Продуманный план

Сегодня Аннушка была в ресторане. Она ходила в него бесчисленное множество раз. С родителями. С партнёрами. С теми, чьи имена забывала на следующее утро. С Алиной. С кем только пожелает. Все вокруг знали: это место для неё особенное. Официанты улыбались ей, зная заказ наизусть. Многие считали, что у Ани есть свой ритуал, свой алтарь в виде столика у окна. Но она так никогда не считала. Ресторан не был для неё святыней. Он был частью чёткого плана, который она сама для себя придумала, чтобы не сойти с ума от тишины. Здесь шум заглушал мысли. Здесь люди становились фоном. Здесь можно было смотреть в окно и не врать хотя бы себе. Всё началось с родителей. В 18 лет она решила пережить. Попробовать. Забыть на секунду про одиночество и про тишину. Она привела их первыми. Решила дать шанс – быть им счастливыми несмотря ни на что. Несмотря на неё… Ей было всё равно на себя. Она уже давно нашла решение – быть в постоянном шуме. Она помнила тот день. Как позвонила. Как позвала их наконец приехать к ней. Они ни разу не приезжали – только звали в Испанию. Но тогда Аня услышала в их голосах нотку такой лёгкости, такой непривычной надежды, что решилась. А они согласились. Взяли билеты так резко, что она сама удивилась. Она помнила, как они стояли на пороге её квартиры всего с двумя небольшими сумками. Аня понимала – они не надолго. Но они были… Такие добрые, загоревшие, такие живые и счастливые. Отец тогда оглядывал пустые стены. Мать сразу начала поправлять шторы. – Аннушка, тебе надо обустроить квартиру, – сказала мать, не оборачиваясь. – А то словно тут никто не живёт. Аня тогда отмахнулась: – Некогда. Но у меня всё налаживается. Всё будет хорошо. С тех пор она почти ничего не поменяла. Ни через месяц, ни через год, ни через три. Жила с парнями в их квартирах. Либо приходила к Алине. Ночевала и каждый раз обещала, что это в последний раз. – Просто пусто, Алин… – Не могу там быть одна… Алина понимала. Алина всегда понимала. Алина даже не спорила, когда Аня пропадала на неделю, а потом возвращалась без объяснений. Но со временем Щербакова приняла решение не решать за подругу. И вовсе перестала ночевать у Алины, если та сама не звала. Не потому, что стала добрее. Просто ей надоело чувствовать себя обязанной. А ресторан… он оставался частью плана. Постоянной в шумном мире, где всё менялось слишком быстро. Родители. Их она привела туда первыми. Они сидели напротив, держались за руки, смеялись над чем-то своим. Мать поправляла Станиславу воротник. Отец заказывал ей десерт, который она не просила. Аня лишь молчала. Сидела, крутила бокал и смотрела, как за окном на набережной гаснет день. Так нужно? – думала она. Нужно ли это чувство, которое они демонстрируют так легко, будто просто дышат? Или они просто привыкли? Или я сломана? Она не задавала этих вопросов вслух. Не потому, что боялась ответа. Просто ей было всё равно на их ответ. Каждый раз, когда родители приезжали, а они приезжали всё реже, Анна вела их в этот ресторан. Те же столики. То же меню. Те же счастливые глаза матери и спокойное лицо отца. Они говорили о своих делах, о соседях, о том, как хорошо, что они наконец нашли своё место. А она смотрела на набережную в окно и думала о своём. Они не замечали, что она их почти не слышит. Или делали вид. Но Аня тоже делала вид. Это было взаимным облегчением. Партнёры. С ними всё было так же. Девушка звала их туда почти всегда: при первой же встрече, на первом свидании, иногда на втором, если первое не успевало надоесть. Почти все первые свидания проходили там. Анна слушала внимательно – ровно настолько, чтобы задать правильный вопрос. Играла глазами, проводила пальцем по краю бокала, улыбалась в нужные моменты. Она делала вид, что ей не всё равно. А потом уводила взгляд в окно. Всё, что было за ним, всегда казалось интереснее. День или ночь. Дождь или солнце. Снег, падающий на тёмную воду. Или сухие листья, которые ветер гонял по набережной. Ей было не важно, что именно. Она смотрела и думала только об этом. О том, что же за окном. Какая там жизнь, которая идёт без неё. Какие люди проходят мимо, не зная, что она здесь, за стеклом, наблюдает. Партнёры пытались вернуть её внимание. Парень или девушка – неважно. Они все всегда клали ладонь на её руку. Все было банально и так одинаково для самой Ани. Спрашивали, о чём она задумалась. Она отвечала: – Ни о чём – и это было почти правдой. Она не думала о них. Она думала о пустоте за стеклом. Ни один из этих парней или девушек не остались. Не потому, что они были плохими. Нет. Просто Щербакова не запоминала их лиц. Только голоса. Иногда имена, которые стирались при встрече с новым шумом. Но Аня очень чётко помнила, как встречала каждого из людей, как в голове становилось громко от мыслей. Помнила, как подстраивалась к каждому, находила подход, узнавала их знакомых, вливалась в коллектив, будто всегда там была. И каждый раз, когда она уходила или давала повод уйти от неё наконец, она помнила эти голоса. Они были разными. Громкие или тихие. На неё кричали или просто плакали. Помнила слова при уходе. Помнила дрожащий голос или крики вслед. Она помнила достаточно, чтобы каждый грёбаный раз улыбаться, понимая, как сильно она делала им больно. Алина. Алина стояла отдельно. Алина была единственной, кто не требовал от неё чувств. Они приходили в ресторан вдвоём. Заказывали одно и то же. Молчали по полчаса, и это не было неловко. Алина читала что-то в телефоне. Аня смотрела в окно. Иногда Алина спрашивала: – Ты опять там? – Где? – Внутри себя. Или снаружи. Я уже не различаю. Анна не отвечала. Но не потому, что игнорировала. Просто у неё никогда не было ответа. Алина принимала это. Не обижалась. Не лезла с расспросами. Просто сидела рядом и тоже смотрела в окно – хотя видела там совсем другое. Однажды, после долгой тишины, Алина сказала: – Знаешь, я иногда думаю, что ты не с нами. Вообще. Не в этом ресторане, не в этом городе. Ты где-то там, за стеклом. Аня тогда впервые за долгое время повернулась к подруге. – Может быть, – сказала она. – Но мне и здесь неплохо. Она соврала. Ей было не плохо и не хорошо. Ей было всё равно. Этот ресторан. Это место – было как что-то постоянное в жизни Ани. Ведь родители уезжали. Всегда. Партнёры всегда менялись. А Алина – просто Алина. Она не всегда была рядом, и Аня её не винила. Анна сама решила оставить её в своей жизни. Она сама не знала почему. Может, где-то в глубине души она хотела отблагодарить девушку. Ведь она просто звонком, обычным звонком. спасла её – её такую ненужную в жизни других.

***

Сегодня Аня, как всегда, сидела и смотрела в окно. Улица была тихой и тёмной. И Ане это нравилось. Она находила в этом столько всего, что мысли не тревожили её сейчас. Но одна всё же старалась прорваться сильнее всех. Почему Саши здесь ни разу не было? Аня пыталась заглушить эту мысль. Потому что ответа она просто не знала. Почему? Почему не позвала её сюда, как и всех до неё? Не знаю. Может, знаю? Нет. Может, потому что Аня хотела, чтобы Саша осталась постоянной в её жизни? Как этот ресторан, как этот взгляд в окно? Может, Аня мечтала оставить Сашу навсегда? Но если бы она привела её в этот ресторан, то уже бы давно всё закончилось? Анна Щербакова не знала ответа. Это било сильно. Забирая всё дыхание. Оставляя только попытку ухватить воздух. Аннушка прикрыла глаза. Пытаясь забыть о боли. Вдыхая глубоко. Успокаивая. Себя? Не знаю.

