудь — несильно, но тот покорно отступил на шаг, словно потерял право стоять на пути. Чонгук развернулся и, не глядя на друзей, побрел в сторону калитки, вытирая лицо краем рваной футболки. Чимин издал короткий, резкий звук, похожий на свист выходящего из легких воздуха. В этом не было ни капли веселья — только горький, ошеломленный финал. Рядом Ёнджун и Кай синхронно отвели глаза. Они внезапно нашли что-то крайне важное в облупившейся краске на заборе, лишь бы не смотреть.  А Тэхёну стало дурно. Желудок скрутило тугим узлом, а к корню языка поднялась едкая, жгучая горечь.  Он смотрел на Намджуна, который после слов Чонгука застыл. Вся его выправка, вся его многолетняя броня «правильного мужика» и «натурала» рассыпалась. Это был эффект бабочки в самом уродливом его проявлении. Ведь это Тэхён подтолкнул их друг к другу. Это он, решив поиграть в «справедливость», вскрыл этот ящик Пандоры. И теперь эта интимная, грязная правда выплескивалась наружу, пачкая всё вокруг.  Если даже Намджун — такой надежный, такой понятный и простой — не нашел в себе сил просто вывести Чонгука «в свет», то что говорить об остальных? Стал бы он стесняться Тэхёна так же? Мир вокруг стал слишком ярким, слишком реальным. В этой реальности любовь пахла не цветами, а страхом.  — М-да, — выдавил Чимин. Он отпустил Ёнджуна, сделал шаг назад, с силой потирая переносицу, словно пытаясь стереть увиденную картину из памяти. — Кажется, завтрак в кафе отменяется.  Чонгук замер в паре метров от калитки. Он стоял спиной к ним, тяжело дыша, и Тэхён видел, как вздрагивают его лопатки под тканью футболки. Он яростно тер лицо ладонями, пытаясь смахнуть слезы, которые не имели права здесь быть.  Тишина была такой плотной, что слышно было, вдали шум волн.  И в этой тишине Намджун медленно повернул голову. Его взгляд, обычно прямой и надежный, как стальной трос, теперь превратился в оружие. Он не смотрел на Чимина, не замечал испуганного Кая. Он смотрел прямо в глаза Тэхёну.  В этом взгляде не было ярости — там была холодная, расчетливая горечь человека, чью тщательно выстроенную крепость подожгли изнутри. Тэхён почувствовал, как по спине пополз озноб. Он не отвел глаз. Он знал: это расплата. За то, что подтолкнул, за то, что «помог», за то, что возомнил себя купидоном в мире, где любовь — это нарушение протокола безопасности. — Это всё ты, — обвинил Намджун. Это был голос, зачитывающего приговор, который нельзя обжаловать. — Доволен? Тэхён сглотнул. Горло саднило. Ему хотелось плакать. Он хотел сказать «прости меня, Намджун», но понял, что эти слова здесь будут выглядеть как дешевая наклейка на разбитой вазе. Он действительно был виноват. Он хотел, чтобы его друзья были счастливы, но забыл, что счастье в «7 Seasons» — это товар, на который у персонала нет лицензии. Тэхён стоял, не в силах шевельнуться. Он действительно «помог». Он вытащил их правду на свет, но на этом беспощадном солнце она не расцвела — она вспыхнула и сгорела, оставив после себя только едкую гарь и обугленные чувства. — Причем тут он? — выкрикнул Чонгук, делая резкий шаг назад, перекрывая собой Тэхёна. — Хватит искать виноватых, Намджун. То, что у тебя не хватает яиц просто съесть лапшу с парнем на глазах у людей, не делает виноватым его. Оставь Тэхёна в покое. Не смей впутывать его в свое дерьмо.  