Молись на меня

Доума еще при рождении был наречен особенным ребенком. Его божественный ослепляюще радужный взгляд вселял трепет в каждого, кто осмеливался заглянуть ему в глаза, в лицо, в душу. Доума еще при рождении был наречен жить особенную жизнь: помогать людям, пронося через себя их страдания и горести. Даря фальшивые надежды-исцеления. Даря родителям безбедное существование за счет хороших пожертвований. Доума знал, что он особенный. Родители твердили ему это день ото дня, накидывая на него тяжелые цветастые одеяния, проговаривая вместе с ним заученные молитвы-утешения. И Доума молился. И почти в себя поверил. Доума был хорошим сыном. Хорошим Сыном всех богов-богинь. Он был Избранным и Проклятым одновременно. Доума понял это уже в четыре года, когда на одной из служб у него случился первый приступ. Тогда он едва не задохнулся — легкие внутри будто обожгло и тут же пронзило чем-то острым. — Глициния?.. — удивлению родителей и лекарей тогда не было предела. Никто не знал, что случилось с бедным особенным мальчиком, который ни с того ни с сего начал хвататься за шею, сплевывая маленькие светло-сиреневые лепестки. С тех пор Доума начал не просто молиться за счастье всех несчастных. Он начал за них страдать, не сдерживая слез, хрипов от разрывающей снова и снова боли. Доума молился, плакал — играл, что плакал и молился. Доума не чувствовал, но видел — с каждым днем его любили, превозносили все сильнее. Его страдания приносили людям необъяснимое успокоение: своими муками за них он просил милостей у богов, освещал им путь своим радужным сияющим взглядом прямо в Райский Рай. Глупые люди и правда видели в нем свою единственную надежду на светлую жизнь хотя бы после смерти. Доума же не видел ничего: он жил от приступа до приступа, заучивая сочиненные родителями новые благочестивые проповеди. Помимо прихожан и матушки с отцом Доума виделся только с извечно сменяющими друг друга лекарями. Проходили годы, а они только разводили руками: Доума не был болен, просто из раза в раз до кровавых хрипов давился глицинией — давился очередным божественным чудом. Никто был не в силах ему помочь. По правде говоря, никто особо и не пытался. С таким недугом можно было жить, можно было молиться за страждущих, а значит, Доуме просто нужно было примириться со своей пресветлой богоугодной участью. В глазах глупых людей за дар богов любого смертного ждала расплата. И Доума расплачивался, хоть и не понимал, за что. С каждым годом его грудь все сильнее и сильнее разъедали не столько пробивающиеся лепестки глицинии — теперь он давился еще и чернющей пустотой. Ему было все равно, о чем его просили заблудшие души, о чем шептались тихо за закрытыми седзи родители. Доуме было все равно, чем жил его дом, его храм. Чем жил мир за его пределами. Проходили годы, а Доума все еще считался хорошим сыном, хорошим служителем богов. Он сам так считал, потому что уже давно научился играть свою роль идеально, без всяких огрехов. Вот только глициния горьким ядом продолжала растекаться по легким — продолжала мешать его заученным наизусть представлениям и давно застывшей в одном сценарии жизни. Особенно по ночам кровавые лепестки душили его не только в груди — эта колючая боль отдавалась теперь и в заплывающем сознании. Боль — тупая, острая, нескончаемая — это все, что Доума мог чувствовать. Это все ему давно уже надоело. От кровавых лепестков в его доме, в его жизни было слишком много грязи. Почти столько же, сколько от глупых наивных людишек-прихожан. Доума догадывался, сколько ему еще придется отыгрывать свое представление. Догадывался и почти с этим смирился: его тело, его разум застрянут в этой роли на веки вечные — он же особенный ребенок, в нем ведь жил настоящий дар проклятых богов. По крайней мере, Доума продолжал верить в это, верить и играть. Пока его глупые родители внезапно сами не оборвали его затянувшийся спектакль.

