РЕТТАЧ: ИНВЕРСИЯ

      Маркова и Стас окончательно разобрались с оборудованием. Антра жила в офисе «Инверсии», в котором периодически оказывался Стас, чтобы обсуждать план действий, или псайтековские, чтобы проводить отчёты. Это, типа, официальный переезд, который никто толком не праздновал. — Антра, это очень важно, — Стас идет за Антрой, пока она стремится на выход через тяжелые двери с паролями. — Нет, лабораторной мышкой будешь ты. Я не буду участницей, с моими травмами на виду, мне прошлой терапии хватило. — Я не могу: я должен следить за эпизодом и показателями участников. Плюс мне со стороны нужно понять, как это выглядит, и чтобы ты, как участник, мне потом дала пояснения. — Пусть твои знакомые тогда прорабатываются, — вскидывает кофту, уже новую и яркую, не пыльно-рваную, заходит в лифт и не задерживает двери. Кёниг всё равно успевает. Он все еще выглядит аккуратнее и презентабельнее. Сроки горели: нужно срочно проводить пробную сессию с уже отобранными инверсиями. Участников, то есть тех, чьи воспоминания будут проиграны, Псайтек выберет самостоятельно, что Стасу совершенно не нравилось: но условия диктовал не он. — Они инверсии, они включены в эпизод. Как я их изучать буду? — Но ведь не одновременно. По очереди друг друга затестят. — Эти люди не первый год в терапии, во-первых, они уже отработанные. Во-вторых, ты сотрешь грани и иерархию, мы не сможем эффективность нормально оценить. Они же друзья, понимаешь, а не пациент и врач.       Двери открываются, и Стас преграждает путь рукой: — Не ты, так Псайтековская будет сидеть. И напишет в отчетах так, как захочет, и мы с тобой ничего изменить не сможем.       Маркова щурит глаза и перебирает ворот синей кофты, покачиваясь на носках. — Лучше не рисковать. Да, я особо встревожен, но это не значит, что неправ. Стас прочитывает её сомнения и продолжает как опытный риелтор: — Выбери что-нибудь лёгенькое. Нам всего-то нужно травм на две тестовые сессии, для проверки, а потом ты будешь как обычно за своими компами. И за своими тремя мониторами.       Антра приподняла лицо и откинула его руку, чтобы пройти. Она не понимала, сама склоняется к его точке зрения или шла на поводу, но мнение её начинало меняться.       «Естественно, первой вспышкой было попробовать поговорить нормально с братом или мамой, но это слишком персонально. И вообще это не нуждается в проработке. Не подходит» — Некого мне инверсировать. — Ты говорила про какие-то кошмары дурацкие. Школьные, может, там что-нибудь есть? С кем-то, кого ты давно не видела и не встретишь в ближайшее время?       Маркова снова щурится и разворачивается к нему навстречу, тот всё ещё недалеко от лифта. Она с сомнением и аккуратностью произносит, словно старается незаметно вернуть украденную вещь обратно: — Ну, есть. — Класс, — он ярко улыбается, — вернее, очень жаль, конечно, но сейчас это нужно. Какие-нибудь буллеры? — Ну, наверное, — Маркова не знает, как правильно дать этому определение. Этой глупой проблеме, заставившей сменить пару школ. Она когда-то вскользь упоминала ему об этом, и то вынужденно: чтобы доверить хоть что-то о себе. — Мне нужно две ситуации: такая, которая у тебя до сих пор сильные эмоции вызывает, и другая, менее интенсивная, ну, помягче? — Не нужно подбирать корректные слова, я же не сдетонирую, — она улыбается и хлопает его по плечу. — Я найду что-нибудь. Только на одну сессию. — Нужно на две. Ещё для Памурзина. Проработать мужской типаж.       Маркова удивительно спокойно кивает. — Хорошо. Я придумаю что-нибудь. — Но только не придумаешь, а вспомнишь. Да? — берёт её за плечи и смотрит в глаза. — Иначе это будет бессмысленно. Как кормить антибиотиками здорового, понимаешь? — Я не дурочка, чтобы стрелять себе в ноги на старте. — Ты не дурочка, — он опускает руки и мягко качает головой, — ты неадекватка и можешь спустить курок случайно. — Ты точно психолог? Я после такого травму с тобой прорабатывать буду, ясно тебе? — начинает уходить, слышится пищание введенного пароля. Стас подбегает на выход и идет в другую сторону. — Куда ты? — Антра кричит с другого конца улицы. — Тебе не нужно время на подумать? — кричит в ответ. — Нужно, но когда я додумаю ты уже уедешь. Иди сюда уже, — устала кричать и машет рукой на себя, Кёниг ухмыляется и постепенно подходит. Через час они возвращаются с магазина обратно в офис, и за это время никто не сказал ни слова: Маркова думала, Кёниг боялся спугнуть.       