РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

— Вы участники единого проекта. Отстраним её участника и вашу инверсию, в целях безопасности. «Они везде поставят своих. Придётся поговорить с Памурзиным: я не могу сейчас подставить Антру тоже» — Я думаю, — кладёт очки на стол, — мы продолжаем. — Отлично. Дополнительную информацию направим вам в течение нескольких дней.

***

— Мам, я только встала. — Я встала знаешь, во сколько? А ты сидишь дома и даже не помогаешь мне.       Антра возмутилась: она была здесь вторые сутки, приехала в кои-то веки домой, чтобы не пересекаться со Стасом, и вместо домашних посиделок получила то, от чего когда-то нарочно уехала.       Игорь со временем перевёз маму к ним, но ещё несколько лет назад она слышала детей только по телефону и только по праздникам, километров за тысячу отсюда. Видимо, придётся возвращаться к этой традиции. — У меня другой режим, это не значит, что я бездельничаю. Просто я работаю, пока ты спишь. — Это я работаю, пока ты спишь, — ходит по комнате и раскрывает занавеси на окнах, с шумом поднимает жалюзи и слепит сумеречные глаза Антры, заставив зажмуриться и получить балл в пользу головной боли. Маркова терпеливо ждёт, пока доругается, довыскажется и уйдёт. Затем Антра поднимается и снова закрывает и окно, и занавеси, и жалюзи, и свой рот на всякий.       Она хотела найти успокоение, пока ворочалась и водила пальцами вдоль узоров обоев: нервничала, как пойдут у Кёнига графика и звук без её полноценного участия, кружилась, как помочь Апушкиной и можно ли вверить её состояние Лемковой, а затем делала то же самое в удвоенном темпе.       То, что было личным, локальным и полумифическим, разбиралось на запчасти и запчасти разбирались чужими руками под бирюзовые жилетки. Маркова собирается позвонить Памурзину. Передумывает: ему она не готова открывать скелеты. Савицких не понимает. Стас моежт проболтаться и всем выболтать, Оксана откажется и может что-то с собой делать.       Теперь ей стало обидно за свои компьютеры: она проводила с ними времени больше, чем с кем-либо. Во время репетиций за ними будут сидеть чужие люди, касаться чужими руками, создавать свои папки, рыться в её файлах, сидеть в её кресле — нет, части из этого не будет, своё кресло она укатила и папки запаролила большей частью, но ей все равно это не нравилось. Её компьютером и папками можно пользоваться Стасу, возможно, даже Памурзину, а вот всем остальным — нет.       «Это как собака: я о ней забочусь и люблю, поэтому я и мои друзья можем её гладить, а чужим — нельзя» Надо было заводить собаку: по крайней мере на ней не запустится пакет эдоуб для посторонних.       Маркова продолжает мысленно анализировать жизнь. Сессии с Кариной, наконец, подходят к концу. Сначала Антра посещала их с задором и уже на второй-третий раз собиралась раскрываться в масштабах средненького эссе или скромного реферата, но на полуторовом моменте сеанса её резко отключило, когда лимит непониманий со стороны психолога был исчерпан. Антра просто мгновенно потеряла интерес и всякое желание говорить о себе или слушать чужие ответы. О выполнении советов и упражнений не могло быть и речи. — Послушайте, хотите сегодня пораньше освободиться? Давайте сделаем это одновременно и все пойдут по домам? — скажет она на одном из сеансов. Карина отметит негативную динамику. — Ну, как тебе помочь? — скажет Маркова на кухне. — Никак уже, — ответит Маркова на кухне. Тогда Антра купит матери продуктов и сама уберется. Убрала дом, потом и себя. К вечеру её будет качать в метро и докачает до офиса. Слышится писк кнопок от двери, где-то посередине, потом скрежет стульев, потом снова писк кнопок от двери. А, это будильник.             Следующая остановка: кошмар.

