Гипермнезия

Если ребенку, едва научившемуся ходить, дать в руки фарфоровую вазу, он тут же разобьет её на мелкие кусочки. Точно так же ведут себя и серийные убийцы. Им нравится всё ломать. И человеческие существа для них — это просто хрупкий предмет, вполне подходящий, чтобы разобрать его на части ради собственного удовольствия.

      — Делаем неглубокий надрез от промежности к горлу, — тишину в классе прерывает голос миссис Янг. Она проходит между партами, расставленными в ряд, в привычном жесте сцепив пальцы в замок за спиной. — На ваших столах есть булавки, ими нужно закрепить кожу, чтобы не мешала.        Я опускаю глаза на глубокую ёмкость, в которой находится полуживая лягушка, пристегнутая за все четыре лапки, и мне сразу становится не по себе. К горлу мгновенно подкатывает вязкий ком, который с трудом удаётся подавить. Не хочется быть единственным, кого вывернет только от одной мысли о предстоящих манипуляциях.        Погружённый в себя и попытки справиться с волнением, пропускаю большую часть указаний от преподавателя, что не остаётся не замеченным. Миссис Янг  за пару шагов оказывается рядом со мной и ударяет ладонью по деревянной столешнице, заставляя вздрогнуть от неожиданности.        По классу тут же разносятся перешёптывания и приглушенный смех. Я не могу разобрать все слова, но этого и не нужно. Уверен, что ничего нового в свой адрес не услышу.        — Хватит витать в облаках, Итан, — учительница говорит спокойно, что немного сбивает с толку, и даже не читает нотации, как это обычно происходит. Вместо этого она просто возвращается к своему рабочему столу. — Если в посудину налить тёплую подсоленную воду, то после вскрытия внутренние органы сохранят своё естественное состояние. А сердце и вовсе будет сокращаться ещё долгое время после смерти, — она чеканит каждое слово, указывая на плакат с изображением разрезанного пресноводного.       Я бегло осматриваю одноклассников. Они чуть ли не с открытым ртом слушают наставления миссис Янг, потеряв ко мне всякий интерес. Складывается ощущение, что меня одного заботит мысль о том, что нам придётся убить беззащитных лягушек, ещё и таким ужасным способом. Я знаю, что подопытные под препаратами и вероятнее всего уже не очнутся, но от этого нелегче.        — На ваших партах лежат перчатки.  Надевайте их и приступайте к практическому заданию.       Я нехотя натягиваю необходимый атрибут на руки, ощущая как с каждой секундой всё сильнее тугим узлом стягивается желудок. Пропущенный сегодня утром завтрак теперь кажется подарком судьбы. Сглотнув вязкую слюну, собравшуюся за щеками, берусь за скальпель, ощущая холод металла даже через плотный латекс.        Вновь осматриваю находящихся здесь учеников, которые с энтузиазмом приступают к препарированию лягушки. Кто-то морщится, но продолжает все необходимые действия. Кто-то производит манипуляции с каменным лицом, словно подготавливает почву для высадки цветов, а не копошится в окровавленных внутренних органах.        Цепляюсь взглядом за Митчелла. Он, высунув язык, разрезает рёбра. Я слышу, как щёлкают ножницы и хрустят хрупкие кости. Процесс явно доставляет ему удовольствие. Это заметно по лёгкой улыбке, периодически касающейся его губ. Хотелось бы сейчас залезть к нему в голову и понять, о чём он думает. А может, он и вовсе на месте несчастной лягушки представляет кого-то другого.       Странный тип. Как такое вообще может нравится?       — Итан Паркер! — я дёргаюсь, когда слышу свою фамилию, и понимаю, что еще одно замечание может стать поводом вновь отвести меня к директору, не забыв оповестить об этом мою мать. — Ты не в музее, поэтому хватит просто глазеть.        Шумно выдыхаю, возвращая всё внимание к подопытной. Скальпель дёргается в дрожащих от волнения пальцах, но я всё равно прислоняю его к тонкой коже лягушки. Она едва заметно дёргается, когда остро заточенный металл впивается в неё, оставляя неглубокий надрез, на котором мгновенно появляются первые алые капли. Они собираются в тонкие струйки, стекающие вниз, и расползаются бесформенными кляксами на дне. От запаха крови тошнота снова подкатывает к горлу, а в следующую секунду всё меркнет перед глазами.        Выныриваю из собственных мыслей, как из-под толщи воды, ощущая, как остервенело сердце бьется в груди. Неприятное воспоминание надоедливой жирной мухой жужжит в голове и глухо бьётся о черепную коробку. В ушах противно пищит, а взгляд никак не может сфокусироваться на лежащим передо мной синеющим телом. Не знаю, сколько я так просидел, но этого времени хватило, чтобы затекли ноги и неприятное покалывание расползлось по ступням.        Потной ладонью сильнее сжимаю рукоять подготовленного орудия и мысленно начинаю отсчёт от одного до десяти.       Один. Два. Три. Пульсация в висках постепенно ослабевает.       Четыре. Пять. Шесть. Морок вокруг меня рассеивается.       Семь. Восемь. Девять. Дыхание становится ровным.       Десять. Я окончательно беру контроль над происходящим.       — Как же невежливо с моей стороны оставлять прекрасную гостью без внимания, — поправляю дубовую разделочную доску, расположенную под плечами Сьюзен, и, поднявшись с колен, наконец-то замахиваюсь. — Я постараюсь сделать всё красиво.       Лезвие топора с чавкающим звуком врезается в тело, отделяя от него правую руку и оставляя после себя прорезь на деревянной поверхности. Алые брызги мелкой россыпью оседают на моём лице. Соединяются в не существующие созвездия на голубого цвета футболке. Кровь из Сью стекает вниз, заполняя каждую находящуюся рядом трещинку на цементом полу и отпечатывается на нём незамысловатым рисунком.        Отталкиваю носком чёрного кроссовка отрубленную конечность, чтобы не мешалась и, немного сдвинув Сьюзен, укладываю её левым плечом на доску. Багровая лужа под ней становится всё больше. Она постепенно въедается в бетон, добавляя ярких красок мрачному подвальному помещению. В этот самый момент я ощущаю себя художником. Каждое движение подобно мазку кисти, помогает создать настоящий шедевр. Вновь замахиваюсь топором и резко ударяю им, наслаждаясь хрустом переломанных костей.        Проделываю тоже самое с головой, а затем и с ногами, отделяя их от туловища на уровне тазобедренных суставов. Получается не так идеально, как хотелось бы, но я горжусь проделанной работой, глядя на Сьюзен с высоты своего роста. Она сейчас похожа на разобранную по частям куклу. Игрушку, попавшую в руки не к тому ребёнку.       Расфасовываю части тела по пакетам для строительного мусора и укладываю их на дно большой дорожной сумки. С остальным туловищем приходится повозиться. Попытка разместить его так, чтобы потом можно было застегнуть багаж, напоминает мою любимую игру в тетрис. Повернуть. Немного сдвинуть, и в конце концов сложить детальки в единую, а в этом случае ещё и компактную, картинку.       Справляюсь с поставленной задачей достаточно быстро, победно хлопая в ладоши. До вечерней проповеди остаётся несколько часов, поэтому уборку подвала я оставляю на потом. Сейчас нужно привести себя в порядок и расчистить багажник в машине.

