После мрака

Сатору шёл впереди и тёмный взгляд Сугуру сверлил его спину. Сакура скользила под ногами, образовывая под ногами перламутровые лужи. Подсветка подчёркивала нежно-розовое сияние, отчего казалось, будто они идут по расправленному жемчугу. Сугуру вспоминал времена до того, как мир разбился вдребезги, показав ему реальный масштаб человеческой уязвимости и первобытной жестокости. Он вспоминал совсем ещё юного, инфантильного Годжо, которого пытался вразумить. Заставить повзрослеть. В итоге, Годжо добровольно повзрослел сам, сделав выбор в пользу двух брошенных детей. – Сакура тебе к лицу, – прошептал Гето, заметив, как облетевше лепестки запутались в белых волосах. – А? – Сатору провёл ладонью по макушке и, почувствовав матовую текстуру, слабо улыбнулся. – Спасибо, наверное? Годжо даже стало неловко. Вообще-то, они редко говорили друг другу что-то настолько интимное, потому что, обычно, всё было намного прямолинейнее, без намёков и предварительных ухаживаний. Изредка им попадались люди, которые занимались созерцанием, но Гето, честно говоря, хотелось созерцать только Сатору. Только его. Поймав Годжо за запястье, он вынудил его отвернуться. Голубые глаза широко распахнулись, когда губы Сугуру прислонились к внутренней стороне его ладони, а лисьи глаза неотрывно смотрели на его удивлённое лицо. – Как... неприлично, – нервно сглотнул Сатору, утягивая его в тень дерева. Уперешись лопатками в шершавую кору, Годжо обвил руки вокруг шеи Сугуру и, снова сбил пальцами ненавистную резинку, позволив чёрным волосам занавесить их от чужих глаз. – Так и знал, что не увижу здесь ничего целомудренного, – насмешливо прокомментировал Дзэнин. Сатору нехотя оторвался от своего мужчины и пристально посмотрел на Наою. – Знаешь, друг мой, обычно за целомудрие пекутся либо потаскухи, либо девственницы. Ты себя к какой категории относишь, м? Сугуру попытался осадить Годжо взглядом и шёпотом попросил: — Не перегибай. Наоя вздохнул с раздражением. – Делайте, что хотите, хоть потрахайтесь здесь, просто прогните Мегуми, если он подойдёт. — Я не буду гнать своего сына, мне проще тебя прогнать, — усмехнулся Сатору. – Кстати, красиво... – маг осмотрел Дзэнина с ног до головы: изысканен в своём янтарном кимоно с дорогим узором. — Сакура всегда прекрасна в это время года, – фыркнул Дзэнин. – А я не про сакуру, — Годжо заговорщически подмигнул. – Что ж, пусть Мегуми придёт, полюбуется... Сакурой. Гето закатил глаза. – Пошёл ты, Годжо, — огрызнулся Наоя. – Я ухожу. – Не переживай, я обязательно скажу Мегуми, куда ты направился! – крикнул вслед Сатору. – Гори в аду, – не оборачиваясь, ответил Наоя, силуэт его скрылся в нежно-розовом листопаде. – Взаимно, господин Дзэнин, – бросил Сатору и рассмеялся. Они ещё долго гуляли, практически соприкасаясь плечами. По дороге им встретились Маки с Ютой. Юная Дзэнин смутилась увидев учителей, но поделать ничего не могла. Тем-более они с Ютой просто созерцали, ничего серьёзного. – Всё нормально, ребят, надеюсь, вы понимаете, что ваша жизнь в этом отрезке времени такая же непостоянная, как... Сугуру прижал ладонь к губам Сатору и сказал: – Хорошего вам вечера, жизнь, конечно временная, но не такая быстротечная, как цветение. Сатору хотелось бы напомнить, что жизнь магов не просто быстротечна, она стремительна, но, казалось бы, да, не нужно портить романтический момент безрадостной правдой, о которой его не просили. Махнув ребятам на прощание, они продолжили свою прогулку. Луна проливала мягкий, серебристый свет на реку, на поверхности которой раскачивалось бесконечное количество перламутровых лепестков, а поднявшийся ветер сдувал нежно-розовый ковёр с дороги. – Когда ты сказал, что после тёмных времён, могут настать ещё более тёмные, что ты имел ввиду? – поинтересовался Сугуру. Сатору призадумался, затем ответил: — Потому что, по факту, ничего хорошего не происходит. – Ну, почему? Цумики учится в университете, наша большая победа, – напомнил Гето. – Я про то, что глобально ничего не происходит, – тяжело вздохнул Сатору. – Стоим на месте, подчиняемся приказам старпёров, магов больше не становится, а проклятий - меньше. Казалось бы, борьба с ветряными мельницами. – Хочешь пустить всё на самотёк? – Ни за что, – фыркнул Годжо. Луна пробивалась сквозь ветки сакуры, освещая дорогу вместе с установленной подсветкой. В конце-концов они решили завершить прогулку тем, что найдут Мегуми и вместе вернутся домой. – Чувствую, он не один, — ехидно улыбнулся Сатору. Вдали они разглядели два силуэта: Дзэнин стоял к Фушигуро спиной, обхватив себя за локти и смотрел на воду. Мегуми молчал, он знал, когда следует говорить, а когда - заткнуться и ждать. Севшим голосом, Наоя сообщил ему то, что давно следовало рассказать, возможно тогда, всей этой сомнительной ситуации бы не случилось: – Если бы твой отец всё ещё был жив, я бы был с ним, но он мёртв, следовательно, я не могу с быть