***

Сегодня дома было грязнее и тише обычного, будто сами демоны из преданий совсем недавно устроили здесь погром. Но Доума неспешной легкой походкой прошелся по всем комнатам и никого не нашел. Никого, кроме трупов своих родителей. Закрыв глаза навсегда застывшей в немом вскрике матери с ножом в руках, Доума вздохнул. И тут же сплюнул на ее неприлично задравшееся светлое кимоно окровавленные лепестки. Доума уже давно замечал, что матушка была не в себе — она тоже устала от грязи, скопившейся в их доме. Устала от грязи своего блудливого мужа. Доума бесшумным шагом подошел к телу отца — тот лежал на футоне, весь в крови с перекошенным от ужаса лицом. Доума невольно поморщился: отец не только выглядел неважно, от него еще и пахло — совсем смердило от перепитого сакэ. — Грязные людишки любят гадить и все портить. А мне потом за вами прибирать, молиться за вас, правильно? Я устал, папочка, мамочка. Я устал за вами прибирать. Надеюсь, вы больше не проснетесь, от вас было слишком много шума. Маска скорбной задумчивости на лице Доумы вдруг рассыпалась — на губах растянулась светлая, немного блаженная улыбка. На пороге комнаты выросла фигура человека. Доума сощурился, принюхался. Но так и не повернул головы. Всякие проходимцы, заглядывавшие в его дом за личным благословением небес, обычно его совсем не интересовали — Доуму вообще сложно было чем-либо заинтересовать. — Сегодня я не смогу вас принять, вы уж извините, господин. Сами видите, мои родители от неземной любви друг к другу решили скончаться в один день, мне еще прибраться нужно, грязновато тут. Доума невольно поежился, нахмурился. Почему-то все его тело в одно мгновение онемело так, что он не смог сдвинуться с места. Таинственный незнакомец явно не собирался оставлять его сейчас один на один со страшной «утратой» и не менее страшным бардаком. — Моя уже покойная матушка никогда не любила сквозняки, она всегда из-за них подхватывала какую-то гадость, а потом целыми днями ходила охала, кашляла, кряхтела. Вы тоже можете простудиться, господин. Уходите. Я вас правда-правда не смогу сейчас принять. Но я обязательно помолюсь за вас перед сном. Доума шумно выдохнул, только сейчас заметив, как скрюченные тела родителей покрылись тонкой коркой льда. Славно, значит, дольше не испортятся. На лице Доумы снова заиграла мягкая улыбка. Голова его наконец повернулась в сторону незнакомца. Рот приоткрылся в наигранном восхищении: алые звериные глаза «господина» были даже красивее, чем у него. Доума не сдержался, снова прокашлялся. Снова сплюнул глицинию. На лице господина не проступило и тени удивления, брезгливости, испуга. Доума улыбнулся еще шире. Не зная, почему. — Я пришел не к тебе в храм. Я пришел за тобой, Доума, — голос господина был ровным, твердым, словно он и не приглашал сейчас пойти за собой. Доума сам пойдет, побежит — сделает все, что прикажет этот интересный господин. Доума снова сощурился: кроме алых пылающих глаз в господине не было ничего особенного. Обычный темноволосый мужчина лет двадцати пяти в черном узорчатом кимоно — такие к нему в храм уже приходили: помолиться, что-то попросить, чем-то поделиться. Вот только сегодняшний посетитель был совсем не похож на уже знакомых Доуме заплутавших на дороге жизни страждущих. Этот посетитель пришел к нему не с мольбами — с предложением. От которого, кажется, Доума не смел отказаться. — А вы не местный, господин. Наверное, вы не знаете, но выездные услуги я не оказываю. Лучше скажите, что вас привело ко мне, какая печаль? Пожалуйста, поделитесь со мной всем без утайки, я же вижу, вы нуждаетесь в моей молитве, я обязательно придумаю, чем вас утешить. Господин