Улей

Сэм любит своего младшего брата. Сэм любит подбрасывать его вверх и дерзко верить, что Винс запомнит это лучше чем то, что папы не было рядом, чтобы его подбросить. Сэм любит подкрадываться к нему, чтобы пофыркать в плечо или в мягонький пухленький животик, и услышать его визг и смех. Сэм любит сидеть на краю кровати Винса и перебирать струны гитары, пока Винс не заснёт, пуская слюни, кончиком крошечного указательного пальца всё ещё трогая лакированную поверхность — ведь он же помогал, видишь, держал гитару на месте чтоб не упала. Сэм любит внезапно вспоминать что-то, что он незаметно позабыл. Этот мгновенный проблеск памяти кажется волшебством — захватывающим, парализующим и ослепительным. Особенно если он происходит днём. Хотя Момент случается нечасто, и это обидно? Наверное? Или чем реже, тем любимее? Сэм любит музыку. Он совсем не привередлив. Даже этот саундтрек с многоствольной флейтой был очень даже ничего, и ого-го, тот космический фильм, который он смотрел вместе с Себом и новенькой, хех. Новенькая. И Себ. И он. Многоствольная флейта. В замешательстве. Но третий фильм его ещё сильнее замешал. Сэм любит своего лучшего друга. Себастьян супер мега крут, хотя иногда такое впечатление, что сам Себастьян так не думает. В те дни, когда Себастьян не любит Себастьяна (а они случаются довольно часто), Сэм упрямо любит его в два раза сильнее. Сэм любит свой скейтборд. Иногда он ненавидит свой скейтборд. Когда любит свои колени больше, чем свой скейтборд. Сэм любит свою маму. Только никто не говорите ей, ну пожалуйста, остановитесь, она и так чересчур прилипчивая и гиперопекающая, ааааа-ах ты ж Йоба н—да, мам, это я, я твой самый милый большой малыш, угу. Сэм любит становиться невольным свидетелем проявлений доброты. Без понятия как именно, но он всегда чувствует, искренние они, от души ли они, или враньё и притворство. Если от души — он потом часами в хорошем настроении. А если враньё — то просто... Нет, ясно? Тыщу раз НЕТ. Сэм любит пиццу. Сэм любит есть пиццу горячей, шипящей, с расплавленным сыром, который можно тянуууууууть. Сэм любит есть пиццу холодной на завтрак, любит находить утром пару кусочков в холодильнике и чувствовать ликование, потому что о-o, точняк, у меня же есть пицца, я опять забыл. Сэм любит вспоминать, откуда эта пицца взялась. Стоп, она что, приготовила её специально для меня? Наверное, это суперсложно — сделать пиццу с нуля, вау. Сэм любит размышлять о рендомных фактах, пока голова не загудит. Вот например о том как однажды барабанщик Torch Thirty, Брэд, сочинил песню о том, как завидует вокалисту Микки и его таланту (потому что все обожают и боготворят Микки. Bсе везде и всегда любят Вокалиста, это общеизвестный ФАКТ) и как Брэд хотел бы быть им и практически в депрессии от того, что он не Микки, и песня была довольно зачётная, так что конечно они начали исполнять её на концертах и даже получили награду за альбом, короче представьте Брэда за его дорогущей ударной установкой, в глубокой тени, отбивающего этот вот спокойненький составной трёхдольный для Микки поющего песню написанную Брэдом от лица Брэда о том как Брэд хочет быть Микки, просто охренеть какое закольцованное потрясающее безумие, мозг выносит начисто, ну вы понимаете, и ещё— Сэм много чего любит. Не в том смысле что ему всё это нравится, не в том смысле что он обожает или уважает разные вещи, нет, он любит их. Некоторые из них — немного, другие — сильно. Ты открываешь глаза. На мгновение, застывшее во времени как в желе, ты думаешь о том, как невероятно сильно ты любишь Сэма. Дело в том, что ты любишь и Себастьяна тоже. Да, даже в те довольно частые дни, когда Себастьян не любит Себастьяна. А потом ты думаешь: стоп, шта?! Кто все эти люди? Автобус трясёт, скорость ровная, кочки игнорируются. Небо фиолетовое. Ты проезжаешь мимо указателя, который гласит: 0 1 1 2 3 5 8 13 21 34 55 89 144 233 377 миль до Долины Стардью. А может, ты ничего такого не проехала. Может, указателя нет. Может, нет автобуса. Может, тебя здесь нет. Где бы ни было это «здесь». Ты закрываешь глаза и снова засыпаешь. Теперь твой сон тоже фиолетовый. 