Намджун застыл. Лицо, только что бывшее маской ледяного контроля, дрогнуло, как отражение в разбитом зеркале. Вся его мощь вдруг стала обузой. Он смотрел на Чонгука — растерзанного, в рваной футболке, с горящими, воспаленными глазами — и выдохнул: — Малыш... — выдохнул он. Это «малыш» прозвучало так неуместно здесь, на пыльном дворе, после драки и унижений, что Тэхёну стало не по себе. В этом слове была такая оголенная, болезненная беспомощность, какую обычно прячут за семью замками.  — Иди ко мне.  — Не подходи, — Чонгук выставил перед собой дрожащую ладонь, его пальцы впились в воздух, пытаясь выстроить барьер. — Просто… не надо. Намджун не остановился. Он сделал шаг. Еще один.  Он остановился рядом. Тэхён увидел, как у Намджуна мелко дрожит подбородок.  — Я не трус, — прошептал Намджун, и его голос сорвался в хрип. — Я просто... идиот. Я не знаю, как это делать, Чонгук. Отношения, — Намджун на мгновение замолчал, сглатывая тяжелый ком. — Если ты хочешь — я прямо сейчас уйду. Тебе не придется меня терпеть. Чонгук посмотрел на него снизу вверх. И в этот момент вся его ядовитая ярость осыпалась прахом. Он держался на чистом адреналине, и теперь заряд выгорел дотла. Плечи опустились, подбородок предательски задрожал снова. Он хотел победы, хотел признания, но он не хотел свободы без Намджуна.  Намджун сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума, его массивная тень полностью поглотила Чонгука.  — Нет... — звук был едва слышным, больше похожим на выдох. — Что «нет»? — Намджун почти коснулся своим лбом его лба. Его пальцы, всё еще испачканные в пыли, замерли у самых плеч Чонгука. — Хочешь, чтобы я ушел? Просто скажи. Один раз. Чонгука затрясло. Весь его боевой запал, его крики о кафе и друзьях — всё это показалось таким мелким перед лицом возможного «прощай». — Пожалуйста... — Чонгук вдруг всхлипнул, и этот звук разрезал тишину, как нож. — Пожалуйста, не говори так. Не бросай меня.  Его колени подкосились так резко, будто ему перебили сухожилия. Весь вес его тела обрушился вниз, но Намджун не дал ему упасть. Он рванулся вперед, буквально впаивая Чонгука в себя, обхватывая его руками с такой силой, что, казалось, у того сейчас треснут ребра.  Чонгук вцепился в его рубашку, комкая ткань, пачкая её своими слезами. Он зарылся лицом в шею Намджуна, издавая скулящие звуки. Они стояли посреди двора, два сломленных, сильных мужчины, которые только что уничтожили друг друга, чтобы наконец-то просто обняться.  Намджун судорожно гладил Чонгука по волосам, что-то несвязно шепча ему в самое ухо. Затем, совершенно наплевав на то, что за ними наблюдают, он обхватил лицо Чонгука ладонями и заставил посмотреть на себя. Их поцелуй не был красивым. В нем не было эстетики — только голод и отчаяние. Они столкнулись губами так резко, что Тэхён услышал отчетливый стук зубов. Это был грязный, тяжелый поцелуй людей, которые захлебываются друг другом. Намджун, глухо рыча от переизбытка эмоций, подхватил Чонгука под бедра, отрывая от земли, и тот мгновенно обхватил его мощный торс ногами, вжимаясь пахом в пах через ткань одежды.  Они целовались бесстыдно, смешивая на губах слезы, слюну. Намджун жадно сминал пальцами бедра Чонгука, притискивая его к стене дома уже не для того, чтобы наказать, а чтобы наконец-то почувствовать его своим. Звуки их тяжелого, сбитого дыхания и влажных касаний заполнили всё пространство, делая атмосферу неловкой.  