***

— Вы хотите сказать, что ответственность за сессию лежала полностью на специалистах и операторе? — супервизия сидит напротив в выбеленном кабинете с синей подсветкой и заполняет данные в компьютере. С огромных стеклянных стен льется белизна. — Да, в большей мере, — Раскин непринуждённо сидит, откинувшись назад, и не понимает, какой картой можно пожертвовать. «Скинуть на Маркову — недоступно, я и так ей ментально задолжала. Игнатьев — бедный и несчастный, ему будет тяжеловато. А если обвинить Кёнига — может задеть весь стартап» — Странно, что Карина допустила этот сценарий. У неё большой стаж и опыт, но никто не остановил сеанс. — Почему этого не сделали вы, если видели, что ситуация ухудшается? — У меня не было статистики, — легко пожимает плечами, — она вся в операторской. Всё шло по утверждённому плану. — Соответственно, вы не предполагали, что последует настолько активная реакция? — Я не видела Маркову лет сто. А про этот случай даже не знала, пока не увидела наш класс и её глаза дикие. — Задели чужую психику, а вы даже не помните, — мужчина поправляет очки и выжидающе на неё смотрит. — Это начальные классы, там было много всего. Я делала вещи и похуже, — отводит взгляд и резко дергает головой. Неосознанно. — Хорошо, спасибо за помощь в сборе данных. Мы согласуем их с остальными участниками и сможем использовать в дальнейших отчётах. — Всегда пожалуйста, — протягивает руку, но как-то нервно. Супервизия с прикрытыми глазами кивает и указывает на дверь, рука остаётся висеть в воздухе. Раскин хмыкает и уходит из кабинета.

***

      Раскин всё больше отказывала себе в привычных и порой необходимых вещах: она думала о предстоящем перелёте каждый день с периодичностью в двадцать минут. Все карты путали объявившиеся преступления из прошлого, которые тоже стали вспыхивать вслед за мыслями о переезде: всегда двойной удар: она опасно откладывала переезд, рискуя потерять рабочее место и хорошее предложение по жилью, на которое ей потом просто не хватит.       Но у неё была цель. И она рассыпется, если позади останется лишь битое стекло. — Я всегда говорил: ты бы уже давно переехала, если бы умела жертвовать комфортом. А ты продолжаешь снимать квартиру в центре. — Может, мне аренду компенсирует компания? — хмыкает Раскин, сидя на ледяном полу, — Матс, пожалуйста, не начинай. — И твои волосы. Ты бы круто сэкономила на салонах, во-первых, а ещё бы перестала их убивать. — Ты не понимаешь, — хмыкает Раскин, чувствуя тошноту. От представления себя в старом брюнетном варианте — или из-за последнего приема пищи вчера — она не знала. Нет, исключено: Раскин физически не могла существовать без холодной платины; это новый паспорт; это и есть Эва. — Я тебе фотки прислал, ты смотрела? — Матс говорит высоко и отвлекаясь, будто параллельно клеит мудборд для заказчика или крутит корзину на маркетплейсе. Слишком высоко и слишком звонко. Раскин прокашливается, отвечает уходя в хрип под конец слов: — Да, ты отправил эскизы упаковок, а потом их фотки в магазине. — Здесь продажников вообще не хватает.       Её коротит от этого слова, но неважно. — У нас очень легко увольняют, но ты, уверен, справишься, — и что-то переговаривает с девушкой, которая влезает в разговор и уводит Матса от микрофона. В этот пробел Раскин проваливается. Тонет в снегу.       «Я накоплю на переезд, я устроюсь на хорошую работу, я покажу трудолюбие и энтузиазм, я доучу язык, и я платежеспособная, и меня не выкинут на улицу» — Но ты же, если что, подстрахуешь? — платежеспособной она будет лишь первые пару месяцев, с условием, что её пристроят на время. Водит ногтями по стеклу, не понимая, как её знакомый из стрёмного заднищенска умудрился не просто заработать на жизнь, но и через связи закрепиться в Польше, работая с заказчиками по всей Европе. Просто в голове не укладывалось: в этом селе и так круто выкрутиться?       «Конечно, у тебя была поддержка родителей. Финансовая и материальная. И до сих пор есть»       Раскин слышит их разговор на английском и криво забавляется, что подружка Матса считает её настолько неспособной для понимания речи. Доносится «зачем здесь эта русская», гёрлфрендовое, и «давай потом обсудим вместе», уступчивое, и Матс возвращается к разговору как ни в чём не бывало: — Прости, я занят, давай, ну, созвонимся потом. — Я могу позвонить в среду? — Нет, нет, — отвечает что-то на английском, прикрыв телефон, — встань на ноги покрепче. И найди денег.       Вызов завершён.       Каждая деталь нового образа жизни: каждая деталь Раскин. Если треснет стекло: треснут глаза, если вытащить папку из шкафа: часть её памяти сотрётся. Если переехать: её не останется.       Поэтому переезжать нужно в новую и благоприятную среду: пока сознание в вакууме не сломать данные при переносе: дальше только наверх: следующий уровень должен быть лучше: иначе откат: иначе регрессия.

