Lost Souls

Пару дней прошли тихо и спокойно. Для Жоги, вечно пребывавшей в водовороте дел и забот, такая размеренность стала настоящим испытанием на прочность, но вместе с тем и неожиданным подарком. Она вдруг с удивлением вспомнила, как упоительно сладко свернуться калачиком у тёплого бока печки и позволить себе роскошь проспать целый день, никуда не торопясь и ни о чём не тревожась. Как и предсказывал Иглик, руки почти восстановились и под конец третьего дня Жога всё же позволила себе маленький охотничий триумф, поймала небольшую, пёструю перепёлку. В голове уже зрел план: зажарить добычу до хрустящей корочки, а из остатков сварить наваристый суп. Но реальность, как это часто бывает, внесла свои коррективы. Пока она ощипывала, потрошила и терпеливо нарезала мясо, терпение лопнуло раньше, чем закончилась разделка, большая часть нежного мяса отправилась прямиком в её желудок. И всё же суп получился на славу: густой, наваристый, с янтарным отблеском жирного бульона, который согревал изнутри лучше любого одеяла. Довольная собой и наполненная тихой радостью, Жога собрала остатки разбросанных вещей, чтобы завтрашнее утро не тратить на лишнюю беготню. За несколько дней она выспалась вдоволь, до мягкого, приятного онемения в кончиках пальцев, а потому, вместо того чтобы снова провалиться в сон, уткнулась в какую-то потрёпанную книгу сказок. Взгляд быстро заскользил по привычным строкам, но вдруг зацепился за одну повесть, словно наткнулся на невидимую преграду. Название было мрачным и притягательным, как глубинный омут: «Кум смерти» Бедный человек, у которого уже было двенадцать детей, трудился до седьмого пота, выбиваясь из сил, чтобы прокормить семью. И вот, когда родился тринадцатый, он выбежал на большую дорогу в отчаянии, решив: первый, кто встретится, станет крёстным его последнего сына. Первым предстал перед ним Господь Бог. «Бедный человек, — молвил он, — возьми меня в крёстные, и дитя твоё будет счастливо». «Кто ты?» — спросил бедняк. «Я — Господь Бог». «Тогда не хочу, — отрезал бедняк. — Ты даёшь богатым, а бедные и так умирают с голоду». Пошёл он дальше, и повстречался ему чёрт. «Хочешь, я окрещу твоего сына? — прошипел тот. — Он получит столько золота и счастья, сколько ни у одного человека на земле не было». «Кто ты?» «Я — дьявол». «Тогда тем более не хочу, — сказал бедняк. — Ты обманываешь людей и сбиваешь их с пути истинного». И пошёл он дальше, покуда не увидел тощую, бледную фигуру в сером плаще, которая двигалась к нему бесшумной, леденящей походкой. «Возьми меня в крёстные», — прошелестела фигура. «Кто ты?» «Я — Смерть. Я не делаю различий ни между богатыми, ни между бедными. Я забираю всех без сожаления и без гнева». Тогда бедняк вздохнул с облегчением: «Ты — самая подходящая. Ты будешь крёстной матерью моего ребёнка». Смерть ответила: «Твой сын станет счастлив. Я дам ему силу, какой не знал ни один лекарь. Когда позовут его к больному, я стану у постели — невидимая для всех, кроме него. Если я стою у изголовья — он может дать лекарство, и больной выздоровеет. Если я стою у ног — ни одно снадобье не поможет, ибо этот человек уже мой». Мальчик вырос и прославился на весь мир. Стоило ему взглянуть на страждущего, как он сразу же знал — жить тому или умереть. Но однажды позвали его к королю, и он увидел Смерть у королевских ног. Искушаемый гордыней, он велел слугам повернуть постель, чтобы голова оказалась там, где были ноги. Смерть оказалась у изголовья — и король ожил. Но Смерть разгневалась: «Ты обманул меня. На этот раз я прощаю тебя, ибо ты — мой крёстный сын. Но если ещё раз повторится такое — не сдобровать тебе». А вскоре