🐝 Это даже не воспринимается мозгом как что-то реальное; скорее как мираж из детства. Ломоть хлеба, и не какого попало; нужен из постного теста, из светлой цельнозерновой муки, с хрустящей корочкой снаружи и облаками внутри. Щедрый мазок масла, но не какого угодно; масло должно быть свежим, мягким, домашним, несолёным и без малейшей кислинки. И наконец, тонкий слой мёда сверху. Не какой-то там произвольно выбранный мёд, вот уж нет уж. Гречишный мёд. Густой, плотный, упрямый, сытный, тёмно-фиолетовый, почти чёрный, с ароматом, который сам по себе застаёт врасплох, опережая вкус. Кристаллические звёзды на кончике языка, и послевкусие — знакомое до боли, но невозможно вспомнить, откуда и почему. Все три вместе. Распахнуть рот, как пасть безумия, затолкать эту конструкцию внутрь разом, и постараться сдержать слёзы восторга вызванного тем, насколько невероятно, яростно прекрасен этот мираж на вкус. Так что да, это самая вкусная вещь, которая водится в сельской местности. И ты однажды приготовишь её. Ты вытащишь мираж в реальность. В качестве жизненной цели — очень даже ничего. Никакого самодовольства или пафоса; хорошее, достойное, разумное стремление. Нормальное стремление за авторством нормального, здравомыслящего человека, которому только что на голову свалился надел в деревне. Ты ведь уже умеешь делать масло, а в выпечке разбираешься и того лучше; печь чтоб нервы успокоить и стресс запинать — это испробованный метод, а стресс — старый и заклятый враг. Ты планировала прикончить вражескую тварь здесь, на природе, но сей план просуществовал лишь до того момента, как ты увидела Лачугу и Дикий Бардак вокруг Лачуги. И всё же ты продолжаешь надеяться, что когда-нибудь провернёшь это убийство. Есть одна лишь крошечная проблемка. Ты ни черта не шаришь в пчеловодстве. 🐝 Может, тебе стоит благодарить интуицию, а может, что-то ещё помогло; ты находишь на участке семь деревянных ульев. Один жужжит. Здесь не было жизни месяцами, никакой жизни, кроме них, потому что он умер в прошлом году. Ты понятия не имеешь, как они пережили зиму без посторонней помощи. А что, домашние пчёлы на такое способны? Без еды, без ухода, без защиты от вредителей? А вот остальные… Ты подкрадываешься к другим ульям, одно за другим по очереди, и заглядываешь внутрь, заранее морщась, готовясь к боли, но нет никакой нужды готовиться. Боли нет. Есть смерть и пустота. Каждый раз одна и та же мрачная картина: тишина и тлен, комки чёрного воска, полуразложившиеся личинки и горстка высохших тёмных тел на дне, как пятна сажи. Может, думаешь ты на секунду, замирая большеглазым истуканом, один улей выжил, потому что сожрал все остальные. Нет, мысли рационально. Давай, включи голову. Это невозможно. Пчёлы не плотоядные. Тем более не каннибалы. Бредовая идея. Они не так устроены. Кто-то помог, или где-то была еда. Где-то поблизости. Один улей не похож на остальные. Например, размером. Он огромный. Увенчан вычурной, расписной крышей. Напоминает кукольный домик и выглядит так же заманчиво. О, ты помнишь его с фотографии. Уникальный улей, который пчеловоду не нужно открывать; просто поставить большую банку под кран, повернуть кран, и бац — мёд. Вокруг на земле валяются осколки стекла. Внутри этого улья тоже смерть и грязь. Кукольный домик — первый Дом, который ты приводишь в божеский вид, сразу после того, как заканчиваешь (пытаться) приводить в божеский вид Лачугу. 🐝 С точки зрения логистики, гречишный мёд — штука сложная. Особенно для новичка-любителя. Гораздо проще дать пчёлам свободу. Нет, чтоб получить монофлёрный мёд, нужно убедиться, что в радиусе мили доступен только один тип цветов, и как можно дольше. В идеале, девять месяцев. В году. Несколько акров захламлённой земли, древние полуразвалившиеся сараи, невспаханная почва и сорняки, сорняки, сорняки повсюду. С этим Диким Бардаком придётся разбираться, убирать рубить копать корчевать. И засаживать всё гречихой по максимуму. Пчёлы дают мёд только раз в год. Но сама гречка тоже неплоха. Урожай каждые пару месяцев. Можно продавать, пересаживать, пересаживать, продавать гречку. Можно варить и есть гречку. Гречка хорошо идёт с карамелизированным луком, так что, наверное, нужно посадить и лук. Кетчуп добавляет бонусных очков к этому сочетанию, так что стоит посадить помидоры, да? А знаешь, с раскрошенным белым сыром ещё вкуснее, так что, может, завести коз или корову. А для них понадобится— Нет, это блюдо уже перебор. Один день за день, одна цель за раз, иначе крыша поедет. Но вот лук — лук ты осилишь. Поднять косу, резануть по косой, повторить. — Не. Вернусь. Назад. Не. Вернусь. Назад. Эдакая мантра. Сочинённая тобой в услужение целеустремлённости. Мантра