***

Александра сидела на лавке, сжимая в руках телефон. На фоне слышались голоса девочек. – Сашка, ты с нами? Голос Алины вырвал её из мыслей. Трусова подняла голову – Алина стояла напротив, надевая кофту. – Что? – переспросила Саша. – Я говорю, – Алина села рядом, – что сегодня четверг. Тренировка кончилась. Родители твои на дачу уехали? Или как? – Уехали, – кивнула Саша. – До воскресенья. – Это отлично, давай к нам на ночёвку. Алёна согласна, и Ками тоже. Посидим, поговорим, как раньше. Саша посмотрела на Алёну – та кивнула, подмигнула. На Камилу – та сложила руки в молитвенном жесте, изображая мольбу. – Пожалуйста, Саша, – сказала Камила, и её голос прозвучал так искренне, что Саша невольно улыбнулась. – Без тебя будет скучно. Ты единственная, кто спорит с Алёной, а нам с ней не справиться. – Я не спорю, я дискутирую, – парировала Алёна, но в её голосе не было злости – только лёгкая насмешка. Девушка колебалась секунду. – Ладно, – кивнула она. – Я приду. – Отлично! – Алина хлопнула в ладоши. – Тогда едем ко мне. Приготовим что-нибудь, вино вам налью, мелким. – А можно… – Саша запнулась, прикусила губу. Алина заметила её колебания. Она знала этот взгляд – когда Саша хочет что-то попросить, но боится показаться навязчивой. – Что? – Можно, я Аню позову? – выпалила Саша, и сама удивилась своей смелости. Тишина повисла на секунду. Алёна, которая как раз наливала себе воду из кулера, замерла с бутылкой в руке. – Аню? – переспросила Косторная, приподнимая бровь. – Зови, конечно, пусть и философа с собой притащит. – Алёна – Алина сказала резко. – Да чего, – Алёна пожала плечами, но в её голосе звучала усмешка. – Просто интересно, общаются ли они ещё? – она сделала паузу, выделив последнее слово. Саша почувствовала, как щёки заливает краской. – Они не общаются – начала она, но Алёна перебила: – Это грустно. Так хоть бы парня к нам на посиделки привела… – Алёна, хватит, – на этот раз голос Алины звучал твёрже. – У нас только свои будут. Она повернулась к Александре, и её лицо смягчилось. – Саш, – сказала Алина тихо. – Конечно, можно её позвать, я и сама думала. Загитова смотрела на неё несколько секунд. Потом перевела взгляд на Алёну – та фыркнула, но кивнула. На Валиеву – та улыбалась, не скрывая восторга. – Но только если она не будет смотреть на тебя так, будто мы тут лишние. А то Камила ещё ревновать начнёт. – Алёна кинула фразу и тут же увернулась от летящей в её сторону вещи. Алина кинула в неё футболку, дабы усмирить подругу. – Я не ревную! – воскликнула Камила, и её щёки залились румянцем. – Просто… я Аню ещё не знаю. – Вот видишь – Алёна развела руками. – Ладно, – Алина прервала подруг. – Звони Ане. Скажи, что мы ждём. Саша кивнула, достала телефон. Пальцы быстро открывали контакты. Гудок. Второй. Третий. ~ Саш? – голос Ани звучал удивлённо, даже встревоженно. ~ Ты же на тренировке? ~ Закончилась, – быстро сказала Саша. ~ Мы в раздевалке. Алина предложила пойти к ней в гости, а не по домам. Ты не хочешь с нами? Пауза. Саша слышала, как Анна выдыхает – медленно, будто собиралась с мыслями. ~ Да, можно, – наконец сказала Аня. ~ Я как раз в ресторане неподалёку. Через полчаса буду. ~ Хорошо. – Саша улыбнулась. ~ Жду. ~ Жди, – ответила Аня и сбросила вызов. Саша отложила телефон на лавочку. – Ну что? – Алина подошла сзади, положила руку на плечо. – Едет? – Едет, – кивнула Саша, и в голосе её было столько счастья, что Алина не удержалась – улыбнулась в ответ. – Тогда поехали, – сказала Алина, хватая сумку. – Пока Алёна не придумала тост для знакомства Ками с Аней. – Это будет эпично, – усмехнулась Косторная, накидывая пуховик. – Я прям чувствую.

***

Щербакова подъехала к дому Алины. Вышла из машины. Ветер ударил в лицо, заставив поёжиться. Она быстро дошла до подъезда, набрала код, который помнила наизусть, и вошла в тёплый холл. Зайдя в лифт, Аня нажала кнопку 9-го этажа и прислонилась к стене, глядя на мелькающие цифры. Сердце билось быстрее обычного. Она наконец увидит её.

***

Дверь открыла Алина – растрёпанная, в домашних штанах и мешковатой футболке. – Ань, заходи, раздевайся, у нас уже все в сборе. Анна шагнула внутрь. В прихожей уже стояла куча обуви: кроссовки, ботинки, сапоги. Аня узнала Сашины – чёрные, всегда аккуратно поставленные, но с наспех развязанными шнурками. Девушка быстро сняла обувь, ставя её рядом с Сашиными ботинками. Пальто повесила на вешалку, оставаясь в кофте на молнии. – Идём, познакомлю тебя с Ками. Алина потащила её в гостиную. Гостиная Алины была просторной, с высокими потолками и большим окном, выходящим во двор. На полу – мягкий ковёр, на стенах – постеры и пара абстрактных картин, которые Алина купила на распродаже и вечно хвасталась, что это «настоящее искусство». На диване сидела Алёна. Она была в ярко-розовой толстовке, с собранными в высокий хвост волосами. И что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя так, что чуть не опрокинула что-то рядом. Камила сидела в кресле, поджав под себя ноги. На ней был простой лонгслив и тёмно-синие джинсы. Волосы – тёмные, длинные, чуть вьющиеся на концах – рассыпались по плечам. Она выглядела младше всех – мягкое лицо, открытые глаза, в которых горело любопытство. Увидев Аню, Камила улыбнулась – широко, открыто, по-детски. – О, это та самая Аня? – спросила она, обращаясь к Алине. – Девчонки говорили о тебе. – Ками, – закатила глаза Алёна, но беззлобно. – Что? – Камила пожала плечами. Анна рассматривала девушку. В Камиле было что-то заразительное: её смех, её непосредственность. Она напоминала щенка, который радуется всему вокруг. – Садись, – Валиева указала на диван. – Скоро чай будем пить, и Алина обещала ещё пиццу сделать, но пока только обещала. – Сделаем, сделаем, – отмахнулась Алина, направляясь на кухню. – Потом. Дайте сначала прийти в себя. Алёна подвинулась, освобождая место. Аня села на край дивана. Огляделась. – А где Саша? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Отошла родителям позвонить, – быстро кинула Алёна и продолжила что-то рассказывать Камиле. Вскоре в коридоре послышались шаги. Лёгкие. Быстрые. Щербакова повернула голову. Александра вошла в гостиную – и комната будто стала светлее. На ней была светлая футболка: простая, хлопковая. Широкие спортивные штаны серого цвета, мягкие, явно домашние. Аня заметила, что Саша не переодевалась после тренировки. Но от этого было в ней что-то… по-домашнему уютное. Саша улыбнулась Ане, а потом только всем остальным. – Привет, – сказала младшая, и в этом коротком слове было столько всего, что Ане вдруг захотелось её поцеловать. – Привет, – ответила Анна, нежно улыбнувшись уголками губ. Саша опустилась на диван рядом с Аней. Не вплотную, но близко – так, что Аня чувствовала исходящее от неё тепло. – Как тренировка? – спросила Аня тихо, почти шёпотом. – Тяжёлая, – так же тихо ответила Саша. – Мы катались, пока лёд не растаял, кажется. – Значит, надо хорошо отдохнуть. – Попробую, – Саша ухмыльнулась, устало, но так довольно. – Так, народ! – Алина вышла из кухни с подносом, на котором стояли чашки, заварник и тарелка с печеньем. – Чай готов. Вино по желанию. – Я вино буду, – подняла руку Алёна. – Я чай, – сказала Камила, и её глаза как-то разочарованно заблестели. – Мне завтра рано вставать, а от вина я засыпаю на ходу. – А ты, Саш? – Загитова повернулась к ней. – Чай или вино? Александра замялась. На секунду она захотела сказать, что будет чай, но в итоге выбрала отдохнуть по полной. – Вино, сегодня можно, – сказала она. – Завтра выходной. – О, смотрите, Трусова нарушает режим! – Алёна усмехнулась. – Этери будет недовольна. – Этери не узнает, – парировала Саша. – Если, ты не будешь при ней шутить. Алина разлила по бокалам, поставила на журнальный столик. – Только не переусердствуйте, – предупредила она. – У нас ещё ночь впереди. Аня взглянула на свой стакан, но брать его в руки, она не стала. – Аня, ты чего? – Алина приподняла бровь. – Не пьёшь? – За рулём, – Аня покачала головой.