***

      Один из бело-синих кабинетов в Псайтеке, одни из серых суток, коммуникация ломается: — Послушайте, — Хромов осторожно её останавливает, Апушкина недовольно разворачивается, — я хочу и могу вам помочь. При всём уважении к Антре, она не дипломированный специалист, вы не можете ей доверить настолько острые, — подбирает неострое слово, — события и переживания. — И что будет, если я расскажу ей? — Может последовать некорректная реакция: ненужный совет, ошибочные предположения, которые только усугубят ваше положение. — Правда? — убирает руку и не скрывает настороженность, — так вот представьте себе, я уже ей всё рассказала. И благодаря этому решила сюда прийти. А после рассказа вам мне хочется уйти. Кирилл теряется: обычно сессии с ним прекращали в формально-учтивом письме, а сейчас по нему прямо проехались. Он мнёт запястье, затем руки, пока думает, и по-прежнему тактично спрашивает: — Что, если мы совместим? Основные конструкты сделаете с Антрой, будете проговаривать важные моменты с ней, и параллельно на наших сессиях, когда будете готовы. Да, работать с чужим человеком тяжело, вы на сложном перепутье, но продолжаете бороться, как человек сильный духом.       Убеждение сработало. Договариваются. Затем встречается с Марковой. Уже другое кафе, восточное, незнакомое, чтобы память не затриггерилась. — Имя точно нет. Даже не созвучное не могу: не ложится на язык чужое, а от настоящего меня выворачивает. Будешь что-нибудь? Я же знаю, вы, стартаперы, все в проект вкладываете, — хочет подбодрить их обеих, пока не начали скальпелями возиться в легких и в голове. Маркова колеблется. — Антра, у меня есть муж с мебельным бизнесом, а у родителей две квартиры в центре. Я могу купить тебе мороженое. — Мама меня послала бы. Забавно. Когда я Стасу о себе рассказывала, тоже попыталась как-то смягчить углы. Засахарить скорее. Здесь есть мороженое? Снова несколько минут на разогрев: смол-толк ни о чем, о еде, о других постетителях. — Необязательно имя. — Предлагаешь номер? — Предлагаю вроде прозвища. Художница, архитектор, вроде того? — Подальше, — хмурится и показывает рукой. Антра видит невидимую линию и ищет ближе к краю ассоциативного ряда. Раз, два вариант, не озвучивает. — Политех. — При чем здесь это? — Видишь? — Антра приподнимает ложку. — Немного странно и бессвязно. У меня в голове инженеры и станки, — пробует произнести, политех. Кодовое название для моего убийства и сырой земли в руках.       Обстановка проваливается в яму: Антра мгновенно чувствует что воздух гуще и не пробивается до легких. Всё в черном дыму, нечего было лезть, куда ты, мелкая, полезла разгребать проблемы взрослого человека? Ему специалисты с дипломами не помогли, а сейчас ты, самая важная на планете, считаешь себя самой крутой? — А ты чужого мрака не боишься, как я вижу, — Оксана смотрит вкрадчиво и удивляется, что в таких стрессовых ситуациях Антра не психует, не уходит, а наготове следит за обстановкой и ждет, когда из-за деревьев вылетит фура, — я снова тебя загрузила, ты сидишь при слезах, а сама ни слова. — Я боялась идти по льду дальше. — Я много додумываю, всё еще, — водит лаймовыми ногтями по телефону. — Но мне неважно, какие фразы от специалиста или родственников, добрые или сострадательные. В сущности всех их слов лежит равнодушие, — поднимает фужер, — и самое страшное — говорить долго о вещах, которые тебя доводят до отчаяния, и не встретить ничего — в чужих глазах.       Маркова спокойно выдыхает, заметив стабилизацию состояния Апушкиной. Антра очень остро реагирует на изменение эмоциональной обстановки: постоянно мониторит и просчитывает: все у всех должно быть в порядке. — Я могу ошибаться — но я не вижу равнодушия только в тебе. В частности потому что вы похожи.  Ты её поняла бы. Я будто через тебя с этим Политехом пытаюсь договориться, достучаться через свои ошибки.       Дестабилизируется уже Антра: словно её лицо растворялось, и появлялось чужое, которое видит другой, а она его нет — теряет —говорят не с ней — может придётся потом ещё с Кариной это проработать как-то — потерянность —пустота — диагностика завершена. — Я скину, что нашла: какие-нибудь фотки, голос, сама решай, насколько точно всё производить, я не буду закрываться в себе. Я уверена, что мой разум будет в хороших руках, знаешь, уже заочно доверяю своей инверсии. «Да, а еще я ей должна, как грузчику, накинуть за аккуратность с хрупким грузом. Может рассказать ей сейчас всё?» — Ведь ты её выбрала и будешь следить за всем. И я готова выгрести — другие варианты я больше не рассматриваю. «Твою мать, она теперь еще верит в меня и Инверсию. Я не могу отступать: главное только, боже, чтобы Лемкова всё вытянула. Я на неё весь офис переоформлю, если она реально поможет»