работает, пока работают запястья. Сегодня запястья отпросились пораньше. Тебе срочно нужна библиотека. В одном из ящиков древнего серванта лежала странная круглая штука с запиской: «вернуть в библиотеку». Жеода, наверное. Или просто круглый булыжник. И не только библиотека. Тебе много чего нужно. Магазин, почта. Осмотреться. Пара дружелюбных соседей. Запихнув его блокнот в карман, а камень — в потёртый рюкзак, ты выходишь за калитку. Первый встречный — самый приятный человек из всех, кого ты когда-либо встречала. Без преувеличений. Её зовут Эмили, она портниха, она целует тебя в щёку, берёт за руку и начинает делиться тем, чем обычно с незнакомцами не делятся: во что она верит, что в себе пытается перестать ненавидеть, одна история про её сестру, пять историй про её хобби. — Так значит, пчёлы. Ты киваешь — вяло, неуверенно. Вообще ни в чём нет уверенности: ни в себе, ни в мире, ни в самой реальности. Единственное, в чём ты уверена: болит всё. Вообще всё. Даже те мышцы, о существовании которых ты вчера и не подозревала. Ну что ж, вот и просветилась. Образование за бесплатно. — Тебе нужен защитный костюм. Обязательно белый. Иначе примут за хищника. Наденешь коричневое — решат, что ты медведь и сожрут заживо и всё такое. Её улыбка сияет дружелюбием. Правда? Ты не знала. Но спрашиваешь, сможет ли она сшить белый пчеловодный костюм, потому что нет, перспектива быть съеденной пчёлами заживо тебя не вдохновляет. — Конечно смогу. Основа — неокрашенный хлопок, у меня его полно. И ни одной дырочки не оставлю, обещаю. Эмили называет цену. Смешную. Почти даром. — Через неделю-две будет готово, занесу, — говорит она. — Заглядывай как-нибудь в Салун, посидим, поболтаем? — Да, — выдыхаешь ты, заворожённая пугающей искренностью её улыбки. — Загляну. 🐝 Он стоит на травяном ковре напротив аккуратного дома с низким белым забором, и смотрит в буйный ручей. Не двигается. Почти не моргает. Ты останавливаешься и буйно смотришь на него вместо ручья. В нём есть что-то знакомое, но не ухватить, что именно. Ты совершенно уверена, что раньше его не встречала. Он поворачивается — не только головой, а всем телом, всем этим худющим, одетым в чёрное, сутулящимся силуэтом — и ловит тебя с поличным. — Привет, — шепчешь ты и представляешься. Поздно притворяться что не пялилась, поздно бежать. Его зовут Себастьян. Раньше он иногда пробирался на твою ферму покурить в тишине, когда пустовала, не совсем законно, так что ему жаль (ему не жаль; а тебе вдруг жаль, что перестал пробираться). И нет, пчёл кормил не он. Может, стоит спросить у Линуса? — И из всех мест на свете ты выбрала… — Себ, ну ты идёшь или где? — раздаётся искрящийся голос у тебя за спиной. Ты резко оборачиваешься, и Себастьян тоже. Окно на первом этаже распахнуто настежь. Из него — тёплое, ослепительное, ослепляющее — льётся солнце, растекаясь лучами во все стороны. — Да, Сэм! — кричит он в ответ и снова смотрит на тебя. — Мне пора. Репетиция. — Репетиция? У вас группа? Он будто закрывается, настораживается, неохотно отвечает, но всё-таки отвечает в результате: — Да. Я на синте. Сэм — на гитаре. Ладно, удачи тебе с этим… местом. Что бы ты с ним не затеяла. В воздухе пахнет морем. Нет. Море потом. Всё потом. Сейчас — только пчёлы. Их стоимость и где приобрести. 🐝 Ты находишь почту. Крошечную, холодную, пропахшую запустением. Садишься за столик рядом с облупленным красным дисковым телефоном, раскрываешь блокнот и смотришь на имена и номера — все записаны карандашом, некоторые наспех выскоблены ластиком; тех, кто был на другом конце, стёрло из этого мира. Он пережил их, стёр их номера, и его бы стёрли тоже, если б к нему прилагался номер телефона. Полистав потрёпанные страницы, ты находишь нужную. Запись гласит: «звонить насчёт пчёл». Рядом — номер. Не местный, но и не бог весть где. Трубку берут после первого гудка, сразу, как будто ждали. Ж-ж-ждали. Хе-хе-хе. Кто это сказал? Кто хихикает? — Да? Тебя никто не видит, но ты зачем-то выпрямляешься прежде чем ответить: — Э-э. Здравствуйте, я звоню насчёт пчёл. — Сколько? Голос странный. Громкий, будто не просто в ухо, а в самую голову, но при этом ускользающий: не разобрать, мужчина ли, женщина ли, сколько лет, что за акцент. Как будто мозг не в состоянии эту информацию удержать. — Ч-что, простите? — Сколько пчёл высылать? — Я думаю… — начинаешь ты, но осекаешься. Сколько вообще разумно? Один, максимум