Цветы из крови

      Утро выдалось довольно сонным и серым. Однако, несмотря на это, Чонгук уже стоял у плиты, завязывал фартук и смотрел, как варится кофе в турке.       — Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак будет через минуту.       Художник сел за стол, потирая переносицу. Он молча радовался тому, что голова не болела…       «Впервые за долгое время. Может быть, потому, что я вчера не пил. Никого не и ничего не ломал. Просто рисовал до трёх ночи, пока Чонгук не пришёл и не забрал у меня кисть», — Ким даже с какой-то теплотой вспоминал момент того, что вчера без вопросов подчинился.       Теперь Тэхён сидел на кухне и смотрел, как парень разливает кофе по чашкам. Удивительно, но он чувствовал странную, почти забытую тишину внутри.       — Чонгук, — позвал Ким.       — М?       — Расскажи, — внезапно попросил художник, а Чон повернулся с чашкой в руках.       — О чём?       — О первой встрече. — Тэхён не отвёл взгляда. — Ты говорил, что в первой жизни я был воином, а ты — танцором. Расскажи, пожалуйста, как мы встретились и как ты умер в первый раз. Прости за эту странную просьбу, но я хочу знать всё.       Чонгук сел напротив и сцепил пальцы. В его движениях появилась знакомая медлительность, когда он готовился говорить о чём-то не совсем приятном.       — Ты уверен? — спросил он.       — Я хочу помнить, — ответил Ким. — Даже если будет больно.       Чонгук отпил кофе, поставил чашку и начал свой рассказ.       — Была весна. Не такая грязная, как сейчас, без пронизывающего ветра. Та весна пахла цветущей сакурой и гарью, потому что шла война. Твой отряд захватил город, где я танцевал при дворе наместника. Я не был рабом, нет, напротив, меня уважали, но когда пришли вы, уважение не имело значения.       Он замолчал и облизнул губы, а Тэхён заметил, как погрустнели чужие глаза.       — Людей казнили на площади. Да, всех, кто служил наместнику. Я стоял в толпе осуждённых и думал, что умру прямо там, под крики птиц, но ты вышел из шатра, посмотрел на меня и… спросил:       — Это тот, кто танцует?       Мой бывший хозяин кивнул и продолжил дрожать от страха перед тобой. Тогда ты сказал:       — Пусть танцует для моих солдат сегодня вечером. Если умрёт до этого, то повешу всех, кто это допустил.       — Жестоко, — прошептал Тэхён.       — Это была война, — пожал плечами Чонгук. — Вечером меня вывели на площадь и зажгли факелы. Я танцевал под звуки барабана, да, без музыки, только ритм смерти, который отбивало моё сердце. Я не знал, что танцую для тебя. Думал, что для толпы, чтобы продлить жизнь на несколько часов.       — А потом?       — А потом ты вошёл в круг, и солдаты расступились. Ты стоял в трёх шагах и смотрел. Не на танец, а прямо на меня. Естественно, я сбился и упал на колени. Тогда и подумал, что всё, сейчас убьёт. Вместо этого ты сел на корточки, взял моё лицо в ладони и сказал:       — Ты прекрасен. Я хочу смотреть на тебя каждую ночь.       Тэхён сглотнул, он очень нервничал, пока слушал.       — Я не убил тебя, а забрал тебя в свой шатёр. Ты танцевал для меня одного целых шесть месяцев, а потом… — Произнёс Тэхён, а глаза Чонгука в этот момент стали влажными.       — Да, а потом пришёл приказ выступать дальше. Я не мог идти с войском, а ты боялся, что меня убьют в бою. Тогда ты сказал:       — Оставайся здесь, в захваченном городе. Я вернусь.       — Я ждал три года, — Чон уже шептал.       — Три года? — переспросил Тэхён.       — Три года, — кивнул Чонгук. — Каждую ночь я надевал свой лучший костюм и танцевал на площади при луне, чтобы ты, если вдруг вернёшься, увидел, что я всё ещё тот, кого ты оставил. Однако, когда ты вернулся… в тебе не было того воина, что смотрел на танец, его высушила война и сделала жестоким. Ты пришёл в мой дом, посмотрел на костюм, на сапоги, на миски с едой, которые мне приносили местные жители, и сказал:       — Ты живёшь лучше меня, пока я сражаюсь.       