***

      Оксана Апушкина игнорирует мужа и закрывается в своём кабинете, разбирая файлы и папки. Вокруг растения и забитые документами и учебниками шкафы. Нужно встретиться лицом к лицу с ужасом, скальпелем вскрыть и железными спицами по полочкам раскладывать в целлофан: это мой страх смерти, это моё чувство вины, это моя полная невозможность работать дальше, этомой рассыпающийся брак. — Оксан, я вижу, что-то происходит. Давай поговорим, — низкий близкий голос пытается достучаться и не слышит ответа. — Ты больше не хочешь жить со мной? Или хочешь жить с кем-то другим? И тут Апушкина резко поднимается и упирается лбом в дверь: — Я тебе рассказывала про свой инцидент. Так вот, я солгала: я не смогла это прожить. И до сих пор не могу. — Давай обсудим это вместе. Ты могла сказать об этом сразу, я бы поддержал тебя, помог хоть как-то. —Ты бы никак не помог. Мне никто не смог помочь. Я бы сердилась на тебя за попытки, а потом сердилась бы на себя, что сама не справляюсь, но порчу тебе жизнь. — Но что ты собираешься делать дальше? — Последняя попытка спастись. Если не получится — я еще не решила.       Оба молчат, но слышат дыхание другого через дверь. Очень сложно не чувствовать себя еще сильнее плохим человеком, когда загораживаешься даже от тех, кому правда важно с тобой быть и говорить. Не звонит родственникам, родителям, не приходит на ужины и праздники ни одной из семей. Ещё и Антра со своими тупыми сравнениями и шутками: только всё начало стабилизироваться, а она так совпала, так похоже говорит, что голова стала захлебываться.       «Я — убийца. Ты не заслуживаешь того, чтобы жить с убийцей под одной крышей»       Но она не решалась ему высказать это: она еще надеялась, что успеет выбраться из тонущей машины. Пока надеялась. Мягко стучит по двери: — Купи поесть что-нибудь. Я разберусь и сразу выйду. Посидим вместе? — Я тебе весь магазин выкуплю, если правда выйдешь. Шаги удаляются: Оксана прекращает бояться и сдержанно подходит к папкам. Нужно подготовить досье: на себя и на объект эпизода. Имя точно поменять: себе и другому. Она не знала Хромова, не знала Раскин: знала только, что обещала Антре попытаться, а Антра обещала подстраховать. — Мне нечего терять. Мои решения и так ведут к концу: какая разница, инициирует это травма или я?