Чимин первым отвел взгляд. Его лицо оставалось непроницаемым. Он коротко кивнул Ёнджуну и Каю, и они, не сговариваясь, быстро пошли прочь, стараясь не производить лишнего шума. Они уходили от этой сцены как от места преступления, где каждый чувствовал себя соучастником. А Тэхён остался стоять, забывшись.  Он видел, как Намджун, почти спотыкаясь, несет Чонгука в дом, не разрывая этого удушающего поцелуя. Видел, как за ними с тяжелым грохотом захлопнулась дверь, отсекая их от мира.    «Значит, вот она какая — настоящая близость», — думал он. — «Ломать друг друга, унижать на людях, а потом зализывать раны в темноте, потому что по-другому не умеешь». Это было слишком. Слишком честно, слишком интимно, слишком реально. Тэхён резко отвернулся. Его мутило — не от поцелуя, а от той бездны, которая открылась перед ним. Он увидел, какой ценой достается «нормальность». Он увидел, сколько крови и слез нужно пролить, чтобы просто иметь право сесть в кафе напротив друг друга. «У меня этого никогда не будет», — пронеслась в голове мысль, острая, как осколок стекла. Тэхён развернулся и пошел прочь.   Он шел к океану. Ему нужно было смыть с себя этот день. Ему нужно было пространство, где нет людей и нет этого удушающего чувства вины за то, что он посмел мечтать о чем-то большем, чем просто работа на вышке.  Он шел по раскаленному песку, и каждый его шаг был попыткой убежать от осознания: он только что увидел финал своей собственной истории, еще даже не начав её писать.

🌊🌊🌊

soundtrack

Evanescence — bring me to life

🌊🌊🌊

Весь оставшийся день Тэхён прожил в каком-то странном, застывшем анабиозе. У него не было никого. Поселок для него был просто декорацией — чуть более шумной и пыльной, чем отель, но такой же чужой. Он провел эти часы на самом краю берега, там, где заканчивались бунгало и начинался дикий пляж, облепленный мелкими ракушками. Он играл с местными детьми в мяч — босоногими, загорелыми до черноты мальчишками. Потом строил с ними замки из песка, которые тут же слизывал ленивый прибой, и нырял в океан, надеясь, что вода выест из его памяти утреннюю сцену во дворе. Но океан не помогал. Океан только напоминал о Юнги. Когда густые, фиолетовые сумерки опустились на остров, Тэхён понял, что лимит его одиночества исчерпан. Он вышел из воды, кожа горела от соли и солнца. Медленно он начал собирать свои вещи в старый шоппер.  Его «мир» умещался в эту тряпичную сумку: бандана, кошелек, ключ от комнаты в блоке для персонала, солнцезащитный крем и очки. На самом дне лежал бейджик — кусок пластика с надписью «KIM TAEHYUNG. LIFEGUARD». Он посмотрел на него и вдруг почувствовал тошноту. Этот бейджик казался ему ярлыком на товаре, у которого есть срок годности и четкое предназначение. Он не пошел «домой». Он знал, что в их домике сейчас ему нет места.  Тэхён шел обратно к отелю. Ноги сами несли его по знакомой тропе, но когда впереди засияли неоновые огни «7 Seasons», он не свернул к служебному входу.  Тэхен шел к тому единственному, кто ждал его.  Он шел через главный вестибюль. Тапочках, в шортах и растянутой майке, с этим нелепым шоппером на плече. Кондиционированный воздух ударил в лицо ледяным полотенцем. Портье за стойкой — кажется, это был новенький — проводил его недоуменным взглядом, но Тэхён даже не повернул головы. Он не был здесь персоналом в эту минуту. Лифт поднял его на верхний этаж. Зеркальные стенки, подсвеченные мягким золотистым светом, безжалостно отразили его вид. На фоне безупречного хрома и зеркальных панелей Тэхён казался чужеродным объектом, выброшенным на берег штормом.  