два улья? Больше ты сейчас не потянешь, да и у тебя всего один нормальный, с краном; остальные — жужжащие коробки, полные потенциальной боли, страха, и отёков. — Один. Один улей. — Сиюсекундненько отправим. Щелчок. И всё. Ни тебе цену назвать, ни представиться, ни адрес записать, ни «кто вы вообще» спросить. Ты перезваниваешь, решив, что линия сглуханула на середине разговора, и да, линия глухая: ни сигнала, ни фона, ни даже слабого треска. Несмотря на это, ты упрямо крутишь диск ещё раз. Палец почему-то дрожит. Автоответчик сообщает, что набранный номер не существует. Голос тот же самый. Наверное, розыгрыш. Или недоразумение. Что бы то ни было, тебе всё ещё нужны пчёлы. Ты открываешь потрёпанный каталог, лежащий около телефона, находишь нужный раздел и листаешь, цепляя взглядом: «Лучший мотыль — ни одна рыба не устоит!» и «Божьи коровки оптом! Спасите свои огурцы СЕГОДНЯ!» и «Восемнадцать видов живых бабочек: украсьте праздник, удивите вторую половинку! При необходимости заранее прокалываем — если нужны заранее мёртвые». Господи… Морщась, ты перелистываешь страницу. А вот и он — аккуратный, уютненький прямоугольник. «Медоносные пчёлы и соотв.об-е с доставкой на дом». Цены, название компании, номер неподалёку — всё на месте, всё выглядит нормально. Ты звонишь. Трубку берёт женщина, представляется (имя тут же выскальзывает у тебя из головы, с тобой такое часто бывает), спрашивает твоё имя, адрес, способ оплаты, нужна ли страховка, нужен ли специалист для установки — за отдельную плату, разумеется. Ты на секунду задумываешься. Денег мало. Больше всего сейчас хочется помыться, и ты в принципе без мытья жить не желаешь, но в чёртовой Лачуге ванной нет и в помине — ни ванны, ни душа, ничегошеньки — поэтому ты уже вложилась в срочную пристройку санузла. Остались гроши, а есть-то на что-то надо. Нет. Придётся самостоятельно. С помощью библиотеки. Согласно записке, тут есть библиотека. — Спасибо, не нужно, — отвечаешь ты. — Только пчёл и дымарь. Женщина диктует банковские реквизиты, объясняет, как отправить чек и получить подтверждение, обещает доставку через две-три недели если почта не подведёт, и отдельно подчёркивает, что матка будет в отдельном контейнере и что с этим у них всё строго. Э? Что бы её слова ни значили — ты не имеешь ни малейшего понятия, зачем и как и что к чему. Тебе срочно нужна библиотека… 🐝 В библиотеке тоже холодно. Впрочем, библиотекам так положено. Имеется зал, якобы отведённый под местный музей, но зал пуст: пыльные витрины с потускневшими стёклами, и ни единого экспоната. Музей чего именно — непонятно. А какая, в конце концов, разница. Музейблиотекаря зовут Гюнтер. Он человек солидный и обходительный, без суеты помогает и лишних слов направляет тебя к нужной полке — после того, как выясняется, что читательский билет на твоё имя уже давно готов. Может, оформили, когда ты въехала. Местные производят впечатление чутких, заботливых, и предусмотрительных людей. Ты вспоминаешь про находку, достаёшь её и кладёшь на стойку. — Э-э… простите, я без понятия, что это такое. — Понимаю. Не против ли вы тач май тралала? — любезно осведомляется Гюнтер. — Что?! — рюкзак чуть не летит на пол, настолько ты резко оборачиваешься. — Что вы сейчас сказали?! Его лицо расплывается. Ты моргаешь. Моргаешь снова. Липкая пелена не спешит уходить. — Я спросил, не против ли вы, если я взгляну на данный артефакт поближе. Он ждёт ответа и даже не тянется к предмету. Исключительно вежливый человек. Спокойный, выдержанный, учтивый. А тебе выспаться бы. — Поближе? Да, пожалуйста, забирайте. С концами, если надо. Может, он собирался музею пожертвовать? В любом случае, мне этот шар ни к чему. — Премного благодарен. Берите любые книги, какие сочтёте полезными. Всего доброго. Ты берёшь две. Согласно обложкам, одна предназначена «для начинающих», а вторая — «для полных идиоток, которые вот-вот будут либо зашвырнуты в бездны неслыханного доселе отчаяния, либо апокалиптически отыметы во все дыры пока они орут я люблю вас я так люблю вас только не останавливайтесь господи как же я вас люблю я хочу умереть в ваших объятьях и—» Погоди. Нет. Только одну книгу. «Пчеловодство для начинающих: подробное руководство». Вот эту, ага. 