New card

Хроника одного нервного срыва в Pierce & Pierce Заметки на полях моего рассудка, Нью-Йорк, начало 2003 года Существует расхожее заблуждение, что ад — это пламя, сера и крики грешников. Чушь. Ад — это конференц-зал с видом на Лексингтон-авеню, пропитанный запахом разогретых в микроволновке суши и дорогого антиперспиранта. Ад — это вторник, три часа дня, и ты стоишь в окружении людей, чьи имена ты не можешь запомнить, потому что они носят те же костюмы от Valentino, что и ты, и говорят теми же заученными фразами из колонки Дэвида Брукса. Но сегодня ад стал особенно изощренным. Сегодня в аду показывали визитные карточки. Я, Патрик Бэйтман, вице-президент Pierce & Pierce, двадцати семи лет от роду, обладатель коллекции DVD с упражнениями для пресса и души, стерильной, как операционная, стоял у панорамного окна и размышлял о том, насколько приятный звук издала бы голова Крейга Макдермотта, столкнись она с этим стеклом с достаточной скоростью. Звук был бы хрустким, как первый укус брускетты, но с более влажным финалом. Я почти слышал его — влажный, липкий «чвак», за которым следует треск ломающихся хрящей и удивленный всхлип человека, который еще секунду назад думал о квартальных отчетах. Но вместо этого я слышал лишь гул факсовых аппаратов, доисторических монстров, пожирающих рулоны термобумаги, и пиликанье чьего-то Nokia 3310, рингтон которого представлял собой MIDI-версию «In da Club» Фифти Сента. О да, этот год определенно пахнет отчаянием, прикрытым дорогим одеколоном и долгами по кредиткам . Собрание началось, как и все наши собрания, с ничтожного трепа о том, кто куда летит на уикенд и где легче заказать столик. Дэвид Ван Паттен, существо с лицом херувима и мозгами устрицы, как раз заканчивал историю о своем новом гаджете — iPod, который он гордо называл «ай-подом», подчеркивая свою безграничную тупость, вмещающую, однако, сорок гигабайт музыки, которую он никогда не слушал. Его монолог был прерван самым варварским и в то же время самым священным ритуалом нашего племени. Я сделал это. Я произнес заклинание, которое всегда заставляло мой пульс биться где-то в районе висков. — Новая карточка. Как вам? Я извлек прямоугольник из кардхолдера от Bottega Veneta с плавностью фокусника, достающего кролика, если бы кролик был напечатан на бумаге плотностью 220 граммов на квадратный метр. Я подбросил ее на ладони, позволяя свету галогеновых ламп, этому безжалостному прожектору истины, заиграть на ее гранях. — Ого-го, — выдохнул Макдермотт, этот ходячий атавизм с челюстью кроманьонца. — Очень мило. Ты только посмотри. — Забрал из типографии вчера, — сказал я ровным голосом, хотя внутри у меня все вибрировало на частоте, способной разрушить мосты. Я смотрел на их лица. Я хищник, изучающий реакцию стада на новый оттенок травы. — Хороший цвет, — кивнул Ван Паттен, его глаза слегка прищурились, как будто он разглядывал не шрифт, а котировки на бирже NASDAQ. Я улыбнулся уголком рта. В этом мире поддельных эмоций улыбка — всего лишь спазм лицевых мышц. Я отрепетировал этот спазм сегодня утром во время ста пятидесяти скручиваний. — Это кость, — произнес я, смакуя слово, как название редкого вина. — А шрифт — нечто под названием Silian Rail. Я знал, что ублюдок не имеет ни малейшего представления, что такое Silian Rail. Для него «rail» — это рельс в метро, по которому он едет в свой пригородный ад. — Это круто, Бэйтман, но это еще что, — усмехнулся Ван Паттен, и в его голосе зазвенел металл грядущего предательства. — Взгляни-ка сюда. Он выудил свою карточку, и я услышал, как мир вокруг меня на мгновение затих. Карточка лежала на его пухлой ладони, как дохлая бабочка редкого вида. — Яичная скорлупа с романским шрифтом. Что думаешь? — Неплохо, — сказал я. Голос не дрогнул. Лицо не изменилось. Но внутри, в той каверне, где у нормальных людей находится душа, а у меня — идеально функционирующая мясорубка, началось извержение вулкана. Яичная скорлупа? Романский шрифт? Серьезно? Он даже не знает, что Bodoni — это не национальность, а геометрическая аберрация! — Боже, — застонал Тимоти