Оказывается, в здании офиса был мини-фудкорт, куда Маркова провела LED-гирлянду тёплого света, так что было почти не-стрёмно. Даже притаранила искусственную мини-ёлку в горшке, чтобы украсить стол. Столы квадратные, стулья черные, тонкие, но устойчивые, и всё это тонуло в кофейной дымке: смешивалась темнота фудкорта без электричества и вливался теплый свет от проведенной подсветки. — Миленько здесь, — он оглядывается на полумрак, который действительно сойдёт за новогоднюю фотозону, если швырнуть искусственный снег и реальных елок. Да, сейчас лето, но в этом офисе время терялось: в нем как в кинотеатре всё темно и холод, и мозг считывает, что и на улице ночь и холодно. — Я сделала максимум при минимуме затрат, — она приносит откуда-то электрический чайник с кипятком и льет в огромные кружки. — Господи, я хотела купить это месяца три, — она вытаскивает на стол то ли печенье, то ли бисквиты в вишнево-белой упаковке и непонятными буквами. Главное, что это были не макароны и не конфеты. — Что это? — Я без понятия. Я даже не знаю производителя, и знать и не хочу, — она ставит им пластиковые тарелки, в них безымянное сахарное, слишком красивое, чтобы не оказаться чистой синтетикой, и — со звуком «пам-пам-пам» — наконец — стеклянную банку какого-то кофе. Из карманов она постепенно вынимает рассыпчатый в упаковках, гримасничая как фокусник: то из рукава, то из кармана, то из сумки появлялся, блин, кофе. — Ты магазин ограбила? — Стас пугается, но банку с кофе двигает поближе. — Не совсем, — тоже пытается не говорить с наполненным ртом, но затягивает паузу, уже извиняющимся тоном поднимает брови и плечи. Кёниг отмахивается, сыпет себе кофе в кружку и размешивает запакованной зубочисткой. — Продала мусор.       Всё-таки почистила один из дисков и слила в полцены: убедила себя, что так финансово полезнее, и стёрла годы работы прежде чем упаковать и отправить. Не далеко в корни: сгорело не школьное, но здоровая часть студенческого: заказы, презентации, заявки на гранты, грамоты какие-то, видео с мероприятий и прочее, что казалось неважным назойливым мылом в глазах.       Хочешь двигаться дальше — выбрасывай лишнее, перегруз. Хочешь перемен — перезаписывай. Не ретушируй, не подкручивай: перезапись. Стереть и влить новое. Так чистят файлы в набор этапов: если не забить память новой информацией, по остаткам можно восстановить прошлые файлы. Поэтому чисти и перезаписывай, чистить и перезаписать, чистка и перезапись: удали фотографии и видео, и удалишь часть себя       Тишина секунд тридцать. Минуты две они продолжают ланч-бранч, а потом Маркова хмурится. — Мы не очень часто так говорили. Вернее, вообще никогда.       Стас кивает и замешивает второй стакан. — Но я тебе пообещала. И не хочу доверять Инверсию кому-то ещё.       Стас с полным пониманием кивает. — Хватит вот этого, — преувеличенно сильно кивает головой, передразнивая, как лошадь, — просто слушай и не усмехайся. — Я думал, ты подготовила мне что-то тяжёлое, а не смешное. — Ну, — отворачивается и сжимает локоть, из архивов поднимается неудаленное, не отформатированное до конца, — я не знаю, может, я просто преувеличила всё. И, ну, — ей подбивает дыхание, становится холоднее. Она надевает капюшон и поднимает ноги на стул, пытается их обнять, но это неудобно, скидывает ноги на пол, резко выдыхает и сама начинает кивать головой, как лошадь. — Мне молчать? — произносит Кёниг так мягко и участливо, насколько возможно. — Да, нет? Не знаю, я же не знаю, что ты скажешь и как я отреагирую, — водит пальцем по ободу кружки, начинает думать, что чем больше молчит — тем меньше времени, чтобы начать работать. А на тестовую сессию оставался месяц: для обеих инверсий. Плюс проверки до и после, сравнение статистики, проблем просто на сто этажей этого глухого и холодного офиса. — Если ты считаешь, что сейчас не слишком подходящее... — Нормально всё, — скидывает капюшон и улыбается, — ну, всё стандартненько. Просто подружка обидела. Подружки так делают. Ты про белок и брюнеток спрашивал, ну, — брови идут вверх и голова влево-вправо, — сейчас пойдём дальше в лес.       Подбирает слова: не готовилась совсем. Она, может, это и не проговаривала для себя никогда. Просто забила вглубь и пакетом накрыла, надеясь, что электричество отрубила. — Это смешно, конечно, — нервно поднимает пальцы на столе, уголок губ идёт вверх, — ну, классе в четвертом была школьная фотосессия. И я была. Ей кажется, что это очень смешно, а поэтому за хорошую шутку она имеет право потянуть время. — Праздничная какая-то, не помню, помню что просто очень важная. У меня, ну, была рубашечка с ажурным воротником, дурацким таким, — показывает на острых ключицах волны, — жакет такой, тканевый, наверное, может кофта просто, — усмехается, — ну нет, не кофта просто, это была мамина вещь. И мамина брошь, такая, праздничная, не для каждого дня.       