***

      Запах ладана щекочет ноздри, оседает липкой смолой на лёгких, заставляя умиротворённо прикрыть глаза и вдохнуть его полной грудью.  В голове сейчас пусто, словно кто-то вынул оттуда увесистую книгу с мыслями и воспоминания, подложив на её место белый лист бумаги. С каждой минутой в груди нарастает тепло, но оно не обжигает, не приносит жуткую боль, а наоборот. На душе становится тихо и спокойно.        Разлепляю веки и осторожно осматриваю собравшихся здесь прихожан. Они внимательно вслушиваются в каждое слово, сказанное святым отцом Ричардом. Беззвучно шевеля губами повторяют за ним молитвы.       Интересно, все ли они действительно так сильно веруют в бога или это просто маска? Хотелось бы сейчас узнать их истинные мысли. Понять, какие страшные секреты они скрывают в самых тёмных уголках души. Как бы они себя вели, узнай, что среди них находится человек, пару часов назад расчленивший тело? А может, я здесь такой не один?        — Господь — свет мой и спасение моё: кого мне бояться? Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут. Услышь, Господи, голос мой, которым я взываю, помилуй меня и внемли мне.        Слова священника возвращают меня в реальность. Пастор заканчивает вечернюю службу и, когда люди разбредаются по церкви, устремляет взгляд на меня. Он привык, что после проповедей я всегда подхожу к нему за советом, просто излить душу или в чём-то раскаяться, но сейчас всё иначе. Я спокоен как никогда прежде. Мне не хочется, чтобы кто-то нарушал личное пространство и расспрашивал о чувствах. Не хочется ненароком разрушить хрупкое внутренние равновесие. Да и на сегодняшний вечер у меня есть дела поважнее.        Я киваю отцу Ричарду в знак благодарности, и он в ответ делает тоже самое, а после жестом просит подождать его. Это сейчас совершенно не к месту. Пастор только собирается подойди, но сегодня удача явно на моей стороне, поэтому что путь ему переграждает пожилая женщина в застираном платье.       Она засыпает его вопросами, и я понимаю, что это мой шанс. Поднявшись с лавочки, расправляю несуществующие складки на чёрном пиджаке и выхожу из храма.       Холодный осенний воздух забирается под расстёгнутый ворот рубашки, стоит мне шагнуть за дверь. Колючие мурашки расползаются по всему телу, заставляя обхватить себя за плечи. Я без лишнего промедления направляюсь к припаркованной на стоянке машине, вынимая из кармана брюк брелок сигнализации.       Нужно скорее покончить со Сьюзен. Эта игра и так слишком затянулась.         Покидаю стоянку, замечая в зеркало заднего вида стоящий у церкви силуэт. Чёрт! Пальцы начинают невольно постукивать по рулю, вторя бешенным ударам сердца. В салоне становится душно, и я быстро приоткрываю окно.       Чуть оттормаживаюсь, вновь бросая взгляд назад, но в этот раз никого не вижу. Это уже похоже на паранойю. Может там никого и не было, а всё это — просто игра воображения? А может всё ещё проще, и то был кто-то из прихожан? Недолго думая, решаю ехать до пункта назначения в объезд. Лучше перестраховаться.       Ныряю в первый поворот и съезжаю на просёлочную дорогу, параллельно настраивая радио на волну классической музыки. Нужно расслабиться. Отпустить ненужные мысли, тем более путь пристроит не близкий.

      ***

             Ночь — самое идеальное время для того, чтобы избавиться от тела, поэтому беззвёздное свинцовое небо, нависшее над лесом, невольно становится соучастником моего преступления. Влажная после нескольких дождливых дней земля прилипает к лопате, значительно усложняя осуществление задуманного, но я не сдаюсь. Нужно сделать всё идеально. В этом деле любая оплошность может стать фатальной.       Вырытая яма уже мне по пояс, но я планирую сделать её ещё глубже, чтобы какой-нибудь охотник с собакой ненароком не наткнулся на мой клад. Хочется, чтобы наша маленькая со Сью тайна таковой и оставалась.       Продолжаю копать, не обращая внимания на пот стекающий по лицу и тянущую боль в мышцах. Я никогда не был любителем физического труда, предпочитая ему занятия, где нужно работать головой. Но различные обстоятельства любят вносить в жизнь свои коррективы, и мне остаётся только смиренно плыть по новому течению.        Спустя полтора часа я наконец-то доволен глубиной места захоронения. Трясущимися от переутомления руками сталкиваю туда сумку и начинаю засыпать её рыхлой почвой. Грязь застревает под ногтями, неприятно липнет к ладоням, но я не останавливаюсь.       На удивление справляюсь достаточно быстро и позволяю себе обессилено упасть на спину, прикрыв глаза. Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, стараясь привести сбитое дыхание в норму. В воздухе пахнет сыростью и сгнившими от влаги осенними листьями, а ещё приближающимся ливнем.       Возвращаться домой сегодня не стоит. Лучше заночую в летнем домике.       Разлепляю веки, замечая через густые кроны деревьев, как на небесном полотне загораются несколько звёзд и принимаю это, как хороший знак.