Коэффициент критических ошибок

Мицуки Бакуго, до этого молча наблюдавшая за тем, как «редкое сокровище океана» уверенно ковыляет по плитке прихожей, вдруг глубоко вздохнула. Она перевела взгляд на своего сына, который стоял с видом «я здесь ни при чем, я просто мимо проходил», и хлопнула его по плечу так, что он слегка качнулся. — Знаешь, Кацуки, — громко произнесла она, качая головой. — Впервые в жизни я по-настоящему благодарна судьбе за то, что ты у меня просто эгоистичный, взрывной и невыносимый придурок, а не «исследователь» с активной гражданской позицией. Мое сердце бы не выдержало, если бы ты начал таскать в дом краснокнижных кур в рюкзаках. — Слышь, старая ведьма, завязывай с комплиментами! — фыркнул Кацуки, раздраженно дернув плечом. — Я бы в жизни не додумался называть эту ластоногую крысу чайкой. У меня с биологией в школе всё было в порядке. Прихожая наполнилась суетой. План действий был ясен и отработан годами: операция «Сдача повинных голов». Для родителей этой компании подобные вылазки уже давно стали привычным ритуалом, почти традицией. Никто не ныл и не жаловался на испорченный вечер — все просто привычно потянулись за ключами от машин и куртками. — Итак, — скомандовал Энджи, чей голос не предвещал ничего хорошего, — Тошинори, ты берешь «чайку» и Инко. Я беру Шото. Такеши, твой балбес едет с тобой. Бакуго, вы как хотите, но Кацуки едет с нами — нам нужен кто-то со свежим взглядом на адекватность, если охрана решит вызвать спецназ. Прежде чем выйти из дома, «старая гвардия» решила раздать первые порции воспитательных мер. ХЛЫСЬ! — Каминари-старший наградил Денки увесистым подзатыльником. — Это за то, что подал идею! — рыкнул Такеши. — Я же знаю, что все гениальные планы по «спасению мира» начинаются с твоего: «Смотрите, ребята, а что, если...»! Ты хоть понимаешь, что из-за твоих фантазий мы сейчас на учете у рыбнадзора стоять будем? — Да там всё было логично! — взвыл Денки, потирая макушку. — Пингвин — он же синий! Я подумал, что это знак! ХЛЫСЬ! — Энджи Тодороки не остался в долгу и припечатал Шото. — А это тебе за то, что не уследил! — громыхнул отец. — Ты среди них самый рассудительный. Ты должен был пресечь этот бред еще на стадии обсуждения «чайки»! Как можно было позволить им упаковать живое существо в рюкзак и донести его до метро?! У тебя глаза где были? Шото даже не поморщился, лишь слегка поправил волосы. Его лицо оставалось невозмутимым, хотя в глазах читалось легкое философское смирение. Он привык, что в этой компании ответственность за «здравый смысл» лежит на нем, а здравый смысл Изуку — штука крайне пластичная. Кацуки шел позади всех, наблюдая за Изуку. Тот семенил к машине Тошинори, обнимая свой рюкзак, где снова сидел «объект», так нежно, будто там была хрустальная ваза. Изуку выглядел максимально пришибленным, но Бакуго видел, как он то и дело косится на свой карман, где лежал телефон. Когда они начали рассаживаться по машинам, Кацуки умудрился втиснуться на заднее сиденье к Мидориям, оттеснив Инко на переднее под предлогом «я присмотрю, чтобы этот задрот не выпрыгнул на ходу вместе с птицей». Машина тронулась. В салоне стояла напряженная тишина, прерываемая лишь странным сопением из рюкзака. Изуку сидел, вжавшись в дверь, максимально далеко от Кацуки. Машина Тошинори плавно выехала со двора, возглавляя этот позорный кортеж. В салоне повисла такая густая тишина, что было слышно, как Пенелопа внутри рюкзака копошится в сложенном полотенце. Инко на переднем сиденье тихо вздыхала, прижимая ладонь к щеке и явно прикидывая сумму штрафа, но Тошинори... Тошинори вел машину с подозрительно прямой спиной. Время от времени он бросал взгляд в зеркало заднего вида, и Кацуки видел, как уголки губ «самого доброго полицейского в мире» предательски дрожат. Тошинори прекрасно понимал всю серьезность ситуации и грядущий выговор от начальства, но абсурдность кражи пингвина под кодовым именем «Чайка» явно пробивала его профессиональную броню. Ему было откровенно смешно, хоть он и старался держать лицо ради воспитательного процесса. Кацуки сидел, вольно развалившись и занимая добрую половину заднего дивана. Он косился на Изуку, который буквально вжался в противоположную дверь, пытаясь стать невидимым. Рюкзак с «контрабандой» покоился у омеги на коленях, и Изуку придерживал его так