заболела прекрасная королевская дочь. Лекарь вошёл в опочивальню и снова увидел Смерть у её ног. Он забыл о предупреждении, ибо красота и молодость показались ему дороже любого закона. Он снова велел повернуть постель, дал снадобье — и принцесса открыла глаза. Но на этот раз Смерть прощать не стала. Она схватила лекаря за руку и повела в глубокую подземную пещеру, где в бесконечных рядах горели тысячи свечей — одни огромные и яркие, другие маленькие и едва теплящиеся. «Смотри, — молвила Смерть, — это свечи жизни человеческой. У богов нет свечей. У меня нет свечей. У людей — есть». Лекарь увидел короткий, почти догоревший огарок. «Это моя свеча?» — спросил он с замиранием сердца. «Да, твоя, — ответила Смерть. — Ты хотел обмануть меня, но я обманываю всех. Ты — мой крёстный сын, но и ты умрёшь». «Зажги новую свечу! — закричал лекарь в отчаянии. — Сделай так, чтобы я жил вечно!» Но Смерть не ответила. Она лишь протянула руку и погасила его свечу. И лекарь упал на землю мёртвым. Акапелла невольно встряхнулась, словно пытаясь сбросить с себя морозную паутину этой притчи. Мрачные, честные сказки всегда затягивали её куда сильнее, чем приторно-слащавые истории о вечном счастье. В них не было фальши, только суровая правда жизни, переплетённая с нею же самой. Какое-то время она сидела перед огнём, закутавшись в шерстяную накидку, наблюдая за языками пламени, которые плясали свой древний, гипнотический танец. Тишину прорезал лишь треск поленьев да мерное дыхание теней по углам. Резкий грохот в прихожей заставил её вздрогнуть. Вернулся Иглик, по пути зацепив и опрокинув какое-то ведро, которое с металлическим звоном покатилось по полу. Он выглядел так, словно только что вышел из самого сердца бури. Волосы его спутались в колтуны, одежда пропиталась чужой кровью и въевшейся грязью, а под глазами залегли такие глубокие синие круги, что казалось,будто сама ночь поселилась на его лице. Веки его были тяжёлы, будто налиты свинцом, и он едва держался на ногах, готовый отключиться в любую секунду. Однако беглого поверхностного осмотра хватило, чтобы понять: смертельных ран нет. Кровоточащие порезы и ушибы, но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться. Иглик просто смертельно устал. Акапелла быстро подхватила его, позволив ему опереться на своё плечо, и, поддерживая за талию, довела до стула. Движения её были точны и спокойны, никакой лишней суеты,уже не привыкать. Она молча стянула с него продырявленную, похожую на решето рубаху, сходила за водой, нашарила чистые повязки и целебные мази. Когда она начала аккуратно омывать и обрабатывать одну рану за другой, то заметила, что Иглик уснул, прямо сидя, опустив голову на грудь. Ран оказалось гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Постепенно её руки добрались до руки, локтевой сустав был опухшим, неестественно синим. Жога осторожно дотронулась до него, и Иглик тут же недовольно зашипел сквозь сон, с трудом разлепляя мутные глаза. — Что с рукой? — спросила она, тихо прощупывая кости. Она, конечно, не была лекарем, но начитанность и базовые знания, переложенные на природную сметливость, никто не отменял. — Вывих, — прохрипел он. — Уже обратно вправил. Он замолчал и задумчиво, с какой-то странной, тягучей нежностью посмотрел на Акапеллу. Она старалась изо всех сил игнорировать этот взгляд, продолжая возиться с бинтами, но они находились слишком близко, друг напротив друга. Расстояние между ними растаяло до неприличия малого, и игнорировать его пристальное внимание становилось с каждым мгновением всё труднее. Жога уже открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, как вдруг