После мрака

Несколько лет назад , как-то по-особенному цвела сакура. Розовые лепестки, как капли дождя, образовывали глянцевые лужи под ногами. Стоило лишь протянуть ладонь, как на неё тут же приземлялся лепесток с гладкой текстурой. Годжо шёл впереди, а Сугуру держался сзади, сверля тёмным взглядом его спину. – Цени момент не потому, что он вечен, а потому что он конечен, – зачем-то произнёс Сатору. Поднялся ветер, разметав сакуру под их ногами. — Ты со мной разговариваешь? — переспросил тогда Гето, потому что не понял, к кому обращается его товарищ. Годжо развернулся к нему всем телом, глаза его переливались, как вода в реке, подсвеченная солнцем, слабая улыбка рассекла его бледное лицо. – С кем же ещё? – он завёл руки за спину и наклонился. — Или ты видишь тут кого-то, кроме меня? Почему я, тогда, не вижу? У меня зрение получше. Гето сделал глубокий вдох: — Иногда ты выдаёшь свои просветлённые фразочки не в тему, остаётся только гадать, к кому ещё ты можешь обращаться. — Резонное замечание, — хмыкнул Годжо. Почему-то Сугуру вспоминал этот день. Возможно потому, что Сатору в тот момент был невообразимо красив в своей длинной нежно-голубой юкате с бестолковым, ещё не познавшим истинную горечь сердцем. Они гуляли вдоль цветущих деревьев и каждый по-своему наслаждался листопадом. – Знаешь, — снова заговорил Сатору. – Это всё такая чушь... людей спасать, не хочу никого спасать, я никому ничего не должен по факту. Сугуру поперхнулся возмущением. Его тёмные глаза сверлили белоснежный затылок товарища. У него мозги набекрень, потому что семейка его избаловала, он же самый уникальный из магов, ему это с рождения втирали. Затем мысли обоих приглушило пение соловья, приземлившегося на ветку. — Ты должен, — просто сказал Сугуру. Сатору сдвинул брови. – Кому? – Людям. Любым, просто потому, что они люди. Таким инфантильным детишкам, как ты не дано брать на себя ответственность, вот и всё. Годжо внимательно выслушал, постоял, подумал, затем вновь улыбнулся, да и заявил легкомысленно: — Зато я честен перед собой, мне не нужно никого защищать. Да и с каких пор инфантильность - это преступление?.. В тот момент, его волосы серебрились от влаги, оседающей на белых прядях. Гето тогда ничего не ответил. *** — Дай-ка я на тебя посмотрю, давно не виделись, мой мальчик, — Сатору присел перед Мегуми на корточки и взял его лицо в свои ладони, притянул к себе и потёрся лбом о его лоб. — Какой большой уже стал! – Тебя не было всего лишь две недели, — выгнул бровь Мегуми. – Я не успел бы так быстро вырасти. Вот если бы тебя год не было, то, да, изменения бы были существенны. Мегуми был обижен. Сатору наблюдал обиду в чертах его лица, в интонации, в том, как он отводит взгляд, лишь бы не смотреть прямо на него и не столкнуться с проницательным взглядом голубых глаз. Сатору выдохнул и притянул его к себе. Фушигуро не сопротивлялся, просто позволил себе упасть лицом в плечо мужчины и обнять его в ответ. Человек, который буквально вытащил его из болота паршивой жизни и хренового детства, дал ему всё. Всё, но, единственное, чего он не мог ему отдать, так это своё драгоценное время. Мегуми ругал себя за то, что несправедливо обижался на учителя. Он не пропадал без причины. Он всегда был на связи, просто мальчику не хватало его физического присутствия. Сатору считывал его эмоции и не злился на подопечного: — Мегуми, я не могу быть всегда рядом, не могу быть не потому, что не хочу, а потому что не могу себе позволить. Сегодня я делаю эту страну безопасной для вас, но придёт время, я свалю на пенсию и этим будешь заниматься ты. Мегуми тяжело вздохнул. Такие ценности в него закладывали, значит таким он и будет. Меньше всего, ему хотелось стать для учителя разочарованием. С Цумики было проще: она внимания не требовала и вела себя скромно, будто каждый раз боялась спугнуть взрослых, потому не обременяла Сугуру и Сатору. Ещё свежи воспоминания, как мама, равнодушно хлопнув дверью, напоследок окатив их, таких маленьких, холодным взглядом, зная, что с ними может быть, просто ушла. Ушла, как ни в чём небывало. Цумики долго злилась на мать, потом ей просто стало всё равно. На встречи, на которые она так настаивала, мама не приходила. Цумики смирилась. А Гето-сан злился. — Берегите себя, Годжо-сама, — всегда говорила Цумики, прижимаясь щекой