От чужого дискомфорта у Стаса колет горло и душит голову. Ему почти страшно, потому что он не понимал Маркову целиком: она просто нервная или после чего-то? Она правда на лёгком веселе, или, как Оксана, просто делает свое дело и никому ничего не говорит? Просто улыбается на слово «авария». — Лаком мне волосы крыли, лаком, — показывает руками баллон, машет им, — вот вся эта девчачья вечеринка на моей голове и Мария Антуанетта на одежде. Полный комплект. Даже почетное внимание какое-то, — поджимает губы, — меня тогда даже брат проводил до школы, потому что, — качает головой. Почему? Был какой-то маньяк в городе? Или мама ему так сказала? — не помню, просто помню он такой умный, серьезный, и я, тоже умная и серьезная, но поменьше. Мама нас сфоткала даже.       Кёниг успокаивается: его забавляет её внезапная сентиментальность, которой он никогда не слышал из-за наушников или гудящего компа, или несмешных шуток, которыми Маркова закрывала любые пробелы в диалогах и пространстве. — И вот я боялась эту брошку потерять. Я её сняла, в футлярчик какой-то, такое сокровище, которое на мне было как какая-то материнская галочка. Как гарантия качества, что ли.       Берёт в руки чашку, смотрит, как дрожит вода в ней, когда качается. — И перед фотосессией я тоже была без неё. И я резко как вспоминаю, что забыла её надеть, а там уже все собрались почти. Я спрашиваю у классрука, что я сейчас очень быстро вернусь, она кивает, я сразу в класс. И там, — тут берёт глубокий вдох, сопротивляется мыслям, — ну, подружка эта? У нее откуда-то была косметика, она сидела, с помадой, наверное? — и смотрит в кружку, будто та подскажет. — И я спрашиваю её, почему она не спешит. И она тут спрашивает: «ты в этом фоткаться собираешься?» Я отвечаю: «да». И она случайно попала, скорее всего, но она спросила, — убирает кружку, — спросила: «это что, твоей мамы вещи? Я бы на твоем месте в таком не фоткалась»       И Стас понимает, что это просто одна картина из целой галереи. Здесь столько всего, что ему неизвестно, и что он, вероятно, не узнает никогда. — И что самое ужасное — мне так страшно стала противна эта брошка. Я её убрала обратно, скинула жакет-кофту, волосы тоже пыталась сделать попроще, распущенные. Но там же лак, невидимки, я просто растрепала всё, и не то рыдала, не то психовала просто. И на фотке я была как сбитый енот под фарами.       Ей снова кажется, что шутка смешная, и что раз она может пошутить — значит, её это давно не заботит. — Это оказалось неоперабельно, поэтому я теперь такая, — ухмыляется и указывает указательным на короткую стрижку. На свои розовые короткие волосы. Такое подробное описание оказало какое-то влияние. Упрямое желание держать тон отключилось, потому что интонация остановилась: говорить было нечего, нечему сопротивляться, остались только эти спутанные провода дурацкие и тишина. Словно человек, опирающийся на дверь, начал падать, когда её открыли: эта упрямость была опорой, а человек её стабильностью: и человек падал.       Маркова прикусывает щеку и засыпает себе сухой кофе, чтобы глупо хрустеть и отвлечь своим странным поступком. Заливает холодным чаем и получает свой отбитый дикий вишневый скачок глюкозы. Стало так неприятно приторно, что Антра отвлеклась и успела поймать лицо.       «Даже не покраснела, даже голос не сел, смотри»       Ей становится веселее, особенно от замешательства Стаса, так что ситуация отпускает её и растворяется в другом сухом растворимом. — А полегче, это когда мои подружки отодрали все макароны от моей подделки, так что я сдавала пустой лист. А для твоего Памурзина есть прямо картина маслом, — разгоняется на веселье, гарцует победителем. — Я, музыкалка, серьезный такой старый учитель. И я, — изображает скрипку, — раз играю: неправильно, снова играю, снова неправильно, он как выхватит, — и показывает движение, которым люди замахиваются на других людей. — И прошепчет «бестолочь», и потом снова играю, и снова останавливает, и так минут десять шло. Неприятно было, я потом бросила.       Кёниг проводит рукой по бороде и не моргает. Уложила в три предложения кусок жизни. Ему стало стыдно за свою недавнюю шутку, когда «ни разу тебя с инструментом не видел». А она и виду не поняла, что он мог задеть по нервам. — Ну Стас, — смеётся, — ну можно лицо попроще? Это же все не в один день было. Господи, ты как в терапии работать будешь, тебя же самого по частям собирать придется.       Он давно готов говорить, уже знает что и как, но понимает, что Маркова должна сама доиграть историю, сама довести себя обратно до стабильности: иначе чужое вмешательство отвлечёт её — и она споткнется. — Всё нормально. Пора работать.