🐝 У него голубые глаза. Такие голубые. Как будто ясное летнее небо взяло и переселилось в его глаза. — А что будет, если за ними плохо ухаживать? Не кормить как следует и всё такое? Мысли спотыкаются. Хороший вопрос. А правда, что? До нужной главы ты ещё не добралась. Почти не повышая голоса, Себастьян роняет: — Они умрут. Может, он и прав. Ты не уверена. Один улей ведь выжил. Этот Линус — местный отшельник — сказал, что он тут ни при чём, что пчёлы сами справились, а потом подарил тебе связку лука-порея и улыбку, а ты подарила ему банку тунца. — Они улетят, — возражаешь ты. Привычка: ждать, что все и всегда улетают. — Мне пчёлы нужнее, чем я пчёлам. Сэм грустнеет. — А. Отстой, — выдыхает он, опуская взгляд. Летнее небо гаснет. Ты его почти не знаешь. Видишь их обоих всего-то второй раз, и Сэм здесь просто для того чтобы помочь притащить строительные материалы для матери Себастьяна — она местный плотник и пристраивает тебе ванную. Ты его не знаешь, а всё равно почему-то хочется его успокоить. — Обещаю, я правда постараюсь о них хорошо заботиться. Сэм улыбается. Удар под дых, а не улыбка. Обезоруживает начисто, вышибает воздух из лёгких. — Да я и так не сомневаюсь. Ты, ну, производишь впечатление хорошего человека. Самые приятные слова, что ты слышала от ровесника за последние три года. И этого вдруг катастрофически мало. Хочется ещё приятных слов. До одури хочется. — Благоразумного, — вставляет Себастьян. — Спасибо, — бормочешь ты, лихорадочно пытаясь сохранить лицо. Внутри всё полыхает. 🐝 — А ты чем на жизнь зарабатываешь? Вы с Себастьяном остались вдвоём возле какого-то полуразвалившегося недоразумения на участке. Сэм ушёл бродить и трогать всё подряд. — Я прогр— Кодер. Неохотно говорит. С опаской. Точно как о своём хобби тогда, у ручья. Не любит свою работу? Или не уверен, стоит ли доверять тебе? Через пару секунд он добавляет: — Неплохой. А. Ну да. Эта опаска у него, наверное, из-за сельской предвзятости. Компьютеры для здешних — тёмный лес, что-то вроде колдовства, а работа у них не считается работой, если её результат нельзя пощупать, надеть, попробовать на вкус или использовать как орудие убийства. Но Себастьян, наверное, вовремя вспомнил, что ты выросла не здесь. Его ты тоже не знаешь. Но снова возникает странное желание поддержать. И на этот раз ты говоришь честно: — Ты наличку берёшь? А то как понастрою сотню ульев и разбогатею на мёде, закажу у тебя софт для пчеловодов. Сэм врывается обратно, только что завершив обход твоего захламлённого двора: — Погоди, такие штуки вообще существуют? — Если нет — надо изобрести. Чтобы пчёлам вести учёт. Но хочешь верь, хочешь нет, пчеловоды не особо дружат с компьютерами. — Верю, — тихо говорит Себастьян и смотрит тебе прямо в глаза. Его глаза не менее красивые. На пару секунд ты залипаешь, как впечатлительная школьница. Цвета обсидиана, решаешь ты. На прощание Сэм тебя обнимает. Он высокий, выше тебя, выше Себастьяна, и носом ты утыкаешься ему в грудь, мимолётно вдыхаешь рай, и вот он уже отстраняется. Ты говоришь себе: ничего особенного это объятие не значит. Всего лишь слово на редком и непопулярном языке, которым он, в отличие от большинства, владеет свободно. Ты тоже немножко владеешь этим языком, но далеко не в совершенстве, и в прошлом уже случались досадные недопонимания. Поэтому ты не позволяешь себе задержаться в этом объятии ни на секунду дольше положенного. Хотя хочется на десять секунд дольше. — Увидимся? — предлагает Себастьян, коротко махнув рукой. — Да, — выдыхаешь ты, втрое сильнее заворожённая и втрое сильнее напуганная. — Да, давайте. Ты никогда не отличалась жадностью. Незачем оккупировать качели надолго, пусть и другие полетают. Незачем хватать второй кусок торта, лучше отнести его той усталой девушке на ресепшене, которая так и не смогла выбраться на офисную кухню, потому что зашивается и валится с ног. Незачем работать локтями и проталкиваться к самой сцене, когда зал набит людьми, которые любят группу сильнее, чем ты; ты здесь ради музыки, а музыку и с задних рядов норм слышно. Жадность — удел биржевых спекулянтов, фарцовщиков, и страдающих от пищевых расстройств взрослых из среднего класса; тех самых взрослых, которые когда-то были брошенными, недолюбленными детьми — и, может быть, глубоко в душе ими и остались. Жадность — для людей без воображения. Жадность — это религия твоего бывшего начальства, которое тебя и твоих коллег воспринимало только как набор бездушных кнопок для удовлетворения жадности. Так ты всегда считала. Так ты привыкла считать. Ты ведь умеренно креативная. Вполне себе добрая. Нормально эмпатичная. Самоотверженная. Не так ли? И в родители тебе в результате достались приличные люди. И всё же тебя вдруг захлёстывает жадность. И самодовольство. С какой стати? Кто дал тебе право судить этих людей, любых людей? Ты сама ведь именно из таких детей, разве нет? Ты никто, пустое место, ты — На крыльце лежит запечатанная посылка. Посылка жужжит. Твою же биологическую мать, а. 