с ним. Ты, кажется, предполагал, что он бросил меня также, как и тебя, но, нет, Мегуми, он бросил только тебя. Мегуми молчал. – Я... я никого не хочу, понимаешь? Мне было достаточно ловить в тебе его черты. Всё в тебе периодически напоминало мне Его. Но ты никогда Им не станешь, – Наоя старался говорить ровно, не спотыкаясь о подкатывающие к горлу камни. – Похвальная преданность, дядя, а ещё меня щенком называешь. Глядя на себя в зеркало, кого ты видишь в отражении? Хатико? Наоя сложил ладони лодочкой и прислонил их к лицу, крепко зажмурив глаза. Он не выстрадал из себя Его смерть. Эта потеря всё ещё болела так, будто ему только что сообщили о ней. Будто отец снова и снова повторял ему эту новость, а он силиля, сохраняя благородное самообладание, а на деле - разваливался, как карточный домик. Мегуми обошёл его, требовательно отнял от его лица руки и сжал их в своих ладонях. – Хватит. Не просьба. Предупреждение. Дзэнин вызывает ж а л о с т ь, но жалости не получает. И не получит. Не от Мегуми. – Хватит. Повторяет и, видно, что теряет терпение. Наоя хочет уйти, но Фушигуро не отпускает, потому что ненавидит отпускать людей, ведь они имеют свойство никогда к нему не возвращаться. Сатору виснет на плече Сугуру и говорит: – Как скучно мы живём. – Ага, – устало соглашается Гето. – Может купим еды и посмотрим телик? – Прекрасная идея! – поддержал светловолосый маг. – Слушай, у меня ещё середина спины адски болит, прожмёшь, ладно? – Ладно, надо ещё на фон что-нибудь интересное поставить. – Только не очень интересное, чтобы мне было не обидно, если я, вдруг, усну, – протянул Годжо. Сугуру улыбнулся и притянул его к себе, коснувшись губами светлых волос. *** Цумики приехала на все каникулы и они были рады, что дочь выбрала повести время с ними, а не с новыми друзьями. Уставшая девушка после душа вышла в одном халате и попросила Гето, как в детстве, расчесать её длинные волосы, скользкие, как шёлк и блестящие, как антрацит. – Я так часто вспоминаю детство, – говорила она с нежностью. – Самое лучшее, безмятежное время в жизни. – Правда, что ли? – Сатору вышел из кухни и рассеянно почесал затылок, услышав слова дочери. – Мне казалось, мы часто косячили. Цумики выразительно взглянула на Годжо. Ей не хотелось вслух говорить о тех, кто действительно накосячил. – Если бы не Сугуру, я бы вряд ли добилась таких высоких результатов, он старался и был терпелив, – объяснила она и в голосе её слышалась благодарность. Гето тепло улыбнулся. Как ни странно, но их разномастная, странная семья, сшитая из лоскутов, как чудовище Франкенштейна, подарила ему главное - смысл жить дальше и агрессивное желание сделать всё для того, чтобы больше никого из них не потерять. Она осторожно заглянула в комнату Мегуми и увидела, что он сидит в наушниках за учебниками и не обращает на неё внимания. – Бра-а-атик, – она обняла его со спины. – Ты, разве, не слышал, что я приехала? Мегуми снял наушники. – Прости, задумался, – отмахнулся он. – Я рад тебя видеть. – О чём задумался? О физике? – Цумики взяла учебник в руки и посмотрела на переплёт. Мегуми пожал плечами. – Лучше бы о физике. Девушка взглянула на него и всё поняла. – Если будешь долго думать о физике, физика начнёт думать о тебе, – бодро заверила Цумики, но Мегуми не был уверен, что правильно её понял. – Братик, вроде позиционируешь себя, как взрослого, а намёки не понимаешь, как дитя малое. – Со мной не надо ходить вокруг, да около, я ценю прямолинейность. – Это же совсем не романтично, – вспыхнула она. – Зато практично, – парировал Фушигуро. – О какой романтике ты говоришь? – Я подумала, что тебе кто-то нравится. Я не права? Мегуми замер. Он вспомнил себя в детстве и янтарные глаза напротив. Он вспомнил, что тогда дядя, казалось бы, начал навещать его из чистого любопытства и это любопытство было взаимным. Единственный кровный родственник за спиной которого захлопнулся капкан. Мегуми рос с осознанием того, что он не нужен и вполне себе заменим. У Мегуми же заменимых не было. Все должны были стоять на своих местах, как фигуры на шахматной доске. Кого-то он подпустит к себе ближе, с кем-то будет держать дистанцию. С дядей всё пошло наперекосяк, когда он вспомнил, что дыру в своей груди, отец пытался заткнуть безотказным, доступным юношей с не сломавшимся голосом, которым оказался, казалось бы, правильный и брезгливый Наоя Дзэнин. В какой-то момент, Фушигуро просто захотелось составить конкуренцию отцу и доказать дяде, что он, возможно, не свой батя, но всяко лучше, чем человек, погрязший в слабостях. Но дядя либо очень привередливый, либо очень верный. Тем не менее, тяга эта была взаимной. Интуиция подсказывала ему, что дядя хочет его бояться, потому что бояться - значит уважать. А уважать, всё равно, что любить. – В любом случае, пусть у тебя всё получится, братик, – Цумики потрепала его по голове и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.