к его щеке. Она знала, что опекун занимается чем-то опасным и боялась, что в один прекрасный день, иллюзия спокойной жизни даст трещину и они с Мегуми снова окажутся выброшены на обочину жизни. – Только благодаря твоим молитвам, я всё ещё жив, – улыбался девочке Сатору. Он никогда не трепал её по голове, чтобы не нарушать гармонию её волос, за которыми усердно ухаживал Сугуру, старательно расчёсывая длинные локоны девочки перед школой и перед сном. Сугуру видел, что после командировок, Сатору хоть и весьма задолбанный, но всё ещё предпочитающий отдать последнюю энергию детям, которые в нём нуждались. Наоя, периодически навещающий племянничка, откровенно брезговал девочкой. Он не понимал, как маг мог удочерить ребёнка без проклятой энергии. Нахрена, а главное, НАХРЕНА, Сатору Годжо это было надо? Потешить своё самолюбие? Держать человеческого ребёнка при себе, как домашнего питомца? Но Годжо лишь закатывал глаза, выслушивая очередную чушь от Дзэнина. В конце-концов, он сказал Наое: – Давай, я и тебя усыновлю, воспитаю под себя и больше ты не будешь так сильно меня раздражать. Но Наоя отказывался от такого великодушного предложения. Сатору не сдавался и продолжал настойчиво убеждать Дзэнина, что под его покровительством, он не закончит жизнь, как ничтожество. Мегуми к дяде адаптировался быстро, однако не поддерживал его регулярную критику Цумики, из-за чего ругался с ним так, как если бы они были ровесниками. Годжо, конечно, воспитывал в нём уважение к старшим, но Дзэнинов, говорил он, можно не уважать и на то были причины, о которых Мегуми никогда не спрашивал. Вообще, в Токийской квартире Годжо было комфортно. Наоя видел, что у них чётко выверенная система, тёплые взаимоотношения друг с другом. Даже слишком... Иногда Наое казалось, что Гето запал на Годжо. Как он на него смотрел. Сверхновые не могли сравниваться с влажным блеском в лисьих глазах Сугуру, когда он подолгу таращился на Сатору. Но, конечно, Дзэнин в увиденном сомневался. Надо же, придумал себе... Он убеждал себя в том, что между ними ничего нет, даже когда наблюдал за их взаимодействиями: то, как они раскуривали одну сигарету, смеялись над несмешными шутками и прикасались друг к другу как-то странно, собственнический, что ли. Сатору постоянно нарушал личные границы Гето, но при детях, тот был вынужден терпеть. Однако стоило Мегуми и Цумики уйти, как Сугуру набрасывался на товарища, будто дикий зверь, которого раздразнил недальновидный человечишка: мужчина обнимал его поперёк талии, вжимая своё предплечье в место под рёбрами и хватая его за кисть руки. Наое в такие моменты хотелось сквозь землю провалиться, но он был искренне убеждён, что они просто так дружат. — Это вас так родительство сблизило? — смеялся Наоя, наливая в фарфоровую чашку зелёный чай из маленького глиняного чайничка. Вообще-то, чай маги не очень-то жаловали. Берегли его на случай, когда от кофе давление хуёвило и нужна была альтернатива. Так что хранили его на всякий "пожарный" и для Дзэнина, которые не пил «эти ваши кофи», ему подавай только чаи элитных сортов. — Ведёте себя, как супружеская пара. Мужчины, будучи в объятиях друг друга недоумённо переглянулись. — Серьёзно, Дзэнин? — Сатору улыбнулся. – Как же туго до тебя доходит. Наоя пригубил горячий напиток. В голове его всё ещё не было никаких лишних мыслей, кроме как того, что это у ребят просто профдеформация на почве совместной жизни. — Ты же не хочешь сказать, что... Годжо выразительно взглянул на Наою. — Давай, мне нравится ход твоих мыслей, если ошибёшься, то я, так и быть, поправлю. Дзэнин проморгался. — Ну, что могу сказать, ты как всегда отличился, Годжо. Сатору облокотился бедром о кухонный стол и очень низко наклонился к магу, да так, что тому некуда было деться от его зачарованных глаз, переливающихся, будто блики на голубой плитке бассейна. — Осуждаешь меня, — не вопрос, а утверждение. И Наоя осуждал. Но не за связь с Сугуру. А за то, что тот убил Тоджи, за то, что приватизировал себе его ребёнка, за то, что приютил девчонку без проклятой энергии. Годжо было, за что осуждать и ненавидеть, но Дзэнину почему-то хотелось подавить в себе эти чувства, потому что атмосфера тихой гавани, казалась ему слишком естественной, слишком здоровой и он сам понемногу, но внутренне исцелялся, подпитываясь энергетикой