сделал еще один шаг. Доуме стало еще холоднее. Пальцы с силой вцепились в ткань своего же кимоно. Доума зажмурился: сделал вид, что испугался. — Мне не нужны твои утешения. Это я нужен тебе. Губы Доумы снова растянулись в кривой улыбке, а по лицу его побежали слезы. — Мне нужен мир без боли и страданий. Вы можете подарить мне такой мир? — Ты его сам можешь создать, если пойдешь со мной. Доума многозначительно хмыкнул — господин очень складно-сладко говорил. Почти как он сам на своих проповедях. — Знаете, а я ведь этим здесь и пытаюсь заниматься с детства, господин. И, между прочим, у меня неплохо получается. По крайней мере, еще никто не жаловался. Фигура господина стала будто еще темнее, начала растворяться в густой дымке. Доума сморгнул, протер глаза. — Я могу дать тебе вечность на это, — прогремело прямо у него над головой. Улыбка стерлась с его лица — сейчас от Доумы ждали, определенно, какой-то «серьезной» гримасы. С каждым словом господина он начинал нравиться Доуме все больше и больше. Доума даже был готов сейчас поверить всему, что тот ему наобещает. Доума был почти готов пойти за ним куда угодно — пройти целую вечность. — Чтобы я вечно молился за ваше здоровье? Предложение очень заманчивое. Скажите, сколько у меня есть времени, чтобы я успел собрать свои вещи и куда-нибудь матушку с отцом прибрать? Они же уже завтра стухнут, бедные. Господин будто даже не услышал его фальшивых причитаний по родителям. Он лишь смотрел не отрываясь, как радужный взгляд Доумы возбужденно мазал по стенам, будто что-то ища. — Тебе не нужно никуда идти. Я сам к тебе уже пришел. — А вы… Это кто? Любопытно просто, с кем же я проведу все свои следующие жизни. В комнате повисло гнетущее молчание. На секунду Доуме даже подумалось, что сейчас от него ждут, что он сам непременно догадается, кто же перед ним стоит. Само зловещее божество, сошедшее наконец с небес. — Я твой новый господин. Этого пока тебе знать достаточно. Доума не заметил, как его «новый господин» внезапно оказался очень уж близко к нему. Доума не заметил, как ему снова стало тепло. И немного дурно. Про трупы родителей он уже успел позабыть — это все было уже неважно. Сейчас он смотрел в алые глубокие глаза господина и чувствовал, впервые чувствовал, как его новая жизнь прямо здесь, прямо сейчас обретала новые смыслы. Доума видел в своем новом господине новый смысл — единственного ожившего бога, с которым ему удалось повидаться в этой короткой, наполненной душными пустыми молитвами жизни. В груди что-то дрогнуло, Доума закашлялся. Но на этот раз не от противных, липнущих к глотке лепестков. Господин приложил свою холодную руку к его светловолосой макушке — Доума сразу почувствовал острую боль где-то в затылке. А затем снова опьяняющее тепло. Когти господина с подозрительной легкостью пробили голову, но Доуме это даже показалось немного приятным. Сознание мгновенно заплыло, а ноги стали ватными. Доума прижался к господину сильнее. Он чувствовал, он знал — господин сейчас вовсе не пытался его убить. Он хотел исцелить, спасти его — сделать совсем особенным. И для себя, и для этого мира. — Больше ты не будешь этим страдать, — господин небрежно покосился на окровавленные лепестки глицинии, на что Доума лишь слабо улыбнулся. И снова всхлипнул, заплакал. Как ребенок. Почти даже по-настоящему. — Я верю вам, мой господин. Я буду молиться на вас. На миг все вокруг смолкло, потемнело. И тут же комнату пронзил громкий рваный хрип. Доума снова закашлялся — не лепестками и не своей же кровью. Теперь Доума был одарен и проклят новым недугом — бессмертием. Теперь Доума наконец понял, каково это — уверовать в богов по-настоящему.