Вспоминая это, Чонгук с трудом сдерживал эмоции, но перевёл дыхание и продолжил.       — Ты ударил меня впервые той ночью. Не сильно, просто пощёчина. Я улыбнулся, потому что не знал, как ещё реагировать. Тебе это не понравилось, и ты ударил снова. Тогда я впервые упал, а ты кричал, что я смеюсь над тобой, но я просто… боялся показать, что мне больно. Я думал, если заплачу, ты меня убьёшь, — выдохнул Чон.       — И убил? — голос Кима сел, потому что художник нервно сглотнул.       — Нет. В первый раз я умер не от твоей руки. Я уже говорил, что ты держал меня в подвале, и я ещё очень долго танцевал для тебя, но напали враги. Ты был в отъезде с отрядом. Я вышел на стену с мечом, который не умел держать. Меня убили стрелой где-то через час. — Чонгук посмотрел на свои ладони. — А ты приехал, увидел моё тело и… плакал. Мои люди рассказывали, что ты не ел, не спал, сидел рядом три дня и гладил мои волосы. При этом постоянно шептал: «Прости, я не успел, извини, что не был рядом». Как-то так всё и было…       — И я не знал, что ты бессмертный? — внезапно занервничал Тэхён.       — Нет. Я сам не знал, просто проснулся через сорок дней в новом теле уже младенцем в соседней провинции. Потом потратил двадцать лет, чтобы найти тебя, а ты был уже старым и командовал гарнизоном на границе. Я пришёл к тебе юношей, сказал, что я, это тот самый танцор. Ты рассмеялся и приказал выгнать меня. Однако в тот момент, когда я станцевал тот самый танец под барабан, без музыки… ты побледнел и сказал, что этого не может быть.       — А что было дальше? — не унимался Ким.       — Дальше ты поверил и поклялся, что больше никогда меня не оставишь. — Губы Чонгука дрогнули. — Ты сдержал клятву, но в той жизни ты умер через год, а я стоял у твоей постели и держал за руку. Ты попросил напоследок найти тебя в следующей жизни. Ты знал, что не будешь воином, но всё равно будешь искать меня. В итоге это я находил тебя шестьдесят пять раз.       — А первая смерть от моей руки? — Тэхён сидел и не дышал, а кофе давно остыл.       — Третья жизнь, — спокойно отозвался Чонгук. — Ты был кузнецом, а я твоим подмастерьем. В какой-то момент у тебя начались приступы ярости, и ты разбил мне голову молотом. Я улыбнулся и умер, а через сорок дней родился снова.       — Боже, — прошептал Тэхён и закрыл лицо руками. — Какой же я монстр.       — Ты человек, который не знал, — поправил Чонгук. — Ведь каждый раз, когда я умирал, то обещал себе, что в следующей жизни будет иначе. Начинал, а потом я провоцировал, и всё возвращалось.       — Зачем ты провоцировал? — испугался Ким.       — Потому что только в твоей ярости я чувствовал себя живым, — тихо ответил Чон. — Когда ты любил меня спокойно, как в первой жизни или во второй, то я боялся. Опасался, что это ненадолго, и ты устанешь, уйдёшь и бросишь. Пойми, я не умею быть один, хотя и бессмертный, Тэхён. Одиночество для меня — больная вечность.       Они замолчали, но Ким заговорил первым.       — Знаешь, а мне приснился сон, — сказал он, не поднимая головы, а Чонгук будто этого ждал.       — Сегодня ночью, проснулся и помнил каждую деталь. — Тэхён убрал руки от лица. — Я убивал тебя, но не как сейчас в ярости, с кулаками и битьём посуды. Нет, не так, там всё было тихо.       — Расскажи, — спокойно попросил Чонгук.       — Мы были в комнате, — начал художник. — Белые стены, никакой мебели, только кровать у окна. Ты лежал на спине и смотрел в потолок, а я сидел на краю и держал в руке нож. Представляешь, маленький такой с костяной ручкой. Я не знаю, где я его взял, да и не помнил, зачем он мне, но я знал, что должен тебя убить. Не потому, что злился или ты меня предал, нет. Просто… так было нужно.       