Отросший, спутанный маллет пепельного цвета падал на лицо. Пряди, выжженные солнцем, застыли небрежными волнами, делая его облик почти диким. Смуглая, густо позолоченная кожа контрастировала со светлыми волосами, подчеркивая остроту скул и болезненную бледность губ. Но больше всего пугали глаза — глубокие, затянутые дымкой невыносимой грусти, в которых сейчас застыла холодная решимость смертника, уже принявшего свой приговор.  Тэхён отвел взгляд от зеркала. Ему не нужно было видеть себя, чтобы чувствовать, как он раздавлен. Коридор, ведущий к люксу «Ахерон», казался бесконечным. Мягкий ковролин поглощал звуки его шагов. Здесь пахло дорогим парфюмом, спокойствием и деньгами.  Тэхён остановился перед дверью из темного дерева. На ней не было номера, только лаконичная табличка с названием «Ахерон».  Он не колебался. В нем не осталось страха, только то самое жгучее желание, которое убаюкало его прошлой ночью под аспириновым туманом. Он поднял руку. Тук. Тук. Два коротких удара. В этот момент Тэхён не просто стучал в дверь — он подписывал отказ от всего, что знал раньше. Он платил Харону свою последнюю монету, даже не зная, хватит ли её на обратный путь. Дверь открылась не сразу. Послышался щелчок электронного замка, и тяжелое дерево плавно ушло внутрь.  Юнги стоял в проеме, и этот образ никак не вязался с тем демоническим «хозяином реки», которого Тэхён рисовал в своей голове все время. На нём была темно-серая шелковая пижама. На переносице — очки в тонкой стальной оправе, которые делали его лицо острым. К уху он прижимал телефон. — Нет, Марк, я уже сказал, — голос Юнги был ровным. — Перевод на французский — это вторично. Если издательство не готово пересмотреть процент роялти с электронных продаж, мы просто заморозим права. Я не благотворительный фонд, я автор.  Он посмотрел на Тэхёна. Взгляд через линзы очков был нечитаемым. Ни тени удивления. Юнги просто отступил в сторону, открывая проход, и коротким кивком головы указал внутрь. Он не прервал звонок. Он просто впустил Тэхёна в свою жизнь, как впускают неизбежность. Тэхён переступил порог. За спиной мягко, с едва слышным вздохом, закрылась дверь.  Мир «7 Seasons» исчез. Здесь царила вечная осень — прохладный воздух, с нотками роскошного парфюма. Тэхён почувствовал себя до боли неуместным. Он стянул свои дешевые резиновые шлепки. Его босые ноги, всё еще перепачканные в песке, мгновенно утонули в ворсе персидского ковра. Ковер был настолько мягким, что Тэхёну на секунду показалось, будто он ступает по живому существу. Юнги тем временем продолжал разговор, медленно сокращая дистанцию.  — Послушай меня внимательно, — Юнги подошел почти вплотную. — Мне плевать на их маркетинговый план. Книга выйдет тогда, когда я поставлю последнюю точку в эпилоге, а не когда их типография будет свободна. Да. Пришли мне правки к утру.  Он остановился прямо перед Тэхёном. Между ними оставалось от силы десять сантиметров пространства, наэлектризованного до предела. Тэхён чувствовал, как от Юнги пахнет чем-то сложным — не то мятой, не то предгрозовым небом.  