Иглик резко прихватил её за талию широкой ладонью и потянул на себя, усаживая полубоком к себе на колени. Она даже охнуть не успела. Он уткнулся носом в изгиб её шеи, туда, где билась жилка, и облегчённо, глубоко выдохнул, словно наконец-то позволил себе рухнуть в единственно безопасное место во всём мире. Акапелла замерла. Время для неё остановилось, рассыпавшись на тысячи мельчайших осколков. Казалось, она перестала дышать, пытаясь разобраться в хаосе собственных ощущений. Ярче всего полыхнуло замешательство, горячее, сбивающее с толку. Но сквозь него, словно первые весенние цветы сквозь талый снег, пробивались странная, ничем не объяснимая радость и тягучий, всеобъемлющий покой. Можно ли это считать признанием? Объяснением тех долгих месяцев, проведённых бок о бок? Поняв, что ответы ей нужны здесь и сейчас, она сначала смущённо, даже робко, а затем всё решительнее и настойчивее начала толкать Иглика в плечи. Он недовольно промычал что-то неразборчивое, похожее на сонный протест, но всё же послушно откинулся на спинку стула. Расслабленно, с ленивой ухмылкой, он сцепил руки в замок у неё на талии, не давая уйти далеко. — Ты что-то хотела? — спросил он настолько спокойно и невозмутимо, будто речь шла о погоде или о том, что на ужин. Жога быстро, на всякий случай, переосмыслила ситуацию заново — вдруг ей показалось? — И как это понимать? — выжала она из себя весь грозный тон, на какой только была способна в этот момент. Получилось на удивление весомо. — Как хочешь, — пожёл он плечами, от чего его замок на её талии лишь стал крепче. — Была бы против — давно бы ушла. Да и прелюбодеяния между возлюбленными не запрещены. На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Акапелла переваривала сказанное, словно незнакомое, но пряное блюдо. Ей всегда нравилась его компания — простая, надёжная, без лишних слов. Они были почти неразлучны, но сейчас она вдруг отчётливо осознала, что с его стороны уже давно, исподволь, подавались знаки внимания, которые она упорно принимала за обычную дружескую заботу. Возлюбленные? Что ж… возможно, так оно и было с самого начала. — И… и в каких мы теперь отношениях? — спросила она, вглядываясь в его усталое, но от того не менее прекрасное лицо. — Считай, что мы официальная пара, — мягко сказал Иглик. — Хотя открою тебе по секрету: даже мои братья догадались об этом гораздо раньше, чем ты. Он улыбнулся — тепло, без тени насмешки — и поцеловал её в щёку, в то самое место, где, кажется, только что расцвёл невидимый румянец. — Не забивай себе голову ненужными думами, — прошептал он и снова прижал её к себе крепче, пряча лицо в её волосах. — Просто побудь здесь. Акапелла ещё минуту, другую сидела неподвижно, прокручивая всё это в голове, пока мысль не перестала путаться и не улеглась в сердце с тихим, уверенным «да». А затем слегка съехала вниз, поудобнее устраиваясь на его груди. Откинулась своим плечом на его, уложила висок в место между его плечом и шеей. А когда Иглик положил свою тяжёлую голову поверх её макушки, она наконец прикрыла глаза. Было странно. Было неловко. Было совершенно неожиданно. Но почему-то это ощущалось так правильно, как будто их тела с самого начала были сложены из двух половинок одного целого, и только сейчас нашли друг друга. Стук двух сердец.Сбивчивый, но постепенно сливающийся в единый ритм, тихое, урчащее мурлыканье, которое Жога даже не сразу поняла, что издаёт сама, и ласковый треск огня в очаге наполнили этот вечер таким глубинным, всепоглощающим теплом, что он определённо запомнился на всю жизнь как один из лучших, самых чистых и безраздельно счастливых мгновений, подаренных судьбой.