Художник перевёл дух.       — Ты повернул голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Не спокойной улыбкой, нет так, будто ждал этого момента всю свою жизнь, — Тэхён запнулся. — Потом ты сказал, что готов, а я вдруг осознал, что ты всегда этого ждёшь. Что все эти жизни ты просто ждал, когда я возьму нож и сделаю это не в припадке, а сознательно, как бы спокойно и с любовью.       — Ты ударил? — голос Чонгука дрогнул, но он не отвёл взгляд.       — Вышло по-другому, поскольку я провёл лезвием по твоей груди. Сверху вниз, от ключицы до живота. Ах, да, кровь пошла сразу, такая алая и горячая. Она заливала простыни, а через минуту уже стекала на пол. Я смотрел и чувствовал… не отвращение или ужас, а как что-то тяжёлое упало с плеч, ведь я выпускал не твою кровь, а свою боль.       Чонгук слушал, но не дышал, а его пальцы с силой сжимали край столешницы.       — Ты не кричал, — продолжил Тэхён. — Тупо смотрел в потолок и улыбался. Я тогда наклонился и поцеловал твои губы. Они были солёными от слёз, но я даже не заметил, как ты заплакал. Я целовал тебя и чувствовал, как твоё дыхание становится реже, и сердце бьётся слабее. Моя рука была у тебя на груди, в крови, и я ощущал каждый последний удар. Такие тук, тук, тук… а потом тишина.       Тэхён замолчал, а в глазах уже стояли слёзы, но он не плакал.       — И когда ты умер… глаза стали пустыми… я не закричал и не разбил ничего. Я просто лёг рядом, прижал тебя к себе и закрыл глаза. Знаешь, я тогда подумал о том, что теперь я знаю, как это делать и смогу тебя отпустить. Только после этого я проснулся.       Чонгук сидел, опустив голову.       — Ты плачешь? — спросил художник.       — Нет, — ответил парень. — Я просто… вспоминаю.       — Вспоминаешь что?       — Твою тридцать третью жизнь, — Чонгук поднял голову, и лицо было мокрым. — Это случилось именно так, в белой комнате, там был нож с костяной ручкой. Ты не кричал, не бил, а… поцеловал меня и перерезал мне грудь. Да, я умер с твоими губами на своих.       Тэхён смотрел на него, и мир вокруг переставал быть реальным или, наоборот, становился слишком реальным, как на холсте, где каждая деталь выписана с болезненной точностью.       — Тридцать третья жизнь, — повторил он.       — Да. — Чонгук вытер лицо ладонью. — После этого я вернулся через две недели. Явно быстрее, чем когда-либо, просто потому, что ты убил меня с любовью. Я думал, что теперь ты научился, и в следующей жизни всё будет по-другому. — Он стал истерично смеяться. — Я ошибся, и в тридцать четвёртой жизни ты забил меня до смерти палкой в припадке ревности.       — Я не помню. — Тэхён закрыл глаза.       — Твои руки помнят, — ответил Чонгук. — Они помнят каждую жизнь, удар и поцелуй. Просто ты не хочешь в это верить.       — А ты хочешь, чтобы я поверил?       — Не знаю, — честно признался Чонгук. — Правда всегда тяжёлая. Иногда я думаю, что, может быть, лучше бы ты забыл всё навсегда. Мы бы просто жили отведённое время, как живут обычные люди. Без прошлого и будущего.       — А потом ты бы умер и всё.       — Всё, — согласился Чон.       — Я не хочу, чтобы ты умирал, — подытожил Ким.       — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но я не могу обещать, что не умру, поверь, никогда не мог этого обещать.       — Тогда обещай другое.       — Что?       Тэхён взял его руки в свои.       — Обещай, что если ты умрёшь, от моей руки или нет… То не будешь искать меня в следующей жизни. Потому что я буду помнить эту и жить дальше без маков и надежды на чудо. Просто буду рисовать, а ты, где бы ты ни был… делай то же самое. Танцуй, хотя бы для себя.       