🐝 Обратного адреса нет; даже если ты выживешь и решишь пожаловаться, на руках у тебя ничего, кроме двух номеров: телефона и банковского счёта. Можно ли по ним вычислить адрес? Хочется надеяться, что можно. Хотя бы затем, чтобы отправить им пакет некомпостируемого мусора и гневное письмо. Нахрена она сказала: две недели? Прошло всего-то три дня. Три дня, под завязку набитых вспашкой, посадкой гречки и чтением про паразитов, чего-то-там-атозы, и синдром разрушения колоний. Нагорчицу она взяла с тебя деньги за дымарь?! Где дымарь? Никакого дымаря в помине нет. Эмили ещё шьёт костюм. Может, она пока только выкройки раскраивает. Если вообще начала. Ты никогда не встречала людей, которым нравится, когда их жалят пчёлы. Возможно, мир прямо-таки кишит товарищами с этим вот специфическим кинком, но ты точно не из их числа. Твои основные кинки это счастливые, здоровые отношения и нежность, так что да, с такими-то дикими извращениями тебе точно не сюда. Ты открываешь флоу-улей и долго вглядываешься в его чистые глубины. Издалека жужжания не слышно, но ты всё равно чувствуешь его каждым нервным окончанием. «Не. Вернусь. Назад. Не. Вернусь. Назад. Не. Вернусь. Назад». В книге было написано, что медоносные пчёлы кроткие и мирные, что они не жалят без повода, если не притворяться медведем или роем ульевых жуков, ну или кем там ещё. Замотавшись во все белые тряпки, какие только удалось найти, ты натягиваешь на голову прозрачный пластиковый пакет. Кто знает, может пчёлы так расхохочутся, что забудут тебя жалить. Берёшь посылку, пульверизатор с сахарной водой и канцелярский нож. Потом берёшь себя в руки и крепишься, ибо надежда ускользает. Так, стоп, что? Выбора у тебя нет, придётся их заселять. Иначе окажется, что Себастьян был прав, и они умрут. Только вот матки нет. Дрожа, ты осматриваешь посылку так и эдак. Матка же должна быть отдельно, какого хрена, тебе ведь сказали, что матку пришлют в отдельной коробочке, так это и делается, иначе какой вообще смысл, ты уже знаешь, ты эту главу дважды перечитала. Нету матки. — До чего докатилась, что я со своей жизнью-то делаю, господи, какой же это всё бессмысленный бред. Никого в принципе нет поблизости, так что правду-матку можно и вслух. Сами пчёлы, впрочем, похожи на мёд: густая тёмная масса течёт вниз, пока ты высыпаешь их в ящик. На миг страх отступает, и взамен страху приходят умиление, нежность, зачарованность, а потом тебя, конечно, всё равно жалят. В шею. Ты вдавливаешь расплодный корпус на место и, спотыкаясь, отшатываешься, чешешь и скребёшь шею, пытаешься выдрать жало, спотыкаешься о камень, падаешь, переворачиваешься на спину и... ты воешь больно почему так больно пожалуйста помогите у тебя нет аллергии ты же знаешь что нет и не то чтобы ты делала тесты но тебя и раньше жалили и ты тогда вполне успешно не умерла господи боже как же хочется чтобы кто-нибудь пришёл тебя пожалел обнял как же хочется чтобы это был себастьян или сэм спросите своего лечащего себастьяна подходит ли вам сэм наносить сэма непосредственно на место отёка если ваш сэм длится дольше четырёх часов срочно обратитесь к себастьяну Небо фиолетовое. Боль прошла. Отёка почти нет. Ты поднимаешься на ноги и сминаешь пластиковый пакет в кулаке. Скорее всего, им не понравится этот модный улей, и они улетят, потому что у них нет матки. Они тоже тебя бросят. Ты зря на них потратилась, ты неудачница, и жизнь у тебя дерьмо, и некому стереть эти жалкие слёзы с твоих щёк, и так будет всегда, и ты в этом деле одинока, и ты одинока, и ты медленно избавляешься от костюма привидения в Лачуге, и по ходу прикидываешь, как бы так составить запрос о возврате денег, чтобы и вежливо, и с оскалом, и ещё немного плачешь, и уходишь бродить по лесу. 