бережно, словно там находилась детонирующая бомба. — Слышь, — наконец подал голос Кацуки, нарушая гнетущую тишину. Его голос прозвучал низко и насмешливо. — Мне просто чисто для справки интересно: чем вы реально думали, когда решили, что спереть государственную собственность из охраняемого объекта — это отличный план на вечер? Изуку вздрогнул, но промолчал, сильнее сжимая лямки рюкзака. — Нет, серьезно, — Кацуки наклонился чуть ближе к нему, вторгаясь в его «безопасную зону». — Как вообще можно было принять пингвина за чайку? У тебя мозг вроде имеется, и даже местами вполне здравомыслящий. Ты же не Каминари, у которого вместо извилин — короткое замыкание. Ты же должен был видеть разницу между морской птицей и ластоногим, который даже летать не умеет. Изуку медленно повернул голову. Его глаза за стеклами очков блестели от подступающих слез и праведного негодования, которое даже страх перед Бакуго не мог полностью заглушить. — Мы не «принимали» его за чайку, Кацуки-сан, — тихо, но отчетливо произнес Изуку. — «Чайка» — это был кодовый термин для транспортировки в общественном месте. И я... я просто увидел, как он одинок в этом пластиковом мире. Я рассчитал, что уровень стресса Пенелопы в вольере превышает критическую норму на 15%. Это была вынужденная эвакуация по гуманитарным соображениям. Кацуки фыркнул, едва сдерживая язвительный смешок. «Кодовый термин». «Гуманитарные соображения». Этот задрот даже в состоянии полного краха пытался подвести под свои безумства научную базу. Прямо как Виридиан в их ночных чатах. — Гуманитарные соображения, значит? — Кацуки прищурился. — А ты рассчитал, что уровень стресса твоих родителей сейчас превышает все мыслимые пределы на 200%? И что твоя «эвакуация» — это обычная кража со взломом? Ты хоть понимаешь, что здравомыслие — это не только умение считать проценты, но и осознание последствий? Изуку снова уткнулся в рюкзак. — Я понимал риски... — прошептал он. — Просто иногда... системы требуют внешнего вмешательства, чтобы не прийти к окончательному коллапсу. Кацуки замолчал, глядя в окно на мелькающие огни города. Эта фраза про «внешнее вмешательство» и «коллапс системы» была настолько типичной для его сетевого собеседника, что у Бакуго на мгновение перехватило дыхание. Он знал, понимал, что Изуку — это Виридиан, но слышать эти обороты речи вживую, от этого маленького, испуганного парня в коротких шортах, было странно. — Смотри, как бы твое «внешнее вмешательство» не привело к тому, что тебя самого закроют в системе, из которой не эвакуируют, — бросил Кацуки, отворачиваясь. Тошинори впереди тяжело вздохнул: — Кацуки-кун прав, Изуку. Твои намерения могут быть добрыми, но методы... методы сегодня перешли все границы. Изуку ничего не ответил. Он сидел неподвижно, но Кацуки заметил, как его рука осторожно скользнула в карман футболки и нащупала там телефон. Бакуго криво ухмыльнулся про себя. Он знал, что как только они приедут, Изуку первым же делом бросится строчить Кактусу о том, какой Кацуки Бакуго «невыносимый и грубый тиран», совершенно не подозревая, что этот самый кактус сейчас сидит рядом и чувствует тепло его плеча. Машина Тошинори остановилась перед ярко освещенным входом в Океанариум. Вид у здания был боевой: у входа стояло несколько патрульных машин, а пара охранников с крайне хмурыми лицами что-то обсуждала с человеком в халате — тем самым орнитологом, который теперь сжимал в руках плюшевого пингвина. Когда вся процессия во главе с Энджи Тодороки выгрузилась из машин, наступила тишина. — Мы вернули... имущество, — официально произнес Энджи, подталкивая Шото вперед. — И привезли виновников. Изуку шел следом, чувствуя себя так, будто идет на эшафот. Кацуки намеренно пристроился прямо за его спиной. Каждый раз, когда Изуку замедлялся от страха, он почти кожей чувствовал жар, исходящий от альфы. — Вот, — Изуку дрожащими руками расстегнул рюкзак. Малый пингвин, почувствовав знакомый запах соленой воды и рыбы, бодро высунул голову и издал победный крик. Орнитолог, увидев свою подопечную живой и невредимой, кажется, был готов одновременно и плакать от радости, и душить Изуку голыми руками. — Это... это Пенелопа! — воскликнул он, забирая птицу. — Вы хоть понимаете, что её рацион расписан по граммам?! Какие еще рекомендации по фильтрации?! Энджи и Тошинори уже