Чонгук выдохнул, сжал его пальцы и сказал:       — Я попробую, но никогда не пробовал танцевать для себя. Только для тебя, — задумался парень.       — Пришло время, — ответил художник.       Они сидели за столом, держались за руки. За окном поднималось солнце…       — Может быть, — сказал вдруг Чонгук, — это и есть четвёртый вариант, типа простой — не убивать и не умирать. Было бы круто сидеть за столом и пить холодный кофе.       — Может быть, — согласился Тэхён.       Он не добавил «но это не навсегда» не потому, что боялся сглазить, а ведь впервые в жизни понял, что «навсегда» не существует даже у бессмертных. Есть только сейчас, с их столом и сплетёнными пальцами. Чонгук медленно встал, подошёл к плите и вдруг поставил новую турку.       — Я сварю свежий, — сказал он. — Этот совсем остыл.       — Вари, — согласился Тэхён.       Он равнодушно смотрел на то, как парень возится с кофе, и рисовал его взглядом. Он искренне хотел запомнить каждое движение, прядь волос и складочку на фартуке. Где-то глубоко на дне памяти жили шестьдесят пять жизней, полных крови и боли, но сейчас, на поверхности, была только эта простая, человеческая, без обещаний.       Может быть, именно она окажется самой правильной. Немного позже, когда солнце поднялось выше, Тэхён взял кисть и нарисовал на маленьком холсте две чашки кофе на столе. Вообще без крови и маков. Ему просто захотелось изобразить обычное утро. Он без раздумий поставил холст на полку, рядом с фотографией, где Чонгук улыбался солнцу. Старой рамки не стало, и Чон оформил фотографию в новую.       «Там было хорошее время, — подумал Тэхён. — Но и сейчас — неплохое».       «Ты выбрал», — сказал он себе внутри.       Тэхён вернулся в студию, чтобы подумать над тем, что они обсуждали. Ким собирался было рухнуть на диван, но чуть задел мольберт и ухватился за него. Холст качнулся, и мак упал ему в ноги.       — Хватит, — сказал он цветку. — Прекрати меня преследовать.       Картина не ответила. Краска на ней уже высохла, и художник провёл по ней пальцем, ощущая шершавую поверхность.       Да, всё это реально происходило, явно не алкогольный бред и не галлюцинация. «Чонгук бессмертен, шестьдесят пять раз умирал и возвращался, а теперь у него остался месяц, и я должен выбрать его смерть… Что за бред?» — сокрушался Тэхён.       — Я не хочу тебя убивать, — сказал он своему отражению. Три сраных варианта и все ведут к потере.       Тэхён вдруг вспомнил, как в детстве, задолго до того, как взял в руки кисть, пытался рисовать углём на обоях. Мать кричала, что он портит стены, а ребёнок не мог остановиться, потому что внутри было что-то, что просилось наружу.       «Может быть, это и была память о прошлых жизнях. Та самая, что жила в пальцах?»       — Я устал, — прошептал он. — Я так устал быть ЭТИМ.       Кем или чем именно, он не знал. Может, палачом, жертвой, монстром, инструментом или… любимым, но чудовищем. Может быть, всем сразу.       Когда он вышел из студии в коридор, то обнаружил, что там никого не было. Только дверь в их спальню оказалась приоткрыта, но оттуда не доносилось ни звука. Тэхён толкнул её и увидел, что Чонгук сидел на кровати, подтянув колени к груди. Парень смотрел в стену пустыми глазами, но заметив Кима, тут же улыбнулся.       — Знаешь, я уже и не хочу, чтобы ты выбирал, — вдруг сказал Чон. — Забудь всё про бессмертие, маки, прошлые жизни. Просто… дай мне прожить отведённое в этой жизни время, а потом я уйду сам, и ты будешь свободен.       — Свободен для чего? — Тэхён шагнул в комнату. — Для того, чтобы рисовать ещё больше маков, не понимая, зачем? Или, чтобы просыпаться по ночам от того, что кажется, что ты дышишь рядом? Чонгук, ты сделал меня таким, и теперь я не знаю, как быть без твоей крови на руках. Не смей делать вид, что это не так.       — Прекрасно понимаю, — парень опустил взгляд. — Я просто… устал быть твоим крестом.       Тэхён сел напротив него на пол. Не на кровать рядом, а ниже. Так они сидели в тишине, и было слышно только дыхание и тяжёлые выдохи от раздумий.       — Помнишь, что ты сказал в галерее? — спросил Ким. — Что мы с тобой создаём шедевр. Это было не про картины, да?       Чонгук молчал, но ресницы всё же вдруг дрогнули.       — Это было про нас, — продолжил Тэхён. — Ты хотел сказать, что каждый раз, когда я бью тебя или убиваю, я создаю что-то новое. Некую версию тебя и себя заодно.       — Да, — прошептал Чонгук. — Каждая твоя ярость — это мазок на холсте моей вечности. Каждый удар, считай, что цвет, а смерть, по сути, финальный аккорд, после которого начинается новая картина. Я думал, что это прекрасно, и так мы оба становимся искусством.       — А теперь?       — Сейчас я думаю, что оно не стоит того, чтобы убивать ради него живого человека, — всхлипнул Гук, а Ким как-то странно рассмеялся.       — Ты понял это только спустя шестьдесят шесть жизней?       — Я понял это вчера, — парень посмотрел на него. — Когда ты не ударил меня в галерее. Ты увидел мак и остановился, потому что выбирал не между «ударить» и «не ударить». Как будто думал и решал. Хочешь остаться чудовищем, которое я из тебя лепил, или стать человеком, которым ты был до меня. Мы оба знаем, что было дальше.       — Ещё бы, ведь я выбрал стену, — усмехнулся Тэхён, показывая разбитые костяшки. — Тоже мне подвиг.       — Важно осознать, что больно ты сделал себе, а не мне, — Чонгук пересел с кровати на пол, оказавшись почти в руках художника. — Впервые за шестьдесят шесть жизней.       Тэхён смотрел на парня и вдруг увидел его не как жертву или мучителя, даже не в образе бога, ожидающего своего убийцу, а просто человека с синяком на скуле, который скоро пройдёт. Да, о происходящем напоминала ещё и разбитая губа, которая всё равно заживёт.       — Я не знаю, как убить с любовью, — сказал Тэхён. — И не хочу учиться.       Чонгук опустил голову, а плечи окончательно поникли. Парень кивнул, принимая приговор.       — Хорошо, — прошептал он. — Я понимаю.       — Ты не понял, — Тэхён подался вперёд и схватил его за руку. — Я не сказал, что выбираю.       — Тогда какой вариант ты выбираешь?       — Я выбираю…       Чонгук словно перестал дышать, а глаза расширились от любопытства.       — Тот, которого ты не назвал, — продолжил Тэхён, не отпуская его руку. — Ты дал мне три пути. Убить с любовью, и ты вернёшься. Не убить, но ты умрёшь и не вернёшься. Убить в ярости, и ты умрёшь окончательно, но есть четвёртый…       — Не существует, — покачал головой Чонгук. — Я бессмертный и знаю все правила.       — А я художник, — Тэхён посмотрел ему прямо в глаза. — Я создаю новые правила. На своих холстах я могу нарисовать что угодно, даже то, чего не бывает.       Он отпустил запястье и прошёл к двери.       — Иди за мной, — пригласил он и снова протянул руку.       В студии горела только одна лампа, как раз та, что освещала мольберт. Тэхён пододвинул его к центру, закрепил новый чистый холст. Чонгук всё это время стоял в дверях и с недоумением следил за происходящим.       — Садись, — кивнул художник на стул у стены.       Чонгук подчинился, как всегда, но сейчас в этом не было рабской покорности. Скорее интерес, как у человека, который думал, что видел всё, и вдруг случилось нечто новое. Тэхён лёгким жестом взял палитру, потом долго смотрел на краски. В итоге отставил и взял простой карандаш.       — Я никогда не рисовал тебя, — сказал он. — За шестьдесят шесть жизней ни разу.       — Потому что ты рисовал маки, — тихо ответил Чонгук. — Маки и были мной.       — Нет, мой дорогой. Маки олицетворяли твою смерть. Они служили мне напоминанием о том, что я тебя убил. — Тэхён прикоснулся карандашом к холсту. — А я хочу нарисовать тебя живого.       Чонгук замер, и художник начал рисовать. Не портрет, а этюд быстрыми, уверенными линиями. Он не смотрел на холст, только на Чонгука. Тот сидел неподвижно, так, как привык позировать когда-то старым мастерам, но в его глазах росло смятение.       — Что ты делаешь? — спросил он наконец.       — То, что должен был сделать в первой жизни. — Тэхён почти не отрывал взгляда от лица парня. — Не убивать, не пытать и ненавидеть. Лишь смотреть на тебя и видеть не цветок и кровь, а тебя.       Карандаш летал по холсту, но Чон не видел, что получается. Только слышал шорох грифеля и чувствовал взгляд Кима на своём лице.       — Ты говорил, что мои руки хранят память, — произнёс художник. — Что они помнят каждый удар и смерть, но мои могут воспроизвести ощущения, как держали тебя не в ярости, а когда ты спал. Они помнят, как убирали волосы с твоего лица и растирали краску по твоей щеке, когда ты засыпал в студии. Как… — он запнулся. — Я, правда, хотел рисовать тебя, а не убивать.       — Тэхён… — голос Чонгука дрогнул.       — Не перебивай, поскольку я никогда не говорил тебе этого ни в одной из жизней. — Глаза Кима блестели, но он не плакал. — Тупой, просто не умел и боялся. Да, и ты сам приучил меня, что единственное честное чувство — это ярость, но это неправда.       Он нажал на карандаш чуть сильнее, и линия стала жирнее. Пошёл контур плеча.       — Я боюсь, Чонгук, — продолжил он. — Не того, что ты умрёшь и вернёшься. Скорее того, что мы оба никогда не пробовали просто… быть. Без крови, маков и обещания следующей жизни. По сути, не жили в моменте прямо сейчас.       Чонгук сидел неподвижно, но на его ресницах блестели слёзы. Однако он не вытирал их.       — Ты хочешь сказать… — он сглотнул, — что мы можем просто жить? Без подготовки к смерти? Без выбора?       — Я хочу сказать, — Тэхён отложил карандаш и посмотрел на набросок, — что я отказываюсь от твоих правил. Ты был уверен, что застрял в цикле. Смерть, перерождение, снова смерть, а я говорю, что мы с тобой точно прямая. Ведь я никогда не пробовал жить с тобой без завтрашнего обещания новой смерти.       Чонгук опустил голову, и на него всё же нахлынули беззвучные рыдания, которые он сдерживал шестьдесят пять жизней.       — Я не умею, — выдохнул он. — Я не умею жить без цели. Без того, чтобы умереть ради тебя или воскреснуть.       — А я не умею рисовать иначе, как в ярости, — Тэхён подошёл к нему, присел на корточки и посмотрел в лицо. — Но попробовать можно. Ты же сам говорил, что «ты уже начал». Я не ударил тебя в галерее, потом сел с тобой на пол. Я рисую твой портрет. Да, пусть это не любовь в твоём понимании, уверен, это то самое, что мы оба искали, но боялись назвать своими именами.       Чонгук поднял голову, а красивое лицо было мокрым, распухшим, таким, каким Тэхён никогда его не видел. Художник вдруг понял, что этот парень отныне настоящий, а не тот, кто улыбается через боль и шепчет «спасибо, любимый» с разбитой губой.       — Что мы выбираем? — прошептал Чон, потому что никак не мог осознать сказанное.       — Мы не выбираем, я же сказал, — ответил Тэхён. — Выбор — это твоя игра, твои условия, а я выхожу из игры. Я просто… буду рядом, пока ты здесь. Получается, что когда ты уйдёшь, если ты умрёшь, то я не буду тебя искать в следующей жизни. Я не буду ждать маков. Хочу помнить, что это время понимания было. Мне уже достаточно.       