***

В гостиной было шумно. Алёна что-то рассказывала про тренера, который однажды заставил их бегать кросс в ливень, и Камила слушала с открытым ртом. Алина ходила между кухней и комнатой, подкладывая печенье, доливая чай Ками. А Аня смотрела на Сашу. Она смотрела, как та сидит, поставив бокал на колено. Как кивает Алёне, хотя явно уже не слушает. Саша поднесла бокал к губам. Сделала глоток. Потом ещё один, почти не отрываясь. Аня заметила, как быстро убывает вино в бокале – будто Саша не пьёт, а заливает в себя что-то, что должно заглушить. Аня считала, сколько Саша уже выпила. Шёл уже третий бокал. – …и тогда Этери сказала: «Трусова, если ты упадёшь ещё раз, я заставлю тебя прыгать этот каскад, пока лёд не растает», – Алёна хлопнула ладонью по колену, рассмеявшись. – А Сашка встала и говорит: «Этери, лёд уже не выдержит, я по снегу буду прыгать». Саша улыбнулась краем губ – но улыбка не коснулась глаз. Она снова подняла бокал. Аня следила за движением её руки – тонкие пальцы, сжимающие крепко ножку. Как капля вина скатывается по стеклу, оставляя тёмный след. Как Саша пьёт – её губы касаются стекла, вино окрашивает их в тёмный. Как она облизывает верхнюю губу – неосознанно, просто потому что так делают все. И чувствовала, как внутри закипает тревога. Она пьёт быстро. Слишком быстро. Раньше Аня не замечала за Сашей такого. Та всегда была осторожной, даже когда расслаблялась. А сейчас… Сейчас Саша пила так, будто хотела забыться. Будто пряталась от чего-то, что не могла высказать вслух. Аня перевела взгляд на бокал – он уже почти был пуст. – Саш – тихо сказала старшая, наклоняясь к её уху. Она говорила так, чтобы не слышали остальные. Алёна как раз начала новую историю, размахивая руками. – Не пей так быстро. Вино крепкое. Трусова повернулась к ней. Их лица оказались близко – так, что Аня видела каждую ресницу, видела, как расширены зрачки, видела влажный блеск на губах. – Всё нормально, – Саша улыбнулась, но в глазах уже появился тот самый блеск, который Аня уже видела, когда они целовались на её кухне. Тогда это был азарт. Лёгкое опьянение от близости, от того, что никто не видит. А сейчас… Сейчас в этом блеске было что-то другое. – Саш, – повторила Аня ещё тише, касаясь пальцами её запястья. Повисла пауза. Алина как раз вышла с кухни с новой тарелкой печенья и, видимо, заметила, как близко они сидят, как переплелись их голоса. Но ничего не сказала – только поставила тарелку на стол и села напротив, наблюдая краем глаза. – Я волнуюсь, – наконец сказала Аня. Саша замерла. Её пальцы, сжимавшие бокал, расслабились. Она опустила взгляд туда, где ладонь Ани лежала на её запястье. – Не надо, – сказала Саша тихо. – Всё правда нормально. Просто… устала. И тренировка тяжёлая, и родители уехали, и… Она замолчала, не закончив. И допила остатки вина одним глотком. Аня видела, как движется её горло. Как младшая зажмурилась на секунду – то ли от терпкости, то ли от чего-то, что не могла выговорить. Анна всматривалась в лицо напротив. Ей хотелось уйти, не видеть, как Саша пьянеет. Почему-то она так не хотела видеть Сашу такую уставшую с бокалом в руке. Аня убрала руку от запястья Саши и встала с дивана. Она нашла глазами Алину, которая смотрела лишь на них. Потом быстро кинула: – Я быстро. И ушла на кухню, оставляя Сашу на диване. Алина проводила её взглядом. – Всё в порядке? – спросила она у Трусовой, когда Аня скрылась. – Да, – Саша улыбнулась, но улыбка вышла кривой. – Ты только не забывайся, ладно? А то Аня переживает. – Аня всегда переживает, – тихо сказала Саша, и в её голосе было что-то слишком хрупкое.

***

Аня вышла из гостиной, у неё тряслись руки. Нашла кухню. Она была тёплой и такой знакомой. Пахло сушёными травами. На столешнице стояла забытая кружка Алины – с отбитым краем. Она подошла к столешнице. Опустила ладони на холодную поверхность. Пальцы дрожали – она видела это, но не могла остановить. Она пьёт. Так быстро, будто хочет… Мысль была резкой, как удар. Аня зажмурилась, пытаясь её заглушить. – Нет. Просто… забыться. Но легче не стало. Она опёрлась на столешницу всем телом. Голова упала вниз, волосы рассыпались по лицу. Она стояла так, тяжело дыша, и чувствовала, как внутри что-то ломается. Раздались шаги за спиной. Аня не обернулась – не смогла бы, даже если бы захотела. Каждый мускул был зажат. – Ты здесь, – голос Алины был тихим, почти шёпотом. Загитова вошла и закрыла за собой дверь. Она подошла ближе. Остановилась в шаге от Ани, не касаясь. – Саша слишком быстро пьёт, – сказала Аня. Голос сорвался. Слова вырвались комком, который она держала в груди уже долго. – Я заметила, – ответила Алина. – Это и правда странно. Саша раньше не пила. Вообще. Никогда. Аня подняла голову. Повернулась к Алине – и та вздрогнула, увидев её лицо. Бледное. Глаза красные, но сухие. Губы дрожат. – Она устала? – Аня вцепилась в столешницу так, что побелели костяшки. – Может, просто устала? После тренировок? После всего? – Не знаю, Ань. Но усталость не заставляет пить вино как воду. Аня отвернулась. Смотрела в окно на тёмный двор, но ничего там не видела. – Я не знаю, что делать, – выдохнула она. – Совсем не знаю. – Ты можешь с ней поговорить – Алина сделала полшага вперёд. – Может, просто уехать? – перебила Анна, и в голосе её появилась та горькая усмешка, которую Алина иногда ненавидела больше всего. – Я умею уезжать. Это просто. – Ань… – Утром она мне напишет, – продолжала Аня, будто не слышала. – Или не напишет. И всё будет как всегда. Я сделаю вид, что ничего не было. Она тоже. – Перестань – голос Алины стал твёрже. – Алин, – Аня резко повернулась. Глаза горели. – Мне должно быть всё равно. Повисла тишина. Такая тяжёлая, что, казалось, воздух на кухне застыл. Алина смотрела на неё долго. Пристально. Словно видела насквозь – все эти годы, все эти «ни о чём», за которыми Аня пряталась. – Ты права, – наконец сказала Алина. – Тебе всегда было всё равно. Алина помедлила секунду. – Что изменилось, Аня? – спросила она тихо, почти шёпотом. – Что с тобой случилось? – Ничего, – ответила Аня, и в этом «ничего» было столько боли, что Алина почувствовала её физически. – Не надо, – Алина шагнула вперёд, оказалась совсем близко. – Поговори со мной, Аня. Что происходит? Аня молчала. Её дыхание сбилось. Грудь ходила ходуном. – Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, что со мной. – Тогда скажи хоть что-то, – Алина взяла её за запястье – мягко, но крепко. – Как раньше, когда мы просто сидели тут и ты говорила мне. Аня посмотрела на её пальцы, обхватившие её руку. Потом перевела взгляд на лицо подруги. И вдруг она сделала то, чего Алина не ожидала. Она рванулась вперёд – не отстранилась, а наоборот, шагнула вплотную, почти врезалась в Алину. Так близко, что они дышали одним воздухом. Аня наклонилась к самому уху Алины. И прошептала – сначала едва слышно, будто сама себе: – Я меняюсь? Голос дрожал, она говорила так тихо, будто боялась признаться в самом грязном грехе. – Я плохой человек? – продолжала Аня. Её голос ломался, срывался, в нём не было ничего от той холодной, уверенной девушки, которую все знали. – Ты бы приняла меня, если бы я была плохим человеком? Аня зажмурилась и прошептала так зашептала, так тихо, что Алина едва слышала: – Приняла бы? Потому что я плохой человек.. Алина молчала. Чуть позже придвинулась ближе, давая Ане время. Щербакова прижалась лбом к плечу подруги. Её пальцы вцепились в ткань Алининой футболки, будто та была единственным якорем в мире, который разлетался на куски. Рука Алины, замершая на Аниной спине, начала медленно, очень медленно двигаться – вверх-вниз, по позвоночнику, успокаивающе. Как-то в прошлом, когда они сидели у Алины и Аня первый раз заплакала при ней – от несправедливости, от того, что родители опять что-то натворили. – Это не вся правда – тихо сказала Алина. В её голосе не было жалости – только тепло, какое бывает так редко, но всегда так нужно. – Вся.. – глухо ответила Аня, не поднимая головы. – Дурочка, – проговорила Алина твёрже. – Потому что спрашиваешь такие вещи, будто не знаешь ответа. Аня наконец подняла голову. Отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Загитовой в глаза. – Ты бы приняла? – прошептала Аня. – Ведь я такая.. – Плохая? – перебила Алина. – Я уже приняла. – И знаешь что? – добавила тише. – Ты всегда выбиралась. Всегда находила выход. Потому что ты сильная. Даже когда тебе кажется, что ты разваливаешься, – ты держишься. И это не делает тебя полностью плохой. Это делает тебя живой. Анна не знала, что ответить. В горле стоял ком, но она не позволяла себе заплакать. – Я не знаю, что делать, – выдохнула она. – А что ты хочешь делать? – спросила Алина. – Не знаю, – повторила Аня. – Уехать. Остаться. Сделать так, чтобы мне не было больно. – Так нельзя, – мягко сказала Алина. – Так не бывает. Всегда кому-то больно. Иногда – всем. Вопрос не в том, как избежать боли. Вопрос в том, ради чего ты готова её терпеть. Аня подняла глаза. В них наконец появилась та самая острота – живая, настоящая. – Ради неё, – сказала она. – Тогда, – Алина отпустила её руки и легонько толкнула в плечо. – Иди к ней. Сейчас. Пока она там, пока Алёна, не рассказала историю про то, как ты смотрела на неё на моём дне рождения. Аня невольно усмехнулась. – Она и правда расскажет? – А ты сомневаешься? – Алина закатила глаза. – Алёна расскажет всё, что видела, и половину того, чего не видела. Так что иди, пока она не придумала, что вы тайком пробираетесь в кабинет Этери и вытворяете там фиг знает что. Аня усмехнулась, представляя эту картину.