Брайс, наш доморощенный эстет с замашками наследного принца. — Это реально супер. Как такой придурок, как ты, умудряется быть таким стильным? Мой внутренний монолог превратился в крик, заглушаемый только биением сердца, которое, я уверен, было слышно в соседнем здании. Я не могу поверить, что Брайс предпочитает карточку Ван Паттена моей. Но Брайс не унимался. Он поднял палец, как мессия, явившийся возвестить конец времен. И конец, мать его, наступил. — Но погодите. Вы еще ничего не видели. Выпуклые буквы, бледный нимбус. Белый. Он положил свой кусок картона. В комнате повисла тишина, нарушаемая только шумом кулера для воды, который булькнул особенно громко, словно поперхнувшись от смеха. Карточка Брайса была... приемлемой. Helvetica. Грубая, плебейская Helvetica. И этот идиот называет ее «выпуклой»? Это была просто дешевая печать на текстурной бумаге! — Впечатляет, — солгал я, чувствуя, как верхняя губа начинает предательски подрагивать. — Очень мило. Но я не мог больше ждать. Это было выше моих сил. Вся сцена, весь этот театр абсурда был лишь прелюдией. Прелюдией к главной арии. Я должен был увидеть ЕГО. Я должен был увидеть ЕГО визитку. Визитку Пола Аллена. — Давайте посмотрим карточку Пола Аллена, — сказал я. Голос прозвучал буднично. Слишком буднично. Так наркоман просит добавки, делая вид, что ему просто нравится вкус порошка на деснах. Макдермотт, который хранил чужие карточки, как белка хранит гнилые орехи, порылся в своем портфеле и, хмыкнув, протянул мне экземпляр. Мир рухнул. Он не просто остановился. Он сжался в точку размером с этот проклятый прямоугольник, который лежал на моей ладони, весивший, казалось, тонну. Свет отразился от него, и я прищурился, словно смотрел на солнечное затмение. Глаза защипало. Посмотри на этот тонкий оттенок слоновой кости... Нет, не слоновой. Это яичная скорлупа, только лучше. Это скорлупа какой-то ебаной райской птицы, вымершей во времена динозавров. Посмотри на этот тонкий оттенок. На этот вкусный, сочный, охеренно элегантный оттенок. Цвет не просто «белый», это цвет облака, пропущенного через фотошоп за тысячу лет до изобретения фотошопа. Он матовый, но при этом от него невозможно оторвать взгляд, как от кожи девственницы, которую ты только что... ладно, проехали. Вкусная плотность... О боже. Плотность. Я чувствую ее подушечками пальцев. Она весит больше, чем моя. Бумага плотная, но не картонная. Она пружинит. Она сопротивляется, но с достоинством. Она как идеальный бицепс — твердый, но без уродливых вен. Вкусная, черт возьми, плотность. Я мог бы резать этой бумагой вены, и мне было бы не больно, а приятно. Я бы истек кровью с благодарной улыбкой на лице. И тут меня пронзило током. Я перевернул карточку под углом. Слабый, едва уловимый свет галогеновой лампы выхватил из бесконечности нечто... Нечто, скрытое от глаз простых смертных. Линии. Тончайшие линии, складывающиеся в узор, видимый только при преломлении света под определенным градусом. Водяной знак. Мои глаза расширились. Зрачки, должно быть, превратились в две черные дыры, засасывающие окружающую материю. Я перестал дышать. Я забыл, как работают легкие. Перед моим мысленным взором пронеслась вся моя жизнь. Бессмысленная. Пустая. Потому что в ней не было этого водяного знака. Пол Аллен, этот сукин сын, победил. Он выиграл в лотерею, в которой я даже не знал правил. У него был водяной знак. У меня была только кость, дешевая, как проститутка в переулке. О, мой Бог. У него даже есть водяной знак. Сцена замерла. Я не слышал, как Луис Каррузерс спросил, не вспотел ли я. Конечно, я вспотел. Я истекал не потом, а жидкой завистью. Она сочилась из каждой моей поры, прожигая ткань моего пиджака от Armani. В моих ушах шумел Ниагарский водопад ненависти . Где-то на периферии сознания, словно статический шум в старом телевизоре, зудели голоса коллег. Они обсуждали, что Sony Ericsson P800 — это полное дерьмо по сравнению с грядущим BlackBerry 7230, и что Wi-Fi в Starbucks ловит через раз. Я же смотрел на карточку Пола Аллена так, как верующий смотрит на плащаницу. Я изучал каждую деталь. Copperplate Gothic. Этот шрифт был олицетворением стабильности. Он не кричал, как мой вычурный Silian Rail. Он не был плоским и скучным, как Helvetica Брайса. Он был... весомым. Буквы стояли на линии как гвардейцы в Вестминстере. И интерлиньяж... О, этот интерлиньяж. Буквы дышали. Они не жались друг к другу, как бомжи в метро в час пик . Каждая буква «P» в слове «Pierce» была маленьким шедевром кернинга. Я готов был целовать эти засечки. Я готов был вырезать этот шрифт скальпелем на коже Ван Паттена, чтобы он навеки запомнил, что такое истинный вкус. — ...