🐝 Ты встретила милую художницу по имени Лия. Она научила тебя распознавать несколько съедобных растений и вернулась к своему холсту. Сгорбившись, ты собираешь одуванчики и дикие травы на салат. И тут тебе попадается расписная телега. Магазин на колёсах, хотя, если честно, больше похоже на гроб на колёсах. — Значит, вы продаёте и покупаете, — бормочешь ты в адрес женщины за прилавком, глядя не на неё, а на гигантского хряка, в сию телегу запряжённого. Хряк подмигивает тебе с сальным видом. Неприлично, неуместно и невежливо, но чего ещё можно ожидать от свиньи. — Вроде того. — Странноватое место для торговли, — бормочешь ты, широко обводя рукой лес вокруг. Если бы она захотела тебя убить и закопать в до смешного неглубокой могиле под одной из ближайших вековых сосен, несколько дней тебя бы тут никто даже не подумал искать. Это, хряк его дери, лес. — Ну вот вы же пришли, — добродушно замечает она. — Обычно так и бывает. Покупатели сами меня находят. Хотите что-нибудь купить? Не стоит. Совсем не стоит. Но ты покупаешь. Плеер для дисков, который можно подключить к на удивление приличному телевизору в Лачуге, и целую коробку неподписанных фильмов. — Без расчленёнки, честное слово. Купила на семейной гаражной распродаже, — успокаивает она. Наверняка заплатила раз в десять меньше, чем теперь просит, но ладно уж, всё равно стоит своих денег. — Там в основном, кажется, иностранщина, но мне сказали, что с субтитрами. Ты напрягаешься. — Иностранщина? В смысле… из Империи Готоро? Почему-то важно, чтобы не оттуда. Ты не образцовая патриотка, ты пацифистка, и военные кампании вместе с военными облигациями, которых ты купила ровно ноль, могут катиться к голубям, но всё равно почему-то важно. Почему? — Сомневаюсь. Сомневаюсь, что они снимают кино. 🐝 Ощетинившись проводами, штекерами и потенциальным недоумением, проигрыватель восседает на телеке и таращится на тебя. Насколько тебе известно, в этом захолустье есть ровно один человек, который может помочь. Так что ты делаешь вид, будто зовёшь его исключительно ради того, чтобы он подключил проигрыватель, а вовсе не по какой-то другой причине, хотя причина конечно же другая. Он ведь откажет, да? Посмотрит на тебя тем самым снисходительным взглядом, каким некоторые смотрят на своих биологических родителей, когда те жалуются, что не понимают, как музыкальный центр подключить. — Конечно, — вместо этого говорит Себастьян. — Типа киновечера? Ты киваешь. — Типа того. Он кивает в ответ и добавляет: — Может, приду не один. Он придёт со своей девушкой, думаешь ты. Будет тебе отрезвляющий по-мордасам будильничек. До субботы ты продолжаешь засевать всё гречкой, ешь салат из одуванчиков, валишься в кровать без сил и вырубаешься, едва успев себя пожалеть, а пчёлы, предназначенные для флоу-улья, по-прежнему сидят во флоу-улье. А если матки нет, они тогда что, голосование устраивают, что ли? В субботу вечером Себастьян приходит с набором инструментов, шестериком пива, и Сэмом. 🐝 У тебя только один диван: старый, облезлый, и места на нём ровно на двоих. Ты затаскиваешь с крыльца шезлонг и подкладываешь на него подушки с кровати, чтобы тому, кто в этот шезлонг сядет, хотя бы шею не свело. Себастьян разваливается в нём буквально в следующую секунду, так что диван остаётся тебе и Сэму. — Ну, будем считать, что это лотерея. Ты наугад выбираешь диск. Древний фантастический боевик. Чудовищный. Не комедия, нет, никаких намеренных шуток, всё подаётся предельно серьёзно и драматично. Хороший парень, который стал плохим (В Космосе!). И всё в таком духе. Сначала, и особенно во время тяжеловесного пролога, который лопатами закидывает в тебя экспозицию, ты размышляешь, не выключить ли этот идиотизм и не поставить ли что-нибудь другое. Но сидеть на диване так уютно, а от Сэма идёт тепло и понемногу перетекает к тебе. Пиво холодное. Спешить некуда. Пчёлы спят. Снаружи слишком темно, гречку уже не посажаешь. Так зачем вообще вставать. — Мне не нужны твои извинения! — провозглашает мужчина на экране, воздевая «космический меч», который явно сделан из пластика. — Мне нужна... Драматическая пауза; Себастьян тихо фыркает в пиво. — ...