***

Старшая вернулась со стаканом воды. – Я принесла тебе воды, – сказала она, садясь рядом и протягивая стакан. – Только пей медленно. Алексадра ухмыльнулась, но послушно сделала глоток. Потом ещё один. Аня не сводила с неё глаз. Она смотрела, как вода стекает по подбородку. Как Саша по-детски вытерла её тыльной стороной ладони. Как расслабляются плечи. Как медленно уходит напряжение с лица. – Спасибо, – сказала Саша, ставя пустой стакан на стол. – Не за что – ответила Аня. Она хотела добавить что-то ещё. Спросить, что на самом деле случилось. Почему младшая так пьёт, будто бежит от себя. Но Алёна уже вскочила: – Так, народ! Алина обещала пиццу, а пиццы нет. Где пицца, Алина? – Боги, сейчас – Алина закатила глаза. В комнате снова зашумели, засмеялись. Аня взяла Сашину руку – просто так, незаметно для остальных. Сжала пальцы. Александра не отстранилась. Наоборот – переплела их пальцы, положила голову Ане на плечо и закрыла глаза. – Посиди так со мной немного – прошептала она. – Посижу – так же тихо ответила Аня. Но, вопреки их желанию, их прервал голос Ками с кухни. – Девочки, давайте идите помогайте, а? Аня выдохнула – глубоко и разочарованно. Взяла себя в руки и встала с дивана. Мельком взглянув на Сашу, оставляя ее одну сидеть, отдыхать. – Иду. Аня дошла до девочек. – Ну наконец-то! – усмехнулась Алёна. – Ань, сыр надо натереть, быстро и много. Давай, работай. Аня уже хотела взять тёрку, но повернулась посмотреть, всё ли хорошо с Сашей. Ну, конечно, за секунду ведь она испарится. Боже. – промелькнуло в мыслях Анны. Но, вопреки всем возмущениям в голове Ани, она всё же повернулась и к своему огорчению увидела, как Саша уже шла ей навстречу, держа в руках уже почему-то полный бокал вина. Боже, да как? – Саш, – Аня подошла ближе. – Может, хватит? – Ещё чуть-чуть, – Саша улыбнулась, но в глазах уже появилась та самая стеклянность, которая так пугала Аню. – Я почти ничего не чувствую. – Это плохо? – тихо спросила Аня. – Нет, – Саша покачала головой. – Это хорошо. Щербакова хотела что-то сказать. Что-то важное, то, что жгло язык и сжимало грудь, но Алёна вновь её дёрнула. – Аня, давай три сыр. – Я помогу, – сказала вдруг Саша так легко, будто это было само собой разумеющееся. – Давайте лучше мы, – сказала Алина, которая оказалась рядом. – Не хватало, чтобы и ты, как Алёна, уже жалобную книгу требовала из-за того, что гостей заставляю готовить. Саша кивнула и вновь отпила из бокала. Аня нервно смотрела, как Саша подносит бокал к губам. Как делает глоток – медленнее, чем раньше, но всё равно слишком быстро для того, кто пил четвёртый бокал подряд. Аня, смирившись, решила всё же начать тереть сыр, дабы скрыться от порыва вырвать бокал из рук девушки. Саша встала у столешницы, немного завалившись, и смотрела на Аню. – А мне что делать? – спросила она, и в голосе слышалась та самая детская беспомощность, которая иногда появлялась. – Тебе – отдыхать, – твёрдо сказала Аня. – Не хочу отдыхать, – Саша нахмурилась, но придвинулась чуть ближе к Ане. – Хочу быть с тобой. Аня почувствовала, как сердце пропустило удар. Девушка, отпустив тёрку с сыром, повернулась к младшей, которая пьяно улыбалась, стоя рядом. Аннушка быстро наклонилась к её уху. – Саша, ты не в себе – тихо сказала она. – В себе, – возразила Александра. – Даже слишком. Камила смотрела на них. Её взгляд скользил по лицу Ани, по тому, как близко та стоит к Саше, по тому, как Саша тянется к ней – неосознанно, будто к источнику тепла. – Интересно – вдруг сказала Камила. Аня замерла. – Что? – переспросила она, вернувшись на своё место. – Вы. Интересные, – повторила Камила, улыбаясь. – Смешные даже. Аня не знала, что ответить. Саша смутилась – опустила глаза, провела пальцем по краю бокала, который так и не выпустила из рук. – Ками, ты странная – сказала Трусова, но голос её был мягким. – Я знаю – Валиева не обиделась, лишь ухмыльнулась. Аня вновь взялась за сыр. Тёрка скользила по твёрдой поверхности, и желтые хлопья падали на доску, собираясь в горку. Она тёрла и смотрела на свои руки – как двигаются пальцы, как напрягаются мышцы. Это помогало не думать. Не думать о том, что Саша стоит слишком близко. Не думать о том, что от неё пахнет вином и чем-то ещё – тем самым, что сводило с ума. Ками подошла к Саше и начала отвлекать её от распития алкоголя. Сначала Аня даже подумала, что это к лучшему. Но потом она заметила, как Ками ловко ухватила Александру под руку и отвела её чуть дальше, но Анна всё равно их видела. Видела, как Камила с лёгкой улыбкой что-то рассказывает Саше, и та, на удивление Ани, отвечает ей тем же. Анна видела, как Саша немного склонила голову, будто смотрела на губы девушки напротив. Девушка тут же вернула взгляд к тёрке. Нет. Она явно смотрит не туда. Просто устала, вот и голову не держит. Да? Почему же тогда она улыбается так Камиле? Аня вновь вернула взгляд к девушкам. Саша сжимала бокал. Аня видела это – видела, как тонкие пальцы обхватывают ножку, как ритмично сжимаются и разжимаются. Анну всё бесило, она уже тысячу раз пожалела, что не ушла или что вообще пришла. Саша вновь сделала глоток. – Саш, – Аня не выдержала. – Поставь бокал. – Не хочу. – Поставь, – повторила Аня, откладывая тёрку. – Ты выпила достаточно. – Я сама решаю, сколько мне пить – голос Саши стал твёрже, и в нём прорезалось что-то, чего Аня раньше не слышала. Внутри Анны всё кипело. Она хотела вновь сказать: «Ты не в себе». Хотела взять её за руку, отвести в сторону, спросить, что случилось, почему она пытается уничтожить себя этим вином, почему не видит, как Ане больно смотреть на это. Но Камила опередила. Она мягко, как кошка, взяла её за руку – так естественно, будто делала это сотни раз. – Саша, – сказала Камила, заглядывая ей в глаза. – Я вижу, что ты устала. Но вино не поможет. Правда. Саша смотрела на неё – растерянно, будто не понимала, кто перед ней и почему эта девушка говорит с ней так, словно знает всю ее ситуацию. – Откуда ты знаешь? – прошептала Александра. – Видела примеры, – тихо ответила Камила. – Всем не помогает. Только становится хуже. Аня стояла у столешницы. Сыр был почти потёрт – оставался небольшой кусочек, который она сжимала в руке так сильно, что он начал крошиться. Она смотрела, как Камила говорит с Сашей. с её Сашкой. Как её Сашка не отстраняется. Как слушает – внимательно, впервые за весь вечер по-настоящему. Это я должна была сказать – подумала Аня. Это я должна была подойти и взять её за руку. Это я должна была заглянуть ей в глаза и сказать, что вижу её усталость. Почему Камила делает это? Почему не я? Она отвела взгляд. Не могла больше смотреть. Уставилась на сырную горку – желтую, рассыпчатую, такую обычную в этом ненормальном вечере. – Ками, ты слишком добрая, – сказала Саша, и в голосе её слышалась улыбка. – Может быть, – Камила пожала плечами. – Но ты мне нравишься, Саша. Ты… другая. Не такая, как все. Нет, нет, нет. – А какая? – спросила Саша. – Настоящая – просто ответила Камила. Для меня… Для меня она настоящая. Только для меня…. Ками сделала шаг назад, отпуская руку Саши, и в этом движении её рука задела бокал. Тот качнулся. Трусова попыталась подхватить, но уже слишком поздно, слишком резко. Бокал упал на пол. Звук был оглушительным в тишине кухни – звон стекла, которое разлетается на тысячи осколков. – Чёрт, – выдохнула Камила. – Саша, прости, я нечаянно. – Ничего, – Саша наклонилась, протягивая руку к осколкам. – Я уберу, ты не переживай. И, не подумав, наклонилась. Она потянулась за самым крупным осколком – тем, что блестел у её ног. Пальцы сомкнулись на стекле. Но край оказался острым, как лезвие. Саша отдёрнула руку слишком поздно. Яркая. Красная. По-настоящему пугающе красная. Кровь выступила мгновенно – алая, густая, потекла по пальцам, капая на белый кафель. – Саша! – вскрикнула Камила. – О боже! – Нормально, всё нормально – успокаивала себя Саша, зажала порез другой рукой, но сквозь пальцы уже проступала кровь. Алина первая пришла в себя. – Трусова, твою мать – Алина быстро подошла ближе. – Я… – Саша смотрела на свою руку с таким выражением, будто видела её впервые. – Я не… Она не договорила. Её глаза затуманились – от боли, которая до этого казалась не такой сильной. Алёна тут же нашла чистое полотенце рядом и подбежала ближе. – Аптечка в ванной – быстро сказала Алина, повернувшись к Ане, которая к этому моменту уже будто летела к Саше. Камила, стоявшая рядом, заметалась: – Я помогу! Я провожу! Я… – Нет – голос Ани прозвучал резче, чем она хотела. Камила открыла рот, чтобы возразить, но Анна уже повела младшую к выходу из гостиной, в ванную. – Останься и помоги другим, – кинула Щербакова вслед.