И я сказал ей: «Миллениум уже наступил, детка, пора забыть про доткомы и вкладываться в биотехнологии», — донесся до меня обрывок фразы Брайса. Он обсуждал свои убогие похождения, пока я тонул в бездне совершенства. Я был так поглощен разглядыванием карточки, так увлечен анализом этой проклятой бумаги, что не заметил, как в комнате изменилась акустика. Воздух стал плотнее. Запахло не просто дорогим одеколоном, а ЕГО одеколоном. Creed Silver Mountain Water. Я не заметил, как открылась дверь. Не заметил, как мои так называемые «коллеги» синхронно затихли, словно стадо газелей, почуявших льва. Я не заметил, как тень упала на полированный стол рядом со мной. Я заметил только руку. Ухоженную. Манжеты Thomas Pink с запонками от Tateossian в виде миниатюрных компасов. И голос. Голос, который просочился прямо в мой слуховой канал, минуя все барьеры, и ударил прямо в мозжечок. — Нравится? Вопрос был задан вкрадчиво, с легкой усмешкой. Он не звучал агрессивно. Это было хуже. Это было снисходительно. Это был голос человека, который застал ребенка, пускающего слюни на витрину кондитерской. Я замер. Буквально. Каждая клетка моего тела, каждый нейрон, каждый капилляр превратились в лед. Система дала сбой. Ошибка 404. Brain not found. В моей голове пронеслась не вся жизнь, а только одна мысль, огромная, красная, пульсирующая, как надувной Санта-Клаус перед входом в Macy's: ГОЛОС ПОЛА АЛЛЕНА. Рядом. В радиусе шести дюймов от моего уха. Он наклонился. Я чувствовал тепло его дыхания. Оно пахло мятным листом и... превосходством. Я медленно, с трудом преодолевая сопротивление загустевшего воздуха, повернул голову. Шейные позвонки издали звук, похожий на скрип несмазанной двери склепа. Он был там. Пол Аллен. Он выглядел... невероятно. Нет, слово «невероятно» было оскорблением. Он выглядел как божество, сошедшее с рекламного билборда Dolce & Gabbana. Его кожа сияла тем внутренним светом, который не купить ни за какие деньги в спа-салоне. Это был свет человека, который никогда не сомневается в своем совершенстве. Его волосы были уложены с той небрежной точностью, на которую у меня уходило сорок минут и полтюбика воска. Его челюсть... при виде этой челюсти хотелось разрыдаться и попросить прощения у своих родителей за то, что они не подарили мне такую. Он был одет в костюм, который сидел на нем так, словно был его второй кожей, выращенной в пробирке где-то в секретной лаборатории Милана. Воротничок его рубашки был настолько бел, что моя рубашка, казалось, только что вылезла из лужи. И он смотрел на меня. Прямо на меня. Своими идеально посаженными глазами цвета виски, в которых плясали чертовски обаятельные искорки . Его взгляд скользнул с моего лица на мою руку. На его визитку в моей руке. Я понял, что выгляжу как Голлум, застигнутый с «прелестью». Я судорожно пытался придумать хоть что-то, что слетело бы с языка естественно, а не как признание в убийстве. — Провожу аудит качества печати, — выпалил я, не узнавая собственный голос. Он звучал как скрежет гвоздя по классной доске, пропитанный дешевым самооправданием. — Сравниваю тактильные ощущения и плотность пигментации при непрямом галогеновом освещении. Это было хуже, чем если бы я признался в том, что нюхаю ее. Макдермотт хихикнул. Ублюдок. Я убил бы его прямо здесь, если бы не боялся испачкать кровью лацканы пиджака Пола Аллена. Пол Аллен выпрямился. Он улыбнулся. Улыбка была теплой, но не жаркой. Доброжелательной, но не интимной. Это была улыбка римского папы, благословляющего