Юнги медленно поднял свободную руку. Его длинные пальцы легли Тэхёну на талию, прямо поверх влажной майки. Это не было объятием. Ладонь ощущалась горячей сквозь тонкую ткань, и Тэхён невольно выпрямился, прижимаясь лопатками к холодному дереву двери.  В трубке на том конце провода возбужденный голос Марка доносился из динамика, как назойливый шум далекого города. Юнги чуть наклонил голову, и его очки слегка съехали на переносицу. Он смотрел на Тэхёна. Его рука на боку парня начала медленно поглаживать кожу, поднимая волну мурашек. В наступившей между ними тишине Тэхён отчетливо услышал дребезжащий голос в трубке: — Юнги? Ты меня вообще слушаешь? — Да, Марк, я слушаю, — произнес Юнги в телефон, но его глаза не отрывались от глаз Тэхёна. — Продолжай.  Он чуть опустил телефон от уха, не отключая звонок, но на мгновение вычеркивая Марка из реальности. Его голос стал тише, приобретая ту самую вибрирующую хрипотцу, от которой у Тэхёна по позвоночнику пробежала дрожь. — Тебе нужно в душ? — спросил Юнги.  Вопрос не был вежливым предложением. Тэхён с трудом сглотнул. Горло, казалось, окончательно забилось.  — Да, — выдохнул он. — Было бы неплохо. Юнги кивнул, уголок его губ едва заметно дернулся в подобии усмешки. В этот момент экран его айфона, который он держал чуть в стороне, вспыхнул. Тэхён невольно опустил взгляд: на верхней панели одна за другой всплывали плашки уведомлений. Поверх всего этого загорелся входящий второй вызов — «отец».  Юнги мельком глянул на экран, закатил глаза с выражением высшей степени скуки и, даже не подумав сбросить или ответить, снова поднес трубку к уху. Он полностью игнорировал настойчивую вибрацию в ладони, сосредоточившись на Тэхёне и Марке. — Марк, нет, нет. Теперь ты меня послушай, — голос Юнги снова стал сухим и плоским. — Если они хотят опцион на следующую книгу, пусть пересматривают пункт о полном редакционном контроле. Передай им дословно: я не позволю их корректорам изменить в моей рукописи даже чёрточку. Ни одной правки, ни одного улучшения от их юридического отдела. Текст выйдет в том виде, в котором я его прислал — до последней запятой. Или они подписывают это к понедельнику, или мы уходим к конкурентам. Это не обсуждается.  Пока Марк на том конце что-то лихорадочно вскрикивал, Юнги, не разрывая зрительного контакта с Тэхёном, свободной рукой медленно прочертил линию по его боку. — Иди в ванную, — это уже было адресовано Тэхёну. — Всё, что там есть — в твоем распоряжении. Если что-то понадобится... я здесь. Тэхён кивнул, чувствуя себя так, будто он находится под гипнозом. Он отделился от двери, чувствуя, как рука Юнги медленно соскальзывает с его талии, оставляя после себя жгучий след.  Он пошел по направлению к ванной комнате, едва касаясь пола — ковер заглушал всё, лишая его чувства реальности. Он уже взялся за массивную ручку двери, когда за спиной снова раздался голос Юнги. На этот раз он говорил в телефон, и его тон был окончательным. Тэхён невольно обернулся. В этот момент Юнги медленно повернул голову. Свет из гостиной поймал его профиль — четкий, графичный, подчеркнутый сталью очков. На его губах проступила мягкая, едва уловимая улыбка.  — И да, кстати, Марк... — Юнги стоял вполоборота к окну, его фигура в темно-сером шелке казалась такой красивой на фоне лунного света. — Отмени мой завтрашний рейс. Я остаюсь здесь. Пока не знаю, на сколько. Тэхён зашел в ванную и закрыл дверь.

