Odoriko — Танцовщица

      Репетиционный зал был пуст. Только холодный свет ламп падал на зеркальные стены. Сонхун стоял посреди комнаты, сжимая в руках телефон с подключённым треком. Снаружи он казался спокойным и безэмоциональным, но внутри него были метания:       «Правда ли нужно идти на такой риск? Вдруг я всё понял неправильно? Но я ведь ещё ни разу не ошибался в людях.»       На фоне этих мыслей в динамиках играла Odoriko. Это должен был быть его сольный кавер. Ему доверили его как особенное, личное выступление, первый его сольный номер. Но он чувствовал, что как будто этой песни слишком много для него одного, а может, он просто хотел разделить её с кем-то. Ведь эта песня была очень откровенной, слишком похожей на его собственную историю. Каждый куплет — будто о нём, о том, что он хотел сказать, но боялся произнести. Из-за таких мыслей на его губах заиграла нервная улыбка – как комично, что кто-то так легко мог сказать то, на что у Сонхуна, и не только у него, не хватало смелости уже пару лет.       Позади скрипнула дверь. Сонхун в зеркале увидел, что это был Хисын. Такое совпадение вновь вызвало улыбку. Судьба, видимо, устала ждать, и сама взяла всё в свои руки.       — Опять здесь до ночи? — спросил Хисын с лёгкой усмешкой. Как старший он часто следил за тем, чтобы ребята не перенапрягались. Поэтому заходил проведать их во время поздних тренировок.       Сонхун поднял глаза и, не отводя взгляда, выдохнул. Что ж, если его хён оказался лучшим человеком на свете и при этом самым медлительным, то так уж и быть, Сонхун согласится на путь судьбы.       — Спой со мной.       Хисын вздрогнул и замер в дверях.       — Разве это не твой сольный проект?       — Был, — коротко сказал Сонхун. — Но я не хочу петь её один. Эта песня слишком настоящая. Она просится в дуэт. Я хочу спеть её с тобой.       Он сказал это честно, без страха, откровенно и доверительно, ни на секунду не разрывая зрительного контакта с Хисыном.       Хисын молчал несколько секунд, а потом улыбнулся, легко, без задней мысли.       — Ладно. Только если не будешь жалеть потом.       Сонхун с улыбкой закатил глаза и махнул рукой подзывая Хисына к себе.       «Вроде хён, но чёрт. Какой же он невинный.»

***

      С того дня они репетировали вместе. Голоса сливались так естественно, что даже звукорежиссёры переглядывались: будто песня изначально была написана для них двоих. Для Хисына всё начиналось как просьба младшего, так что он не хотел подвести Сонхуна и старательно отдавался работе. Сонхун видел всё — как старший иногда слишком долго задерживал взгляд на нем во время того или иного движения или во время наиболее чувственных нот.       Когда Сонхун танцевал на репетициях, это было не ради публики. Конечно, всё начиналось ради Энджини, но после объединения в дуэт всё, казалось, отошло на второй план. Движения заменили слова, а диалог вёлся взглядами. Сонхун надеялся, что это всё-таки был диалог, а не монолог.

***

      Зеркала в репетиционном зале были мутными от долгой и упорной работы. Тишину разрывало лишь тяжелое дыхание. Хисын сидел на полу, привалившись к стене, и наблюдал, как Сонхун снова запускает трек.       — Мы уже репетировали шесть раз подряд, — заметил Хисын, растирая затёкшую шею. — Может, хватит?       — Нет, — коротко ответил Сонхун, выходя на середину. — Ещё раз.       А в голове его было другое:       «Ещё и ещё, пока ты не поймёшь, что я хочу тебе сказать.»       Неуверенность и комичность, то, что чувствовал Сонхун поначалу, плавно перерастали в раздражение. Они репетировали уже пару недель, и всё не сдвинулись с места. Хисын приподнял бровь. Может хоть сейчас он заметит, что это не просто желание отработать до идеала — а попытка рассказать что-то, что не можешь сказать вслух.       Музыка зазвучала, и Сонхун начал танцевать. Сначала сдержанно, точно, отрабатывая связку, а потом всё плавно перетекло в нечто большее. Его руки двигались так, словно он держал невидимого собеседника, плечи дрожали, будто от невыносимой тоски, а глаза были устремлены вдаль, туда, где никого не было.       Хисын задержал дыхание. Он знал эту песню, от такого количества повторений она уже въелась у него в подкорку, лёгкая, почти светлая грусть, о мимолётной встрече и её неизбежном исчезновении. Но сейчас Сонхун делал её личной. Это был не танец ради Энджини. Это был танец ради него самого.       Музыка стихла, и в зале остался лишь звук их дыхания. Сонхун перевел взгляд на Хисына и чуть не упал от страха или от счастья. Он увидел, что что-то во взгляде хёна изменилось. В его взгляде больше не было привычного профессионализма — теперь он видел не танец, а человека. Хисын наконец-то открыто смотрел на него. И пускай с каждой секундой он всё больше хмурился из-за этого. Главное, что в этом взгляде больше не было напускного безразличия и дружбы.       — Ты танцевал так, будто… будто признавался, — сорвалось у Хисына.       После этих слов он должно быть засмущался так, как поспешил отвести взгляд. Сонхун усмехнулся, но в глазах мелькнула уязвимость и какое-то одержимое счастье, ликование. Стена, которую старший выстраивал так долго, наконец дрогнула.       — Может, так и было.

***

      На следующий день они вышли на сцену. Свет софитов слепил глаза, толпа гудела, но для Хисына всё вокруг стало фоном. В динамиках зазвучала Odoriko. Он начал петь, но в груди разливалось странное чувство: каждое слово ложилось тяжелым грузом, потому что смысл был слишком близок. А когда они сменялись, то уже голос Сонхуна, хриплый и до мурашек притягательный, пробирался туда, куда Хисын боялся пускать кого-либо. Но Сонхуну уже не нужно было разрешение. Он словно безошибочно находил все ключи к его душе.       И каждый раз, когда Хисын встречался взглядом с Сонхуном, сердце сбивалось с ритма. В его танце больше не было простой хореографии, точнее, её никогда там не было, и теперь Хисын это видел. Там была история, которую он показывал всему миру, но адресовал только одному человеку.       Когда песня подошла к концу, зал взорвался аплодисментами. Но Хисын слышал только собственное дыхание. А после, когда они оказались за кулисами, Сонхун склонился к нему и произнес одними губами так, чтобы никто не слышал:       — Я пел о танцовщице, но думал о тебе.       Хисын замер и ошарашенно посмотрел на Сонхуна. Тот, видимо, испугавшись замешательства Хисына, спешно развернулся, чтобы уйти. Но Хисын, не отдавая себе отчёта, схватил быстро младшего за запястье. Тот не обернулся, лишь сжался. Такое касание не объясняло причин и можно было ожидать чего угодно. Поняв, как это выглядело для Сонхуна, Хисын поспешно ослабил хватку на его запястье. А потом, делая глубокий вдох в попытке унять стучащее от страха и счастья сердце, сплел их пальцы вместе.       Сонхун обернулся к нему и сначала посмотрел на переплетенные руки, а потом на Хисына. Который наконец-то позволил себе улыбку. Ту самую, редкую, искреннюю, которую видели все, но почему-то не замечали.       Он не сказал этого вслух, но в его взгляде читалась тихая уверенность:       «Я знал, что это взаимно. Именно поэтому позвал тебя.»       А в ответ — другой взгляд, такой же трепетный и тёплый:       «Я надеялся, что ты позвал меня не просто так.»