***

      После преподготовки Раскин открывает квартиру, моет руки и сразу открывает присланные файлы. Всё на флешке, запоролено: ничего не вытащить, все для просмотра, в целом этого достаточно. Информация взята с открытых источников: оформили ролики и фото из соцсетей. — Мне нужны наводки. Ты что-нибудь знаешь о Политехе? — звонит Марковой, стоя перед окном с блокнотом. Ходит туда-сюда, получает ответ: — На словах. И слышала, что мы чем-то похожи. — Вы с ней? — брови сдвинула и голову вниз, — она ходит грубовато и широко, размахивает руками почти всегда, и пониже явно будет. Это не относится к теме разговора, но Антра из любопытства спрашивает: — А как я хожу? — Аккуратно и быстро, более угловато и скованно, ты еще вечно в плечах прячешься. Мы отвлеклись. — Да, тогда я большего не знаю, все в твоём архиве. Повторюсь, главное аккуратно, психика здесь... — Маркова, лишняя ответственность меня лучше не сделает. Не нагнетай, пока, — сбрасывает и садится на стул, кладёт локоть на стеклянный стол и карикатурно чертит два лица на листках. Вообще сходство нулевое. — Этой участнице или очки, или врач нужен, фигня какая-то.       Имен ей не сообщали: протокол. Раскин прикидывает, где найти похожий шмот, где пройтись, что почитать. Выписывает в блокнот выражения и слова, услышанные в записях или постах, крутит карандашом и настраивает тональность. Смотрит фотографии с граффити и на фоне академии искусств. — Если Антра так переживает, значит как-то связана. Либо знакома с участницей, либо участницу направил Марков, как тестера-инвестора.       Значит продолжаем работу в усиленном темпе: весь вечер составляет досье, список книг, берёт стопку по истории искусства, архитектуре двадцатых, живописи девятнадцатого, прокручивает статьи и лекции на 2х. — Тупое имя какое-то, это не имя даже, — водит рукой по носу и бровям, зеркало подсказывает, — типа псевдоним? Впрочем, зачем новое придумывать, м?       Дня через три скидывает пальто на стул и скидывает пару бутылок в шарфе. — Это редимейд. Начинает разрисовывать битые зубы художникам чёрной ручкой. — Дадаизм.       Стоит перед краской в магазине и на автомате берёт флакон с карим оттенком. — А это уже психоз. И убирает подальше, она вообще за кисточками приходила в косметический, просто как-то закрутилась в мыслях и описывала указательным кольца в очереди: — Quod licet Iovi... Как дальше, — поправляет волосы и смотрит в телефоне, кассирша что-то спрашивает, Раскин по инерции перекидывает, — non licet Bovi, чек не надо.       Откуда латынь? Просто догадка. Было всего пару комментариев, может, Политех ее в переводчике пробил, но пусть лежит в арсенале, непонятно, как пройдёт разговор, не слетит ли участник эпизода. И это была проблема: если слетит — нечем оплачивать квартиру и кредит.       Напрягало обстановку мнимое соперничество: не столько между группами, сколько внутри них. Всех псайтековских инверсионных отправили на совещание, некоторых направили из других отделов, на первую часть, после второй начнутся заблокированные публике обсуждения: Марков слушал идеи стратегий.       Раскин переходит через турникеты и видит, как Савицких за спиной ищет по карманам и сумочкам пропуск, который, очевидно, где-то оставила. Единственный способ пройти — попросить администратора открыть их. — Упс, — Раскин подходит к администратору и проводит ногтями по стойке, — Рафаэль, у нас совещание, у группы не все пропуски срабатывают. Поднимешься со мной? — Эм, хорошо, — щурится недоверчиво зелёными глазами, но из стойки выходит и следует за ней. Просит его проверить все двери на этаже, а затем приходит первая из всей группы. Буквально через несколько секунд появляется Марков и постепенно остальные. За исключением Карины, разумеется. — Ты сохраняешь пунктуальность, — Игорь ведёт бровью на ходу и крутит часы, занимая главное кресло. Эва смотрит, как в его чёрных волосах бликуют лампы и в концентрированной синей радужке отсвечивает лёд.       «Между ними ноль схожестей. Глаза Марковой карие, по краям уходящие в цитрусово-янтарные, а он будто фьорд себе в глаза инкрустировал»       Рафаэль хочет уточнить, что всё проверил, но входить в кабинет уже неловко. Минут через семь его отчитает Савицких, и минут через семь она придет, опоздав, пока Раскин ненавязчиво выберет кресло примерно посередине. — Карину не видела? — Игнатьев рядом поправляет серебряные запонки. Раскин хмыкнула и развернулась лицом к Маркову, который начал с вводных данных.