🌊🌊🌊

Отмени мой завтрашний рейс.  Он начал медленно стягивать через голову майку. Впереди была долгая ночь, и река забвения уже начала выходить из берегов.  Ванная комната «Ахерона» была храмом гедонизма, облицованным тяжелым, туманно-серым мрамором. Тэхён стоял под струями воды, которые казались гуще и мягче, чем обычная водопроводная вода в блоке для персонала. На полках ровными рядами замерли флаконы Hermès — лаконичные стеклянные столбики с оранжевыми акцентами.  Тэхён выдавил на ладонь немного геля. Запах «Un Jardin sur le Nil» — смесь зеленого манго и лотоса — мгновенно заполнил пространство. Это был аромат другой жизни. Жизни, где нет потных футболок, запаха хлорки от бассейна и вечного песка в карманах. Когда он вышел, обернутый в тяжелый, пушистый белый халат с монограммой отеля, его кожа пахла дорогим парфюмом и теплом. Он вытирал волосы полотенцем, когда снова услышал голос Юнги. Писатель не закончил разговор. Напротив, кажется, он только вошел во вкус.  Мужина сидел за массивным рабочим столом из темного ореха. Его ноутбук — тонкая полоска алюминия с яблоком на крышке — находился в режиме сна, отражая матовым экраном приглушенный свет бра. Юнги откинулся на спинку глубокого кожаного кресла, закинув ногу на ногу. Очки чуть съехали на кончик носа, и в этом образе было что-то опасно-притягательное: сочетание абсолютного интеллекта и почти звериной уверенности в себе. — Послушай меня, Марк, — голос Юнги стал еще тише, и от этого его тон казался еще более угрожающим. — Мы не будем обсуждать «рыночные тренды». Рынок — это то, что я создаю, когда ставлю свою подпись под рукописью. Если издательство Gallimard считает, что они делают мне одолжение, покупая права на перевод, напомни им, что на моем счету три бестселлера по версии New York Times за последние два года. Это их привилегия — иметь мой текст на своем языке, а не моя — быть там напечатанным. Юнги заметил Тэхёна. Его взгляд скользнул по мокрым волосам, по слишком длинным рукавам халата, по открытым ключицам. Он не прервался ни на секунду, но в его глазах вспыхнул интерес. — Да, именно так, — продолжал Юнги в трубку, слегка приподнимая ладонь и делая Тэхёну манящий жест — «подойди ближе». — Я знаю цену каждому слову в этом чертовом романе. Скажи им, что у них есть сорок восемь часов. После этого я аннулирую предложение.  Тэхён шел к нему по мягкому ковру, чувствуя себя так, будто он заходит в клетку к хищнику, который сейчас слишком занят дележкой добычи, чтобы обращать на него внимание — но это было иллюзией. Юнги подхватил его за пояс халата, когда Тэхён оказался достаточно близко, и с неожиданной силой притянул к себе. Тэхён оказался зажат в узком пространстве между массивным столом и креслом, прямо между расставленных ног Юнги. Писатель всё еще слушал Марка, который на другом конце провода, судя по невнятному шуму из динамика, пытался спасти сделку. Лицо Юнги было совсем рядом с животом Тэхёна. Он смотрел снизу вверх, и в линзах его очков Тэхён видел собственное отражение — нелепое и покорное.  — Нет, Марк. Никаких «но», — отрезал Юнги. Его свободная рука легла на узел пояса на халате Тэхёна. Медленно, почти лениво, Юнги начал развязывать его. Тэхён замер, задержав дыхание. Он чувствовал, как пальцы Юнги случайно касаются его кожи через разрез халата. — Завтра утром я жду твои правки. И не забудь про пункт о субсидиарных правах на экранизацию. Всё, Марк. У меня... дела. Юнги нажал на отбой и отбросил телефон на стол. Разговор был окончен, судьба многомиллионной сделки решена, и теперь всё внимание этого человека было сосредоточено исключительно на Тэхёне. Юнги не убрал руку. Напротив, он запустил ладонь под ткань халата, накрывая ладонью теплый, влажный бок Тэхёна. — Прошу прощения за неудобства, — негромко произнес Юнги, и его голос без помех мобильной связи звучал как рокот приближающегося шторма. — Ты так хорошо пахнешь, Ким Тэхён. Он чуть потянул за ворот халата, заставляя ткань соскользнуть с плеч Тэхёна. Юнги смотрел на него так, будто читал самую важную главу в своей жизни — с той же ироничной горечью и тем же пугающим восторгом. Юнги не стал тратить время на прелюдии из вежливости. Он действовал так, будто писал черновик — стремительно, отметая лишние знаки препинания. Одним движением он отодвинул свой макбук в сторону, закрывая его, освобождая пространство, и Тэхён почувствовал, как его подхватывают под бедра и усаживают на край стола.  