***

Ванная комната встретила их полумраком и запахом цветов – каких-то дорогих, сладковатых, которые Алина, видимо, купила так давно. Свет был приглушённым. Белый кафель на стенах, тёплый пол под ногами, большое зеркало во всю стену. Аня ввела Сашу внутрь, прикрывая дверь. Сказать, что она была зла, – ничего не сказать. Внутри всё кипело. Она злилась. На Камилу, которая не удержала бокал. На Сашу, которая полезла за осколками. На себя – за то, что не успела, не предотвратила, не выхватила этот проклятый бокал из её рук раньше. – Садись на бортик ванны – голос Ани прозвучал резко. Почти грубо. Она сама удивилась этой грубости, но остановиться уже не могла. Саша, шатаясь, сделала шаг к ванне. Ноги её не слушались – вино и боль смешались в один вязкий коктейль, который лишал координации. Она опустилась на белый край ванны, опираясь здоровой рукой о стену. Вторая – та, что была порезана, – висела вдоль тела, и с пальцев всё ещё капала кровь. Тёмно-красная, почти чёрная в полумраке. – Сиди и не двигайся, – Аня уже открывала шкафчики над раковиной, лихорадочно перебирая содержимое. – Где здесь аптечка, чёрт возьми? Верхняя полка. Ещё одна. Нижний шкафчик. Полотенца, шампуни, какие-то флаконы. – Алина! – крикнула Аня через закрытую дверь. – Где аптечка? – В тумбе под раковиной! – донеслось из коридора. Девушка опустилась на корточки, открыла дверцу. В маленькой пластиковой коробке лежали бинты, пластыри, вата, зелёнка и перекись. Пальцы дрожали, когда она доставала нужное. Перекись. Ватные диски. Бинт. Пластырь. Она выдохнула, собираясь с мыслями. – Сейчас, – сказала она, скорее себе, чем Саше. Развернулась. И замерла. Саша сидела на бортике ванны, всё так же шатаясь, и смотрела на свою руку – не на порез, а на кровь, которая пропитала край её светлой футболки. Ткань впитала кровь, и пятно расползалось, становясь всё больше. Саша смотрела на это пятно так, будто не понимала, как оно там оказалось. Её пальцы здоровой руки машинально теребили этот край футболки. Светлая футболка. Белая. Которая теперь была в крови. – Саша, – голос Ани прозвучал тише, но в нём всё ещё чувствовалась та же резкость. – Снимай футболку. Младшая подняла на неё глаза. Зелёные – мутные, с расширенными зрачками, с тем самым блеском, который Ане не нравился. Пьяные. – Что? – переспросила Саша, и голос её был каким-то отстранённым, будто не верила в реальность ситуации. – Футболку, – повторила Аня, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Снимай. Она в крови. Саша моргнула несколько раз, переваривая информацию. Потом опустила взгляд на себя – на красное пятно, расползающееся по белой ткани, – и кивнула. Медленно, как во сне. Она попыталась стянуть футболку здоровой рукой. Захватила край у ворота, потянула вверх. Ткань зацепилась за голову, запуталась в волосах. Девушка дёрнула сильнее – и зашипела от боли, потому что раненой рукой пришлось пошевелить, чтобы освободиться. – Чёрт, – выдохнула она, и в этом слове смешались боль и пьяное раздражение. Она дёрнула снова – и футболка замерла, натянувшись на плечах, открывая живот, рёбра, но всё ещё не желая слезать. Аня смотрела на это и чувствовала, как внутри всё кипит – не от злости, от бессилия. И от чего-то ещё. От того, как выглядит Саша сейчас – растрёпанная, пьяная, с красными пятнами на белой ткани, с открытой кожей, которая блестела в полумраке. – Помоги, – попросила Саша, и в её голосе появилась беспомощность, от которой у Ани сжималось сердце. – Пожалуйста. У меня не получается. Аня выдохнула. Шагнула вперёд. Потянула девушку на себя, чтобы та встала. – Подними руки – скомандовала она. И Саша послушно подняла руки – обе, забыв про боль. Её раненые пальцы сжались в кулак, и кровь снова капнула на кафель. Анна заметила, но ничего не сказала. Она встала прямо напротив Александры. Их разделяло всего несколько сантиметров. Аня чувствовала тепло, исходящее от Сашиного тела, чувствовала запах – вина и крови – острый, металлический запах, который забивал всё остальное. Аня взялась за край футболки. Пальцы дрожали. Она медленно потянула вверх. Футболка поднималась, открывая Сашин живот. Гладкий, бледный, с заметными тенями мышц. Аня видела, как он поднимается и опускается в такт дыханию – частому и неровному. Видела всё, что могла уже заметить на фотографиях, и всё, что могла ощущать так недавно ладонями. Видела, как по коже бегут мурашки – от холода и прикосновений. Как напрягаются мышцы, когда пальцы Ани касаются боков, помогая ткани скользить выше. Дальше. Рёбра. Те, которые она гладила. Те самые, которые сжимала в ладонях. Те самые, от которых у неё до сих пор горели подушечки пальцев. Футболка замерла на середине груди. – Ещё немного – прошептала Аня, и голос её сел. Она потянула выше. Ткань скользнула по ключицам, зацепилась за плечи. Аня помогла Саше высвободить одну руку, потом вторую. Действовала осторожно, но быстро, боясь причинить лишнюю боль. И вот – футболка упала на пол. Трусова осталась в чёрном бюстгальтере. Он был тонким, почти невесомом. На бедрах низко, висели спортивные штаны. Александра стояла рядом, вся такая растрёпанная, пьяная, с рукой которая всё ещё кровоточила. И смотрела на Аню. Растерянно. Пьяно. Не понимая, что делать дальше. Она смотрела в глаза Ани. Перед ней стоит Ангел, которого нежно называла Анюта. Анюта. Моя Анюта. Саша стояла близко, по телу бежали мурашки, от взгляда напротив. Младшая просто не знала, что делать. Что сказать. Она просто смотрела, и где-то в внутри надеялась, что Анюта пожалеет, что Анюта обнимет. Но все желания рассыпались, после того, как Саша слышала, резкий голос. – Да садись уже, пожалуйста, – выдохнула Аня, и в голосе её смешались раздражение и что-то ещё – что-то такое, от чего она сама хотела провалиться сквозь землю. Александра опустилась обратно на бортик – тяжело, неловко, будто её тело перестало слушаться окончательно. Она попыталась устроиться удобнее, перенесла вес на здоровую руку, и в этот момент её слегка повело назад. Спина ударилась о край ванны – не больно, но достаточно, чтобы сбить равновесие. И тогда упала бретелька. Левая. Она соскользнула с плеча, оголяя его. Оно было – круглое, хрупкое, с тонкой ключицей, которая выступала особенно отчётливо в полумраке. Ткань бюстгальтера чуть сползла, открывая немного больше, чем следовало бы. Но Саша не заметила. Ей было стыдно, неловко и так больно. Она сидела, опустив голову, и смотрела на свою раненую руку, на кровь, которая всё ещё сочилась между пальцами. Больно. Но вот Аня заметила. Она смотрела на эту чертову бретельку, на обнажённое плечо, на линию, где заканчивалась ткань и начиналась кожа. Смотрела, как младшая дышит – прерывисто и так тяжело. Как её грудь вздымается под тонким кружевом. Как волосы падают на лицо, и она не убирает их. И внутри у Ани всё горело. От боли. От желания прижать Сашу к себе и никогда не отпускать. От страха. От страха, за её Сашку. От ненависти к себе – за то, что смотрит. За то, что не отводит взгляд. За то, что это не те обстоятельства, не те, совсем не те. Она одёрнула себя. Резко. Почти физически – встряхнула головой, будто прогоняя наваждение. – Дай руку – сказала Анна, и голос её прозвучал слишком сухо, слишком официально. Она взяла Сашину раненую руку – осторожно, кончиками пальцев, боясь причинить боль. Притянула ближе, рассматривая порез. Глубокий, но не третично, крови много. Кровь текла не переставая, собиралась в ладони, капала на пол. – Будет больно – предупредила Аня, беря в руки перекись. – Я понимаю – Саша кивнула, прикусывая губу. Аня пропитала ватный диск перекисью и прижала к ране. Саша зашипела, дёрнулась, но руку не отдёрнула. – Терпи – тихо сказала Аня. Анне хотелось, сказать что-то другое, не это грубое «терпи», но в этом слове было столько всего. Её собственная боль, и её страх, который она никогда не произнесёт вслух. Она обрабатывала порез – аккуратно, но быстро. Вата впитывала кровь, пенилась, и Аня меняла диски один за другим. Смотрела на Сашину руку – на длинные пальцы, на