***

      Офис Инверсии, Хромов просит Маркову не вмешиваться в процесс подготовки под предлогом конфликтов. Они стоят в операторской, темной, одни мониторы горят с пустой статистикой. — Антра, она могла случайно попасть вслепую. Не разрешай ей так своевольничать, она вчера меня послала при всём отделе. — Она и отдел весь посылает ежедневно. — Исправь это, — проводит по уложенным каштановым волосам, глаза блестят в темноте, — я бы так сделал. Вся власть у тебя. — Вся власть у Маркова, — ведёт плечи к голове и остро поводит лопатками, — я даже над графикой почти не работаю, в основном руковожу аниматорами. — В этом и суть, Антра, — улыбается и подходит ближе, — ты руководишь. И будет разумно, что мы все не будем зависеть от одного человека. Она думает и смотрит на пустые камеры, потому что Лемкова опаздывает. Удручённо выдыхает и щёлкает: — Наверное, ты прав. Я поговорю, если она вообще придёт.       Минут через десять некомфортных разговоров внимание Антры возвращается на следующих словах: — Мы ведущая группа, нас заметили даже другие с Псайтека. — Ведущая? — Ну, у Кёнига дела идут посложнее. Принципиальный, отказывается работать совместно, в итоге проигрывает. — Нужно как-то ему помочь. Договорюсь, может, чтобы инверсии обсудили что-нибудь и... — Кирилл её берет за предплечье и широко открывает глаза: — Притормози, Маркова, какой «помочь»? — В чём проблема? — отшагивает и сама наступает вперёд с резкими жестами, — вы все так реагируете, будто я предлагаю бомбу скинуть. Меня эта, — принципиально не использует имя, — фифа чуть не задушила, что я пару подсказок передала. — Неприятно признавать, но тут я Раскин понимаю. Ты, видимо, не знаешь, какой ценой приобретается имя и репутация. — В этот чек не входит равнодушие к друзьям. — Это как раз первым пунктом. Никто не мешает дружить, но не нужно всем вокруг помогать в ущерб себе, Антра, — снова пытается примирительно подойти, но все выходит только хуже. Лязг и писк двери: фифа нарисовалась. Мысли переключаются в другой режим: режим переговоров. — Послушай меня пожалуйста, — Лемкова, как всегда высокомерно и неспеша цокает, сходу её ловят. Антра смотрит сверху-вниз, напряженно и угрожающе, — ты будешь посещать каждый этап подготовки, — вкрадчиво и страшно, — дорабатывать технику самостоятельно вне офиса, а также, — сжимает чужие локти, — ты больше не опаздываешь.       Раскин хмурится исподлобья, не может высвободиться: — А ты что делаешь? — Я исправно направляю циферки на твой счёт, выхваливаю тебя перед руководством, а ещё даю полный карт-бланш. Хромов, операторы — ты за главную, делай что хочешь, если это улучшит терапию. Это твой главный приоритет.       «Ее явно не волнует, улучшится состояние участников или нет. Ей нужна выгода — значит слушаться меня будет охренеть, как прибыльно» — Оказывается с тобой приятно иметь дело, — хитро хмыкает и поводит плечом, высверкнув из чужой хватки, — Кирюш, у меня подарок для твоего эго. — В каком смысле? — откачивается от операторской, скрестив руки, и убирает руки в карман объемной кофты. Под светом становятся видны красные джинсы и потёртые берцы. — Она ни по возрасту, ни по квалификации не подходит. — Терапия — приоритет. Если провалится — вылетит сразу, — с новым холодом оборачивается на Лемкову, смотрит еще секунды три, пока лицо чужое краски не потеряет, и уходит из офиса.       