Цена надежды — кровь.

Лес пах свежестью трав, ягод и цветов. Особенно выделялся запах сырого дерева после вчерашнего дождя. С некоторых листьев мелко сползали и падали капли — то ли росы, то ли дождя. Было влажно, очень влажно, да и утренняя прохлада легко окутывала округу. Мальчик лет десяти быстро шёл впереди своего наставника, заглядывая под зелёные густые кусты. Обнаружив яркие, явно спелые красные ягоды, он повернулся назад с широкой улыбкой на мужчину сзади. Шире раздвинул мокрые ветки, показывая свою находку. — Санчез, давай соберём, а мама вечером пирог испечёт! — весело предложил он. В зелёных глазах горела надежда. Но её сдул прохладный ветер, заставивший мальчика вздрогнуть от холода и смешно сморщиться. — Если места хватит, то конечно, — с присущей мудростью ответил епископ. И прошёл мимо и мальчика, и кустов. — А почему ты всегда выходишь за этими вонючками? Ты же вроде главный, — с присущим детским интересом спросил мальчик, дёргая за накидку. Санчез лишь вздохнул, удерживая капюшон пальцами и натягивая его чуть ли не на лоб. — Я так привык, да и лучше меня окрестности никто не знает, — спокойно пояснил он. Мальчика ответ удовлетворил, и он деловито кивнул головой. Вместе они прошли ещё небольшое расстояние в полной тишине. Солнце уже начинало активно греть своими лучами, а ветер усиливался. Осень в этом году наступала стремительно. Санчез уже не отпускал капюшон, осматривая местность на наличие нужных трав. Мальчишка недавно убежал, завидев более открытое поле с редкими цветами. Стоило епископу выпрямиться со зверобоем в руках, как его одёрнули сзади. Мальчик сразу сложил в корзинку разных растений вперемешку с обычной травой и снова улыбнулся, жмурясь от солнечных лучей. — Смотри, сколько нашёл! Этого же хватит? Пошли уже за ягодами, — затараторил он и начал тянуть епископа в сторону того самого куста за плащ. От всех резких движений капюшон резко слетел с головы, обнажая белые волосы по шею и длинные заострённые уши. — Квист! — прикрикнул Санчез, вмиг останавливая неспокойного мальчика. Тот замялся, опустил голову и затрепал край своей рубахи. — Нельзя так дёргать, особенно неожиданно, — принялся причитать Санчез, возвращая капюшон на место. — Прости, — буркнул под нос Квист. Он робко поднял голову наверх, ожидая ещё порцию нравоучений, но епископ явно был занят поправлением своей одежды. — А почему ты постоянно скрываешь уши? Сам же говоришь, что врать нельзя. — Я никому не вру, а просто недоговариваю. Таких, как я, люди не принимают и боятся. — Но прихожане любят тебя. Почему им не расскажешь? — не унимался Квист, всё же начиная идти обратно к ягодам. Но его легко остановили, схватив за воротник. Санчез мягко развернул его и сам начал идти в этом направлении. — Любят, но это сложно объяснить. С возрастом поймёшь. А пока пошли, нужно найти мелиссу, — Санчез мягко потрепал Квиста по голове, путая непослушные, по-детски мягкие локоны. Пригладил их в последний раз и убрал руку. — А ты бы хотел жить не скрываясь? — не унимался мальчик, пробегая вперёд и оборачиваясь на епископа. Санчез согласно кивнул, глядя прямо в серьёзные глаза. — Когда я вырасту, сделаю так, чтобы ты больше не скрывал уши. Обещаю! Обещание громкое, наивное и детское. Но что-то заставило Санчеза верить, что оно будет выполнено человеком перед ним. Ведь не может не исполниться сказанное тем, кто своей улыбкой затмевает сияющее утреннее солнце. Епископ сильнее сжал ладонь на ручке корзинки, а взгляд на Квиста изменился. Эта перемена была не заметна — знал и понимал её только сам Санчез, погружённый в глубокие думы. Выйти из транса его заставил порыв ветра и жалоба Квиста на то, что он замёрз. Санчез молча повернул в сторону деревни, а мальчик пошёл следом. В спину им били солнечные лучи, осветившие спящий лес.