тонкое запястье, на то, как бьётся пульс под кожей. Александра смотрела за каждым движение Ани, на свои руки, на кровь, которой с каждым разом становилось все меньше. Она зажмурилась и тихо выдохнула, когда ватка вновь прошлось по порезу. – Смотри в сторону, – сказала Аня, не поднимая глаз. – Не на руку. Будет легче. Саша послушно отвернулась. Уставилась в стену – на белый кафель, на светильник, на собственное отражение в зеркале, которое смотрело на неё мутными пьяными глазами. Аня работала молча. Промыла рану, отмыла кровь. Нанесла антисептик, чувствуя, как под пальцами напрягаются Сашины мышцы от боли. Она не смотрела. Она старалась не смотреть. Но её взгляд предательски скользнул в сторону. По обнажённому плечу. По ключице. По тонкой ткани бюстгальтера, которая чуть приоткрывала то, что должна была скрывать. Аня увидела, как бьётся жилка на шее Саши – быстро, неровно. Увидела родинку чуть выше ключицы – ту самую, которую разглядывала на фото. Увидела, как с каждым вдохом поднимается и опускается грудь, как напрягаются мышцы живота, когда боль становится сильнее. Она смотрела и не могла отвести взгляд. Что ты делаешь? – спросила она себя. Она порезалась. Она пьяна. Она доверяет тебе. А ты смотришь на неё как… Аня не договорила мысль. Не позволила себе. Ты чудовище. Она вся в крови. Она сейчас развалится на части. А ты смотришь на её тело. Ты смотришь и думаешь о том, какая она красивая. Какая же ты… Она зажмурилась на секунду, делая вид, что поправляет бинт. Ненормальная. Ты не имеешь права. Не сейчас. Не так. Она не игрушка. Она – человек. И она… она тебе не просто так. Не для этого. Прекрати. Пожалуйста, прекрати. Но пальцы не слушались. Они двигались медленнее, чем нужно, задерживаясь на запястье дольше, чем следовало. – Больно – вдруг сказала Саша, голос её дрогнул, и Аня вздрогнула, возвращаясь в реальность. Она слишком сильно нажала. Или слишком долго держала? Аня не знала. Внутри всё кипело – раздражение, злость на себя, которая требовала выхода. – Позвать Ками? – вырвалось у Ани раньше, чем она успела подумать. Голос прозвучал резко, почти грубо, со скрытой насмешкой. – Она явно будет нежнее. Александра вздрогнула от слов, закрыла глаза. Больно очень больно. От слов. От действий. От того в каком положении они сейчас находятся. Аня продолжила обрабатывать руку, но движения её стали жёстче, быстрее. Она злилась. На Сашу – за то, что той больно. На Камилу – за то, как та смотрела на Сашу на кухне. Как взяла её за руку. Как сказала: «Ты мне нравишься, Саша. Ты настоящая». Настоящая. Это моё слово. Моё. Только моё. Аня сжала челюсть так сильно, что заболели зубы. Ты не имеешь права ревновать. Ты не имеешь права злиться. Она – настоящая. И Камила это видит. Камила. Не ты. Потому что ты никогда не была с ней настоящей. . Мысли бились в голове, как птицы в клетке. И что теперь? Ты ревнуешь к девчонке, которая просто сказала правду? Которая увидела в Саше то, что ты видишь каждый день, но иногда боишься это признать? Аня наложила бинт – слишком туго, слишком грубо. Саша вздрогнула, но промолчала. Ты – ревнуешь. Ты, Анна Щербакова, которая никогда никого не ревновала, потому что никого не любила. Ты ревнуешь. К Камиле? К её рукам, которые касались Саши. К её словам, которые Саша слушала. К её глазам, которые смотрели на Сашу так, как должна была смотреть только ты. Аня закрепила бинт, заклеила край пластырем. Пальцы её дрожали. Что с тобой? Ты проигрываешь. Ты проигрываешь по всем фронтам. Ты планировала не привязываться – и привязалась так, что каждая клетка кричит. Ты планировала быть холодной – а внутри пожар, который сжигает тебя. Закончив с бинтом, Анна не убрала руку. Она стояла напротив Александры – близко, очень близко. Аня чувствовала запах – всё тот же, пьянящий, сводящий с ума. Александра смотрела в стену. Аня смотрела на её профиль – на линию челюсти, на шею, на спутанные рыжие волосы, которые падали на плечи. На бретельку, которая так и не была поправлена. Она посмотрела на эту бретельку. На обнажённое плечо. На родинку чуть выше ключицы. И отвела взгляд. Не сразу. С усилием. Как будто отрывала себя от чего-то важного. – Анюта. Тихо. Хрипло. С этим проклятым «Анюта», от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание. Аня стояла напротив, всё ещё держа перемотанную руку девушки. Всё кипит. Раздражение на себя, на эту чёртову ситуацию, когда Сашка сидит перед ней полураздетая, раненая, пьяная. – Зачем мне Ками, – сказала Александра, и её голос дрогнул, но она продолжала, глядя в сторону. – Если я хочу тебя? Тишина. Слова ударили – не громко, не резко, а как-то глухо, в самое нутро. Аня почувствовала, как перестала дышать. Секунда. Вторая. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что, казалось, разорвёт грудную клетку. – Что? – выдохнула Аня, не веря своим ушам. Саша не повторила. Профиль – напряжённая линия челюсти, рыжие волосы, падающие на лицо, приоткрытые губы, которые она тут же прикусила. Словно боялась сказать ещё что-то, что нельзя будет забрать обратно. Аня смотрела на этот профиль и чувствовала, как внутри всё громыхает. Её собственные мысли метались, натыкались друг на друга, не складываясь в связное. Хочу. Не «нравишься» Не «ты мне важна» Хочу. Аня сделала шаг вперёд к Саше. Опустилась перед ней на корточки, очень осторожно положила перемотанную руку на Сашино колено. Потом мягко накрыла другое колено, своей рукой. Пальцы Саши безвольно разжались, и Аня накрыла их второй ладонью. – Сашка, – прошептала Аня, и голос её сел. – Ты не понимаешь, что говоришь. Ты пьяна. – Понимаю, – упрямо сказала младшая, не поворачивая головы. – Я всё понимаю. Аня смотрела на её профиль – на то, как вздрагивают ресницы, как напряжены скулы, как она кусает губу, сдерживая себя. Ей хотелось сказать что-то. Но слова не шли. – Мне больно – Александра прервала паузу. Аня хотела взглянуть в глаза. В глаза, которые так ценила и боялась в этом признать. Она резко выдохнула – шумно, почти болезненно, – и отпустила Сашину руку. Поднялась. Сделала шаг назад – туда, где на краю раковины всё ещё ждала аптечка. Она стянула свою кофту. Стало безумно жарко. Девушка отложила её, оставаясь в только лонгсливе. Её пальцы дрожали, когда она взяла бинт. Новый, чистый, белый. Старшая вновь подошла к Саше. и начала разматывать старый бинт. Замечая, как сильно он был замотан. Она прикрыла глаза на секунду, понимая, что в порыве эмоций и мыслей в голове, попросту забыла, о том как старалась делать все нежнее. Анна накладывала новый бинт – медленнее, чем в первый раз. Каждый виток был мягче, бережнее. Она старалась быть нежнее – сознательно, с усилием, будто каждое прикосновение должно было искупить её грубость. Осторожно. Не дави. Не причиняй боль. Пальцы скользили по Сашиной руке – по тонкому запястью, по выступающим сухожилиям, по тыльной стороне ладони, где кожа была нежной. Закончив с бинтом, Аня закрепила край пластырем. И не убрала руку. Провела пальцами по Сашиному запястью – вверх, к локтю, и обратно. Медленно, успокаивающе. Погладила её руку – от локтя до кончиков пальцев, едва касаясь, чувствуя, как под её прикосновениями кожа покрывается мурашками. – Всё, – тихо сказала Аня. – Готово. Она положила Сашину руку обратно на колено – бережно, будто та была сделана из стекла. Пальцы Трусовой чуть сжались, будто не хотели отпускать тепло Аниных ладоней. Щербакова выпрямилась. Саша всё ещё смотрела в сторону, на стену, на светильник – куда угодно, только не на Аню. Аня медленно подняла руку. Пальцы коснулись подбородка Саши. Саша вздрогнула, но не отстранилась. Аня повернула её голову к себе – плавно, без усилий, позволяя Саше остановить её, если та захочет. Но Саша не остановила. Их глаза встретились. Зелёные – мутные, с расширенными зрачками. Такие родные, такие нужные каждую секунду. Чтобы напоминать, как сильно, Аня боится её отпускать. Глаза блестели, в них плескалось, что-то отчаянное, почти умоляющее. Аня наклонилась. Поцеловала Сашу в уголок губ. Невесомо. Первое касание – как вопрос, как разрешение. Губы Ани замерли на миллиметр – там, где заканчивались одни губы и начинались другие. Она чувствовала тепло Сашиной кожи, её дыхание – тёплое, с лёгкой винной горчинкой, – которое щекотало, смешивалось с её собственным. Секунда – и Аня отстранилась. Не далеко. Настолько, чтобы видеть глаза. Саша смотрела на неё – растерянно, пьяно, сбито. Потом её взгляд скользнул вниз – на собственную перевязаную руку, на бинт, который Аня только что наложила. На кофту, которая всё ещё лежала на краю раковины, ожидая, когда её наденут. Опустила глаза. И снова подняла. На Аню. – Я больше не буду, – прошептала Аня, не дожидаясь вопроса. – Не буду злиться. Не буду говорить про Ками. Прости меня. Прости за эти слова. Я не хотела тебя обидеть. Анна видела, как Александра моргнула пару раз, словно сдерживала слезы. От мысли, что Саша может заплакать из-за неё. Становился невыносимо больно. Больно так сильно, что хотелось тоже начать плакать и бесконечно долго извинятся. – Прости, – повторила Аня, и голос её дрогнул. – Пожалуйста. Младшая смотрела на неё долго, часто моргая, уводя глаза вверх, потом опять возвращая. – Обними меня, – попросила тихо, но не резко, словно долго решалась на эти слова. – Просто обними. Пожалуйста. Аня не стала ждать. Она шагнула как ближе – и прижала Сашу к себе. Её Сашку. Крепко, так крепко, как только могла, не причиняя боли. Её руки обвили Сашины плечи – узкие, хрупкие, такие живые под тонкими бретельками бюстгальтера. Саша уткнулась носом в Анину шею, и Аня почувствовала, как её дыхание – тёплое, влажное – касается кожи. Она гладила Сашу по спине – медленно, успокаивающе, выписывая круги между лопатками. Пальцы скользили по позвоночнику, по выступающим позвонкам, по горячей коже, которая покрывалась мурашками от каждого прикосновения. Саша дрожала – мелкой, едва заметной дрожью, и Аня прижимала её сильнее, стараясь передать своё тепло, свою уверенность, свою любовь, которую она не умела называть словами. – Всё хорошо, – шептала Аня куда-то в рыжие волосы. – У тебя всё будет хорошо. Сашины руки легли на Анину одежду. Пальцы сжимали ткань лонгслива, будто боялись, что Аня исчезнет, растворится, оставив её одну в этой холодной ванной комнате. – Ты злишься? – спросила Саша, и в её голосе было искреннее недоумение. – Из-за того, что я не могу быть такой, как ты хочешь? – Саша, – Анна отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. – Ты такая, как я хочу. Ты – единственная, кто не должен извиняться. Никогда. Но Александра не слышала. Или слышала что-то другое. – Ты злишься, потому что я такая… ужасная… – её голос ломался на последнем слове, становясь тише, почти шёпотом, как у ребёнка, который боится наказания. – Нет, – ответила Аня, и голос её прозвучал уверенно. – Ты не сделала ничего. Я просто… я просто злюсь. – На что? – Саша нахмурилась, и бретелька бюстгальтера, всё ещё спущенная, качнулась от этого движения. – На меня? – Нет, – Аня покачала головой, чувствуя, как слова застревают в горле. – На себя. На то, что не удержала этот чёртов бокал. На то, что… Она злилась на себя – себя такую, которая не смогла остановить Сашу, не забрала бокал. – Ты прекрасна, Саш, – Аня снова заглянула в глаза, и её голос стал мягче, но всё ещё дрожал на грани. – Ты самая прекрасная, в том, что произошло, нет твоей вины… это просто… просто так получилось. Саша прикрыла глаза, притягивая Аню вновь ближе, утыкаясь в родное плечо. – Я была не права. Я не должна была так много пить. Не должна была лезть за осколками. Не должна была… Она замолчала, сжимая пальцы на спине Ани. – Не должна была заставлять тебя волноваться. – Саша, – Аня погладила её по голове, перебирая рыжие пряди. – Ты имеешь право пить, если тебе плохо. Имеешь право… – Мне очень больно, Анют, – перебила Саша, и её голос дрогнул, неожиданно, резко, как струна, которая лопнула. – Мне так больно, что я не знаю, как это вытерпеть. И в этот момент что-то сломалось. Аня почувствовала, как тело Саши обмякло в её руках – сдалось. А потом плечи её мелко, бесконтрольно заходили ходуном. Александра не издала ни звука, только дышала чаще, сбивчивее, и в выдохах появился этот предательский всхлип. Она плакала тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в Анину шею, и Аня почувствовала, как по её ключице потекла тёплая влага – одна капля, вторая, третья. Александра плакала, и от этого беззвучного содрогания, у Ани внутри всё сжалось, до боли. Она прижала Сашу к себе ещё крепче, одной рукой обнимая за талию, другой зарываясь пальцами в рыжие волосы на затылке. – Прошу не плачь – прошептала старшая, и её голос стал таким же ломким, как у Саши. Голос Ани был тихим, почти умоляющим. – Прости. Прости, что это всё из-за меня. Она чувствовала, как Саша вздрагивает при каждом её слове, как её пальцы судорожно сжимают ткань на её спине, как горячие слёзы продолжают капать на кожу. – Я здесь, — шептала Аня, гладя её по спине — медленно, выверенно, широкими кругами. – Я не уйду. Только не плачь, Саш. Только не плачь, слышишь? Из-за меня не надо. Я не стою твоих слёз. Но Саша не могла остановиться. Она лишь качала головой, уткнувшись в плечо, и каждый её беззвучный всхлип отдавался в груди Ани тупой пульсирующей болью. Аня закрыла глаза. Она просто держала Сашу, продолжая шептать: — Прости. Прости меня. Только не плачь. Всё будет хорошо. Я сделаю так, что всё будет хорошо. Но в тишине ванной комнаты эти слова звучали почти как ложь, наверное потому, Анна просто не знала исполнить, всё что она обещала. Дрожь в Сашиных плечах постепенно утихала, пальцы на спине Ани расслаблялись, дыхание становилось глубже, ровнее. – Просто дыши. Я рядом. Боль должна уйти. Она гладила Сашу по спине – медленно, успокаивающе. Ей самой нужно было это прикосновение, этот ритм, чтобы не думать о том, что будет завтра. Чтобы не считать дни, которые остались до того момента, когда она сядет в самолёт и оставит этот город. Оставит Сашу. И в этот момент – когда, казалось, весь мир замер и только их дыхание нарушало тишину – они услышали звук. Скрип. Дверь в ванную приоткрылась. Сначала Щербакова не поняла, что происходит – звук был тихим, почти неслышным. Аня замерла, но не отстранилась. Она чувствовала, как Сашины пальцы на её спине сжались сильнее – не от страха, не от стыда, а от желания удержать. Саша закрыла глаза и прижалась к Ане ещё сильнее, уткнулась носом в её шею, будто пыталась спрятаться от всего мира. И Аня поняла. Ей всё равно. На Алину. На Камилу. На Алёну. На всех, кто был за этой дверью. Ей было всё равно, что они увидят, что подумают, что скажут. Потому что сейчас, в эту секунду, было только одно, что имело значение: Саша в её руках. Саша, которая дрожит, которая боится, которая доверяет ей. Саша, ради которой она готова провалиться сквозь землю, лишь бы та перестала плакать. Она продолжала гладить Сашу по спине – медленно, успокаивающе, не обращая внимания на Алину, которая так и стояла в дверях, не решаясь войти. Ведь в этом объятии было всё – и усталость, и доверие, и отчаянная просьба: не отпускай, не сейчас. Алина. Она замерла на пороге, не решаясь войти. Её глаза – широко открытые, удивлённые – скользили по картине, которая открылась перед ней: Саша, сидящая на бортике ванны, полураздетая, в одном чёрном бюстгальтере, растрёпанная, с перевязанной рукой. И Аня, стоящая перед ней, обнимающая её так, будто от этого зависит жизнь. Алина не вошла. Она стояла в дверях, не зная, что сказать. Её взгляд метался – по ванной, по разбросанным ватным дискам, по пятнам крови на кафеле. Потом остановился на Ане, в ней чувствовалось что-то, чего Алина не видела и не чувствовала никогда. – Я… – начала Алина, но голос её прервался. Она хотела спросить, всё ли в порядке. Хотела предложить помощь. Хотела сказать, что пицца уже готовится. Камила переживает. Но слова застряли в горле. Потому что Алина вдруг поняла: это не её момент. Она – посторонняя, которая вторглась туда, куда её не звали. – Всё нормально? – наконец спросила