меееесть! — Щито?! — выдыхает Сэм, и его улыбка мгновенно расползается до порозовевших ушей. Как бы там ни было, мечом этот тип пользоваться совершенно не умеет. Ты, конечно, не специалистка по местным, но уже успела познакомиться с несколькими занятными личностями, так что решаешь блеснуть осведомлённостью: очень уж хочется вписаться, стать своей. Может, это убогий ход. Ну и ладно. — Им следовало нанять Марлона консультантом по оружию. Сэм кивает и одобрительно мычит, а Себастьян прячет улыбку, притворяясь будто просто почесал переносицу своего невозможно безупречного острого носа. Ты чувствуешь, что чуть-чуть пустила корни. На экране между тем, герой рубит конечности направо и налево, и фонтаны фальшивой крови заливают всё подряд, включая камеру. В какой-то момент Сэм шипит: — Это же просто фруктовый сок, да? — Надеюсь, нет. Иначе они угробили галлонов десять сока как минимум. По-моему, это краска. Она сказала, без расчленёнки. А это что, не считается? — Это краска, — заверяет его Себастьян. Тем временем на экране: десяток статистов летает туда-сюда, страховочные тросы даже не потрудились замазать, дуэли в открытом космосе, без скафандров, без нормального оружия, на одном только голом пафосе, и саундтрек с... многоствольной флейтой?! И вдруг Себастьян тихо скулит, ломая свою обычную невозмутимость. — Это настолько плохо, что гениально. Через несколько минут, пока сюжет с важным видом разворачивается дальше («И Бенжи Трёхпалый, этот мерзкий язычник, поклоняющийся сноргову, и вся его армия гмлорколанов, сгинут в пламени моего возмездия!»), один из вас снова неловко хихикает. Потом другой. А потом герой останавливает космический шаттл ударом кулака в бампер (да, в бампер), и выдержка Сэма разлетается вдребезги: он сгибается пополам, фыркает, захлёбывается хохотом, и уже через секунды орут от смеха все трое присутствующих в комнате. Картонный закат над планетой Алабларокх (спасибо, субтитры). Пуская ментоловые слёзы, герой говорит своей скудно одетой возлюбленной, льнущей к его груди и глядящей на него с благоговением: — Крепись! Ибо надежда... ускользает! — Прям как актёрская карьера этого мужика, — объявляет Сэм, утирая с щёк самые настоящие слёзы смеха. Пальцы у него длинные, изящные, замечаешь ты невзначай. Какие красивые... Наверное, на гитаре он играет потрясающе... Вот бы он сыграл для тебя... — Не в бровь… И-и понеслась. То и дело, пользуясь очередной пафосной паузой на экране, один из вас отпускает короткий язвительный комментарий, и очень скоро выясняется, что абсолютный чемпион по язвительности здесь Себастьян. Главный его талант, впрочем, не в самих шутках, а в том, с каким убийственно ровным, бесстрастным видом он выстреливает их одну за другой... Попкорн рассыпан по полу. Сэм похрюкивает. — Ну вот и всё! Теперь только я и ты, Бенджи! — ...и моя лопнувшая селезёнка. Сэм утыкается лицом тебе в рукав и воет. — Или, может быть, мне стоит звать тебя... — ...самыми странно прекрасными двумя часами в моей жизни за весь этот год? Лучшими двумя часами твоей жизни в принципе. Все лицевые мышцы болят, особенно вокруг рта. И это прекрасно. Тум-тум-тууууум. — Бенджадаминус Отверженный, двуличный самозванец с Хафажа?! — ...только, пожалуйста, не зовите его ужинать ко мне домой. Во время «эпической» финальной битвы вы с Сэмом орёте, хлопаете, свистите так громко, что, будь у тебя соседи, вы бы их точно разбудили; Себастьян же потягивает пиво и смеётся скорее над вами двумя, чем над экраном, с крошечной улыбкой на губах. — Дааа! Хвать его за щупальце! Вмажь ему по зобу! Давай, давай! И ты сама не понимаешь как, при всём этом бедламе, ты умудряешься заметить, что Себастьян покраснел. На его невероятно бледной коже нежно-розовый румянец проступает особенно сильно… и выглядит ошеломительно. Скорее всего, это из-за пива. Или из-за фильма. Или из-за того, что он уже больше часа без остановки метко шутит. Или из-за всего сразу. — Это было просто охрененно! — говорит Сэм, натягивая ботинки. — Ага. — Себастьян шарит по карманам в поисках пачки сигарет. — Надо будет как-нибудь повторить. — Обязательно. И поскорее. — Поскорее. Сэм снова тебя обнимает. Может, тебе мерещится, но это объятие длилось на секунду дольше предыдущего... 🐝 Это сводит с ума. Нерешительность твоего собственного мозга вдруг кажется такой нелепой, что ты резко замираешь, отдёргиваешь влажные пальцы и дрожишь. Твой мозг не в состоянии выбрать, на кого из них мастурбировать — это что, шутка такая?! Ты почти ничего о них не знаешь. Не знаешь даже, есть ли у них девушки, и не встречаются ли они вообще друг с другом. Но тебе хочется узнать. Хочется узнать о них всё. Дисков осталось ещё девять. Ты не знаешь, что на этих дисках. И это тоже хочешь узнать. Так что в результате ты решаешь думать о них обоих сразу. Кончаешь ты секунд через двадцать, вгрызаясь зубами в подушку, на которой всё ещё держится запах волос Себастьяна.