семейного благополучия. Благополучия, которого никогда не было в его клане. — Мне плевать, – просто ответил Наоя. – Это не моё дело. – Верно, — улыбнулся Сатору. – Детей дела взрослых не должны касаться. Наоя скептически выгнул бровь: — Мегуми и девки здесь нет, так о каких детях ты говоришь? — Девка, — брезгливо скривился Годжо. — Фу, Дзэнин, иди рот с мылом ополосни. И, если бы дети сейчас не находились в соседней комнате, то Сатору взял бы и принудил его к этому действию, Наоя это знал и пользовался моментом исключительной вседозволенности. — Кстати, чай у вас хуйня полнейшая. Сугуру положил руку на плечо Годжо, потому что заметил, как у того уже сломалось лицо от едва сдерживаемого раздражения. – Ну ты и провокатор, Дзэнин. – Не каждому суждено рождаться с хорошим вкусом, – напоследок обронил Наоя. Сатору сдержался и деликатно попрощался с магом, выказывая всё своё уважение, на которое только был способен, потому что на грубость и невежество никогда нельзя отвечать взаимностью, ведь если метишь в небеса, то нельзя позволять себе опускаться на уровень дна. Оставшись с Гето наедине, он позволил ему любить себя, потому что нуждался в этом, как в лекарстве. Уныние не могло овладеть Годжо. Он не впадал в апатию. Он не занимался руминациями. Он просто жил. Сначала для себя. Потом научился жить для других, искренне проникнувшись философией того наивного Сугуру, которого он никогда уже не вернёт, потому что метафорически сломанное сердце не склеить и не заменить его на более работоспособный прибор. Потому что у него болит где-то внутри. Глубже, чем просто в теле и глубже, чем где-то в мозгах. У Сатору же была атрофирована способность испытывать экзистенциальные муки, потому что он не мучился и не хотел тратить время на то, чтобы научиться правильно страдать. Он предпочитал наслаждаться. Предпочитал ласки Сугуру, опаляющее шею дыхание, бережные прикосновения его рук к своему телу. Для Гето это всегда был не просто способ им обоим снять напряжение, ему было важно, чтобы Годжо мог расслабиться. И он расслаблялся. — Ты такой хороший друг, — протянул Сатору, утыкаясь лицом в грудь мужчины. Длинные, чёрные волосы скользили по его рукам и предплечьям, контрастируя со светлой кожей. Сугуру опустил подбородок на его макушку и усмехнулся ему в волосы. От этого тихого смешка, у Годжо пробежали мурашки по всему телу. — Какие у тебя интересные реакции на меня, дружище, — прокомментировал мужчина и приподнялся на локте, смотря на мага с шестиглазым жаворонком сверху вниз. – Я тебя смущаю? – С чего бы? — фыркнул Сатору, не прерывая зрительного контакта. На какое-то мгновение, он забыл, как дышать, в то время, как Сугуру, казалось бы, насмешливо моргал своими лисьими глазами. *** — Цени момент... Поднялся ветер. Он подхватил опавшие лепестки и разнёс их по всей дороге. — Он конечен. Сугуру не смог рассмотреть его глаз друга, видя только слабую улыбку, искозившую бледные губы. Тень легла на его лицо и он двинулся куда-то вперёд, шелестя нежно-розовыми листьями. А то были и не листья вовсе. То была вязкая, запёкшаяся кровь. То были желеобразные ошмётки мозгов Рико Аманай. Щелчок. *** Сугуру выглядел так, будто вовсе не спал. Он сидел на балконе, равнодушно рассматривая всё ещё спящий город, что днём гудит, как пчелиный рой. Докурив до фильтра, он потушил сигарету о дно пепельницы и зарылся пальцами в волосы, впиваясь фалангами в виски, будто желая вытащить из стенок черепа весь этот мрак, снова и снова возвращающийся в его жизнь. Казалось бы, всё хорошо... Вообще, квартира Годжо находится так высоко, из-за утреннего тумана даже асфальт не разглядеть. Сугуру казалось, что он находился ближе к нему, но слишком уж заманчиво выглядела мысль о... Он закурил. Хреновая, однако, мысль. Он вспомнил, как когда-то упрекал в инфантильности Сатору. А теперь что? Гето вернулся в комнату. Сатору ещё спал. Он лёг рядом. – Тебе плохо, — не открывая глаз, произнёс Сатору. – Я знаю. – Всё нормально. «Ведь плохо - это моё обычное состояние.» Глаза Годжо распахнулись, отсвечивая, словно солнце в каплях дождя. Он выглядел так, будто умел читать мысли. — Ладно, – наконец ответил Годжо, фальшиво улыбнувшись. – Меня не будет дня три, может четыре. Позаботься о детях. Гето кивнул. И Годжо ушёл, но спустя четыре обещанных дня так и не вернулся.