она, и голос её прозвучал слишком громко в тишине ванной. – Всё нормально, – ответила Аня за них обеих. Голос её был спокойным, твёрдым. – Я обработала порез. – А… – Алина перевела взгляд на Сашу, на её обнажённые плечи, на спутанные волосы, на то, как она прячет лицо в Аниной шее. – Футболка? – В крови, – коротко ответила Анна. – Я попросила снять. Загитова кивнула, будто это объяснение всё проясняло. Но в её глазах Аня видела то, что Алина пыталась скрыть: вопросы. Много вопросов. И страх – не за Сашу. За них. За то, что она только что увидела. – Ладно, – Алина сделала шаг назад. – Я тогда… я пойду. Скажу девочкам, что всё в порядке. – Сейчас они выйдут, – крикнула Алина в коридор. – Скоро выйдут. Дверь закрылась. Аня и Саша остались вновь одни. Тишина вернулась – обволакивая девушек. Будто за эти минуты между ними что-то изменилось, сломалось и начало строится что-то невероятно нежное. Что пугало Аню, до глубины души. Аня продолжала гладить Сашу по спине. Пальцы скользили по позвоночнику, по рёбрам, по тонкой ткани бюстгальтера, которая почти не чувствовалась под подушечками. Она чувствовала, как Сашино дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч, как пальцы на её спине расслабляются. – Саш, – тихо сказала Аня. – М? – отозвалась та, не поднимая головы. – Нам нужно выходить. Саша молчала. Потом её пальцы на спине Ани сжались снова – не сильно, но настойчиво. – Почему? – прошептала она. – Почему мы просто не можем быть тут вечно? – Саша… – Вдвоём, – продолжала Саша, не слушая. – Почему ты не можешь быть тут со мной? Не завтра. Не потом. А сейчас. Прямо сейчас? Аня закрыла глаза. Внутри всё сжималось. – Я с тобой, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я здесь. Сейчас. Я с тобой, Саша. Она отстранилась – медленно, нехотя, чувствуя, как Сашины пальцы скользят по её спине, как они не хотят отпускать. Посмотрела на Александру – на её лицо, на мокрые ресницы, на припухшие губы, на то, как она кутается в чужое тепло, как дрожит от холода или от страха. – Пора выходить, котёнок, – сказала Аня, и голос её был мягким, но решительным. Саша не ответила. Только смотрела на неё – растерянно, пьяно, с отчаянием, которое разрывало сердце. Аня подняла руку. Её пальцы коснулись плеча Саши – там, где всё ещё висела спущенная бретелька. Она медленно подняла её – провела кончиками пальцев по коже, ощущая её гладкость, тепло, нежность. Бретелька легла на место – туда, где ей положено быть. Аня задержала пальцы на секунду дольше, чем нужно, чувствуя, как под ними бьётся пульс. – Вот так – прошептала она. Саша смотрела на неё – на её руки, на её лицо, на её глаза. В зелёных глазах – всё та же пьяная откровенность, но к ней примешивалось что-то ещё. Боль? Надежда? Аня не знала. Она отошла к раковине, взяла свою кофту – ту, что сняла, когда обрабатывала рану, – и вернулась к Саше. – Держи, – сказала Аня, протягивая кофту. – Надевай. Девушка взяла кофту, но не двинулась с места. Она смотрела на неё – на мягкую ткань, на длинные рукава, на капюшон. Она очень медленно натянула её на себя. Ткань пахла Анютой – духами, чем-то тёплым, тем самым, от чего кружилась голова. Застегнуть Саша даже не пыталась, понимая, что левой рукой не сможет. А правая слишком болела. – Поможешь? – спросила Саша, и в её голосе слышалась вновь беспомощность. Она устала бороться. И Анюта это видела. Это хрупкое, то хрупкое, что Саша доверяет ей каждый раз. Она шагнула вперёд. Она взялась за край кофты, поправляя её на плечах Саши. Пальцы скользнули по вороту, расправляя складки. Потом опустила руки ниже – к молнии, которая была расстёгнута. Она начала застёгивать кофту медленно, снизу вверх. Сначала бегунок зацепила за край, потом потянула – плавно, почти невесомо. Зубчики смыкались друг за другом с тихим шорохом, и Аня чувствовала, как под её пальцами бьётся Сашино сердце. Как каждый щелчок молнии отзывается в её собственной груди. Она застегнула кофту до самого верха, почти до горла. – Всё – прошептала Аня, не убирая рук. Анна потянула девушку на себя, чтобы та встала. Они стояли друг напротив друга. – Анюта, – вдруг сказала Саша, и в её голосе появилась та самая пьяная откровенность, которая не знает границ. – Я никогда не думала, что могу такое сказать. Аня замерла. Пальцы на ключицах Саши чуть сжались – неосознанно, инстинктивно. – Что? – спросила она, хотя боялась ответа. Саша смотрела куда-то в сторону – на стену, на светильник, на собственное отражение в зеркале. Её губы дрожали, слова путались, вылетали обрывками. – Ты мне… – начала она и замолчала. Сглотнула. – Я не знаю, можно ли вообще это как-то назвать. То, что между нами. Аня дышала через раз. – Это не подчиняется никаким словам, – продолжала Саша, и голос её становился всё тише, всё отчаяннее. – Ну знаешь, для меня… то есть… я не знаю. Мы никогда об этом не говорили. Она замолчала, собираясь с мыслями. Аня видела, как напряжены её плечи, как пальцы здоровой руки – сжимают край кофты, нервно. – Не могу, – выдыхает Саша, и голос её ломается на середине слова, превращаясь в почти беззвучный шёпот. – Не могу сказать. Потому что если скажу… то будто всё поменяется. Страшно так, что каждое слово даётся с боем, вырывается из горла вместе с остатками вина и той отчаянной правдой, которую она носила в себе. Аня молчит. Пальцы, всё ещё лежащие на ключицах Саши, немеют. Сердце пропускает удар, потом бьёт где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. – Всё уже поменялось, – тихо говорит Аня. И это не вопрос. Это констатация. Приговор. Как приговор, для неё самой Александра смотрит в глаза напротив. Такие чистые и почему то такие испуганные. – А если сказать тихо… – голос Саши срывается, становясь почти неслышным. – Мы всё также обе развалимся? Она смотрит на Аню. Она сжимает край Аниной кофты. Мир словно перестал существовать. Аня смотрит на Сашу. На её покрасневшие веки. На то, как дрожат губы. – Не знаю, – шепчет Аня. Голос ломается, превращаясь в хрип. – Я не знаю, Саш. Саша опускает глаза. Плечи её опускаются – будто этот ответ стал последним гвоздём. Но Аня не отпускает. Её пальцы, сжимаются – мягко, но настойчиво, заставляя поднять голову. – Не знаю, – повторяет Аня. Теперь тише. Почти беззвучно. – Но мне уже не страшно. Саша поднимает глаза – в них недоверие, удивление, что-то хрупкое, что вот-вот рассыплется. Она лишь смотрит – стараясь запомнить каждую чёрточку Аниного лица. А потом – сама не понимая, как решилась делает шаг. Один шаг. Самый важный. Теперь они стоят вплотную. Так близко, что Аня чувствует, как бьётся Сашино сердце – сквозь ткань кофты, сквозь её собственную грудь. Часто. Испуганно. Живо. Саша поднимает руку и касается Аниной щеки. Пальцы холодные, чуть влажные. Аня накрывает её ладонь своей. Прижимает к щеке сильнее. Саша наклоняется первой. Или Аня? Они сами не понимают. Просто пространство между ними исчезает – становится таким маленьким, что можно забыть, где заканчивается одно тело и начинается другое. Сашины губы оказываются у самого Аниного уха. Дыхание – горячее, сбивчивое – касается кожи, заставляя мурашки бежать по спине. – Кажется, – шепчет Саша в самое ухо, и голос её дрожит, ломается, но не отступает – Я не хочу без тебя существовать. Слова падают тихо. Аня чувствует их всем телом – как удар, как спасение, как приговор, от которого не хочется оправдываться. Её рука, до этого безвольно висящая вдоль тела, поднимается сама собой. Пальцы ложатся на Сашин бок. Сжимают ткань кофты. Сжимают так крепко, будто если разжать – мир рухнет. Аня закрывает глаза. Внутри – борьба. Она затыкает их. Всех. Разом. Она прислоняется губами к Сашиному уху – так же тихо, так же бережно, чтобы не спугнуть ту правду, которая рвётся наружу. – А я, – шепчет Аня, и в её голосе, такая честность, который кажется не было никогда. – Кажется, больше не смогу без тебя существовать. Слова повисают в воздухе. Настоящие. Аня так боялась их произнести. Все рухнуло. А им плевать. Потому что этот момент – только их. И он стоит всех развалин мира.