положили руки на затылки своих сыновей, заставляя тех согнуться в покаянном поклоне. Изуку, казалось, сейчас просто расплачется от стыда и давления, а Денки и вовсе что-то жалобно лепетал про «милосердие». Но в этот момент двери главного корпуса распахнулись, и к ним буквально вылетел директор океанариума — грузный мужчина, чье лицо было бледнее его белого халата. — Кто?! — взревел он на всю площадь, игнорируя полицейские мигалки. — Кто сегодня должен был кормить малых пингвинов в секторе «Б»?! Орнитолог, всё еще прижимая Пенелопу к груди, растерянно обернулся. — Я, господин директор... А в чем проблема? Птицу вернули, я как раз собирался... — Ты не проверил маркировку баков?! — Директор подлетел к нему и вырвал Пенелопу из рук, едва не сбив парня с ног. — Пришла срочная депеша от лаборатории контроля! Поставщик допустил чудовищную ошибку. Вся партия корма, привезенная сегодня утром, была выловлена в закрытой технической зоне порта. Там вода заражена химикатами, вся рыба пропитана сильнейшим токсином! На площади перед Океанариумом повисла мертвая тишина. Родители-полицейские замерли, так и не дожав затылки детей до пола. — Если бы малые пингвины получили этот корм, они бы погибли в течение часа! — Директор тяжело дышал. — У них же нет инстинкта самосохранения, они выросли здесь и едят всё, что им дают люди прямо из рук! Это была бы массовая гибель самого редкого вида! Директор внезапно замолчал, переводя взгляд с орнитолога на помятую компанию подростков. — Погодите... Так это они, что ли, сперли Пенелопу прямо перед кормежкой? Энджи Тодороки медленно выпрямился, убирая руку с головы Шото. Его глаза сузились. — Да, они, — его голос прозвучал необычно тяжело. — Объясните еще раз, директор. Вы хотите сказать, что если бы пингвин остался в вольере, он бы сейчас был мертв? Директор стушевался под взглядом Старателя и нехотя кивнул: — Получается... получается, что так. Мы обнаружили токсин всего двадцать минут назад. Если бы Пенелопа была на месте, она бы съела рыбу первой, как самая активная особь. Кацуки, до этого молча стоявший сзади Изуку, медленно вышел вперед. Его лицо выражало высшую степень язвительного торжества. — Слышьте, «эксперты», — процедил он, и директор невольно отступил под его тяжелым взглядом. — Получается, пока вы тут строили из себя великих охранников и орали про «вандализм», эта компашка спасла вам репутацию и жизнь самого редкого ластоногого в стране? Если бы не их «кража», вы бы сейчас упаковывали труп птицы в пакет для мусора. Кацуки сделал шаг к Изуку и, к всеобщему удивлению, не дал ему подзатыльник, а почти по-хозяйски положил тяжелую ладонь на его плечо. Изуку вздрогнул, почувствовав тепло через ткань майки. — Ну что, спасатели, — Кацуки склонил голову, глядя прямо в зеленые глаза омеги. — Вы знали, что рыба отравлена? Шото, сохранивший поразительное спокойствие, ответил вместо Изуку: — Мы не знали про токсин. Но мы заметили, что корм выглядел странно. Рыба была свежей на вид, но от ведра несло чем-то... неестественным. Слишком резкий, протухший запах химикатов. — Я... я предположил, что в корм могли добавить транквилизаторы, — тихо добавил Изуку, наконец осмелившись поднять голову. — Чтобы птицы были менее активными для посетителей. Я рассчитал, что такая доза седативных препаратов нарушит сердечный ритм Пенелопы, поэтому мы решили, что её нужно немедленно изъять для «детоксикации» в домашних условиях. Кацуки хмыкнул, ощущая, как под его ладонью плечо Изуку перестает мелко дрожать. — Слыхали? Транквилизаторы, токсины... Пока вы там клювом щелкали, задрот провел полевой анализ. Директор океанариума нервно протер очки. — Это... это меняет дело. Конечно, факт проникновения остается фактом, но учитывая обстоятельства... Я думаю, мы не будем выдвигать обвинения. Более того, мы обязаны вам жизнью Пенелопы. Тошинори Яги, чей вид до этого выражал крайнюю степень наигранного родительского огорчения, вдруг просиял своей фирменной улыбкой. Он подошел к Изуку и крепко обнял его, едва не раздавив. — Мой мальчик! Я знал, что твои расчеты никогда не бывают случайными! — Ладно, герой, — Кацуки слегка сжал плечо Изуку, прежде чем убрать руку. — Хватит сиять, а то ослепишь тут всех. Пошли к машине, пока они не передумали и не заставили тебя еще и полы тут мыть в качестве «благодарности».