Столешница из темного дерева была ледяной по сравнению с разогретой душем кожей. Халат раскрылся, обнажая Тэхёна. Юнги навис над ним, вжимаясь своим телом в его податливое между, и начал целовать. Он пробовал кожу Тэхёна на вкус. Его губы скользили по челюсти, спускаясь к пульсирующей жилке на шее. Но Тэхён... Тэхён был не здесь.  Он смотрел в потолок, на изящную лепнину, и чувствовал себя как человек, попавший в эпицентр шторма, о котором его предупреждали все метеослужбы мира. Его мозг лихорадочно перебирал сценарии. Идя в «Ахерон», он был готов к войне, но не был готов к этой тягучей, почти нежной капитуляции. Сенсорная перегрузка была такой сильной, что сами поцелуи превратились в белый шум. Его тело было здесь, на холодном дереве, а разум всё еще стоял у пыльной калитки, глядя на то, как Намджун и Чонгук ломают друг друга. Юнги замер. Его рука, запутавшаяся в мокрых волосах Тэхёна, напряглась. Он отстранился всего на пару сантиметров — ровно столько, чтобы видеть эти испуганные, расфокусированные глаза. — Что-то не так? — голос Юнги был непривычно тихим. Просто вопрос. Тэхён дернул уголком губ в жалкой попытке улыбнуться. — Всё? Это «всё» охватывало слишком много.  Юнги медленно выпрямился. К удивлению Тэхена, он не стал злиться. Мужчина просто сделал шаг назад, давая Тэхёну пространство, которого тому так не хватало. Тэхён тут же, почти судорожно, запахнул полы халата, прячась обратно в махровый кокон. Он чувствовал себя голым не физически, а как-то... экзистенциально. — Прошу прощения, если тороплю события, — Юнги поправил очки, которые немного съехали. — Я привык, что время — это ресурс, который у меня постоянно воруют. Тэхён покачал головой, всё еще сидя на столе. Его босые ноги свисали вниз, едва касаясь ковра. — Нет, нет. Дело не в вас... — начал он, и тут же осекся под тяжелым, ироничным взглядом Юнги. — В «вас»? — Юнги выгнул бровь, и в его глазах снова зажглись знакомые искры. — Ким Тэхён, ты сейчас сидишь на моем рабочем столе, полуобнаженный. И ты всё еще хочешь использовать эти формальности? Тэхён опустил взгляд на свои пальцы. Ему стало невыносимо стыдно за свою скованность. — Действительно, — выдохнул он. — Извини. Я просто... я не был готов, видимо. Я думал, мы сначала подеремся. Или ты скажешь что-нибудь гадкое. Это было бы проще. Понятнее. Юнги просто прислонился бедром к столу рядом с Тэхёном. — Хочешь поговорить об этом? — спросил он, и в этом вопросе было столько подлинной человечности, что у Тэхёна заложило уши. Защитные механизмы, выстроенные годами выживания в отеле, начали рушиться. Глаза моментально увлажнились. — Нет, — отрезал Тэхён. — Пожалуйста, никаких слов. Я больше не хочу их слышать. И произносить тоже. Юнги протянул руку и очень осторожно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по его щеке. Это было так просто и так интимно, что Тэхён невольно прикрыл глаза. — Понимаю, — прошептал Юнги. — Знаешь, я всю жизнь строю замки из слов. Каждое моё утро начинается с поиска правильного прилагательного. Но ты... Как я уже говорил, с тех пор как я тебя встретил, я не написал ни одного абзаца. Ты — та пустота на странице, которая пугает и завораживает одновременно. Моё «анти-слово». Он убрал руку и посмотрел на барную стойку в углу номера, где в полумраке тускло поблескивали бутылки. — Нужно выпить. Кажется, мы оба застряли в затянувшемся прологе. Тэхён кивнул, чувствуя, как узел в груди начинает понемногу ослабевать.  — Это было бы просто идеально, — признался он. Юнги улыбнулся ему. И жизнь показалась Тэхену не такой уж и ужасной.  tbc

🌊🌊🌊