Обсуждать проблемы не хочется, в привычке они автономно решаются и забываются. Но сегодня было исключение: было как-то неклассически неприятно, хотя раньше она без проблем переносила конфликты, неучтивость или стыд, которые начинали мешать жить.       Сегодня был исключение, когда ты хочешь быть переубеждённым. Когда ты хочешь, чтобы тебя успокоили: обработали порез спиртом и мягко наложили бинт, с похвалой типа «у вас вены просто супер, сто лет проживёте» или вроде того. Пытается работать весь вечер и не отвлекаться на окно, на риск выселения и на мысли «внезапно объявлюсь ночью». Мысли не ушли после отправленного заказа, не растворились в аспартаме, не отпустили пальцы: ей нужно сейчас с ним поговорить.       Для вежливого диалога лучше понимать, что происходит в жизни твоего знакомого: Раскин лежит на диване и листает ленту Матса: он не слишком богат на эмоции, но иногда улыбается в очередной рубашке или футболке с шортами, обязательно на фоне гор или старых районов, витражи или мостовая какая-нибудь. У него короткие светлые волосы и ужасно внимательные янтарные глаза: она смотрит в них и ей кажется, что он сейчас найдет правильные слова, что он поддерживает её одним своим присутствием: всё хорошо, Раскин. Видит бежевый вольво и горящие глаза его подружки за рулём. Она не понимает, чего ей хочется больше: быть этой подружкой, быть Матсом или иметь его состоявшуюся объективно привлекательную жизнь.       Раскин снова звонит и холодно дышит, ожидая ответ. Сначала трубку берёт девушка: она что-то недовольно возникает, непонятно каким, и передаёт телефон Матсу. — В следующий раз предупреждай, что позвонишь. — Но ты сам сказал, не раньше среды. — Я сказал как минимум не раньше среды. У тебя есть финансовая подушка и все такое? — Почти да. Я подрассчитала, если я буду жить у вас и параллельно работать, я... — Стой-стой, — перебивает, — тут, как тебе сказать, насчёт пожить у нас, — и снова слышится английское гёрлфрендовое. — Эва, прости, но я ничем не смогу помочь. Я, мы тут подумали, наши родственники скоро приедут и, насчёт этого, — прерывают. — Я всё поняла. Несколько секунд думает. — С переездом тоже отказ? — Нет, нет конечно, мы поможем освоиться, разобраться, с документами, с работой тоже помогу, — бросает одно за другим, оправдательно-вежливо, — всё остальное в том же формате. Просто помни: цены продолжают расти, сейчас проблематично с этим, сама понимаешь. — Я понимаю. Я ещё позвоню. Кстати, — она вспомнила пост, — машина класс, поздравляю. — Спасибо, это подарок на свадьбу от родителей. Ты тогда не теряйся, если что звони, давай, — и он всегда супер-участливый, такой хороший в своём равнодушии, что это физически не ощущается как безразличие: она просто чувствует как файл «Эва Раскин» отлетает в корзину.       Гудки.