Чонгук смотрел перед собой, а в глазах боролись ужас, надежда и что-то ещё, чему Тэхён не мог дать имя.       — Ты бросаешь меня, — выдохнул он. — Ты говоришь, что не будешь меня искать… это хуже, чем убить.       — Нет. — Тэхён покачал головой. — Это честнее, и нет, я не бросаю тебя. Я говорю, что перестаю быть твоим палачом и тюремщиком, потому что не обязан убивать тебя, чтобы ты вернулся. Я просто… живу, и ты тоже живи. Теперь не для меня, а для себя.       Чонгук вдруг резко закрыл лицо руками. Тэхён не трогал его, не утешал, лишь сидел рядом и смотрел на свой рисунок. На холсте уже проступали черты, но не ангела и не мученика, а обычного человека, которого он, возможно, никогда не видел, потому что был слишком занят своей ненавистью.       — А если я не умру? — вдруг спросил Чонгук из-под ладоней.       — Тогда это будет замечательно, — пожал плечами Тэхён.       — Но ты веришь в чудо?       — Я верю в краски, — ответил Ким. — Они никогда не врут. Если я сейчас нарисую тебя живым, значит, я вижу тебя живым. Это не чудо, правда…

***

      Прошло три недели.       Тэхён не считал дни, но Чонгук, кажется, втайне, записывал на внутренней стороне запястья. Художник не спрашивал, а просто рисовал.       Каждый день у Кима выходил новый этюд.       Чонгук за завтраком.       Чонгук у окна.       Чонгук спящий.       Наконец-то они снова спали в одной кровати, и Тэхён проснулся от того, что его рука лежала на чужой груди и чувствовала биение сердца.       Потом был Чонгук с чашкой кофе.       Чонгук, перебирающий кисти в студии.       Отныне в их жизни не было ни одного мака. Тэхён замазал все цветы белой краской не потому, что ненавидел. Теперь эти символы стали ненужными.       Чон тоже изменился. Парень перестал улыбаться той странной, терпеливой улыбкой. Сейчас она выглядела скорее устало, но тепло. Однажды, когда Ким рисовал его профиль на закате, парень вдруг громко рассмеялся, как на той старой фотографии.       — Ты чего? — спросил художник.       — Я вспомнил, — парень решил рассказать. — В двадцать первой жизни ты пытался нарисовать мой портрет, но у тебя не получилось… Так вышло, что ты разбил мольберт о мою голову.       — И ты улыбнулся перед ударом?       — Нет, — парень покачал головой. — Я заплакал, но не от боли, а от осознания того, что ты хотел меня нарисовать, а не убить. Впервые за двадцать одну смерть. Как и полагается, ты не понял моих слёз и разозлился ещё больше.       — А теперь?       — Сейчас я понимаю, — Чонгук повернулся к нему. — Ты всегда хотел рисовать меня живым. Просто не умел, а я тоже не умел, поскольку был уверен, что моя ценность в смерти.       Тэхён отложил кисть и подошёл к нему. Никто теперь никого не бил, не толкал и не ломал кости до хруста.       — Я не обещаю, что не сорвусь, — сказал Ким. — Как и не обещаю, что завтра не разобью что-нибудь или не заору на тебя. Знаешь, я не святой и уж точно не герой, но я попробую не убивать. Я просто… не хочу больше твоей крови.       — А если я умру сам? — спросил Чонгук. — От старости или случайности. Ты будешь ждать мак?       — Нет, — Тэхён покачал головой. — Я буду помнить и рисовать то, что вижу. Если же мак появится, то не буду его замазывать, но и искать не стану.       — Ты жесток, — прошептал Чонгук.       — Это ты жестокий, — ответил Ким. — Ты хотел, чтобы я убивал тебя вечно, потому что не мог себе представить, что я могу просто… быть с тобой.       Чонгук молчал, а через мгновение протянул руку и коснулся щеки Тэхёна. Вообще не как раньше, с кровью и нежностью палача. Теперь просто так, как касаются любимого человека, когда больше нечего скрывать.       — Нарисуй меня ещё раз, — попросил он. — Без маков, а просто… меня.       — Садись, — пригласил Тэхён и заботливо подвинул стул.