нищего калеку. А потом он нанес удар. Нож в спину, но обернутый в бархат. — А мою визитку я уже видел, — сказал он, и его взгляд упал на мою грудь, где из кармана торчал край моего драгоценного кардхолдера. — Покажи-ка свою, э-э-э... приятель. Он не помнил моего имени. Конечно, он его не помнил. Он, Пол Аллен, вице-президент, обладатель водяного знака и идеальной жизни, не забивал свою голову такими мелочами, как имена жалких подражателей. Я был для него статистом. Мясом. Фоном. В моей душе, если бы она у меня была, разверзлась воронка от торпеды. Я послушно, как хорошо дрессированная болонка, полез в карман. Мои пальцы, которые утром так уверенно сжимали рукоятку ножа для разделки мяса, сейчас дрожали, как у алкоголика. Я выудил карточку. Одну из моих идеальных, вылизанных, костяных карточек с ублюдочным шрифтом Silian Rail. Я протянул ему. Он взял ее. Нет, не взял. Он принял дар. Наши пальцы не соприкоснулись. Он держал ее двумя пальцами, большим и указательным, с брезгливостью ювелира, оценивающего подделку. Он поднес ее к свету. Не к галогеновой лампе, а просто к свету из окна, как будто мой шедевр не заслуживал специального освещения. Его глаза пробежались по строчкам. Он читал. Мое имя. Мое жалкое, никчемное имя. Он слегка оттопырил нижнюю губу. Кивнул каким-то своим мыслям. И вдруг хмыкнул. Это был смешок. Короткий, как выстрел из пистолета с глушителем. — Патрик Бэйтман, — прочитал он вслух, и мое имя в его устах прозвучало как диагноз, как название редкой и неприличной болезни. Он посмотрел на меня, затем снова на карточку, затем на меня. — Вице-президент. — Он сделал паузу, и его бровь изогнулась идеальной дугой. — Надо же... Ты тоже вице-президент? Серьезно? Я думал, ты у нас... ну, старший аналитик или что-то вроде того. По комнате пронесся легкий смешок. Это не был злой смех. Это был смех облегчения. Смех шакалов, увидевших, что лев выбрал жертву. Я почувствовал, как румянец — не стыда, а чистой, концентрированной ярости — заливает мои скулы. Тоже вице-президент? Тоже?! Да я гребаный вице-президент уже три года! Я сижу в этом дерьме дольше, чем некоторые из этих клерков! Я заключил сделку с Барнсом на прошлой неделе, пока он, Пол Аллен, прохлаждался со своим гребаным Fisher account! Но Пол Аллен уже перевел взгляд обратно на меня. На его лице появилось выражение легкого узнавания, словно он вспомнил, где видел похожее лицо. Может, на бутылке с крысиным ядом. — Патрик Бэйтман, точно, — сказал он примирительно, словно ставя галочку в воображаемом списке. — Извини. Я не особо запоминаю имена. Это мой маленький недостаток. Как и ты... хе-хе. «Недостаток»? Ты путаешь меня с этим куском дерьма Халберстрамом при каждой встрече, ты, самодовольный кусок идеально выделанной кожи! Ты не помнишь моего имени, потому что твой мозг, очевидно, занят более важными вещами — например, отращиванием этих чертовых ресниц! Я ничего не сказал. Мой рот был запечатан сургучом унижения. И тут произошло нечто, от чего моя картина мира треснула, как зеркало, в которое ударили кулаком. Пол Аллен, продолжая смотреть мне прямо в глаза, медленно и элегантно отвел руку с моей визиткой в сторону... и опустил ее в карман своего пиджака. Он не вернул мне ее. Он не положил ее в свой портмоне. Он просто сунул ее в карман, как скомканный чек из супермаркета. Как бумажку, которую лень выбросить в урну. Он забрал мою визитку. Он забрал мой экземпляр. МОЙ ЭКЗЕМПЛЯР! СУКА! В моей голове зазвучал реквием. Торжественная месса по моей гордости. Моя визитка, моя костяная, выстраданная визитка, сейчас терлась о подкладку его пиджака, о его бумажник из кожи аллигатора, о его ключи от BMW 7 series с кузовом E65, о член, вероятно, размером с пожарный шланг. Она была поглощена. Ассимилирована. Уничтожена. Я открыл было рот, чтобы сказать: «Эй, Пол, это мой экземпляр», но в этот самый момент в дверях возникло движение. Она была как холодный душ для моей воспаленной нервной системы. Эшли. Его секретарша. Идеальный костюм от MaxMara, юбка до колена, туфли на низком каблуке — рабочая лошадка в обличье нимфы. В руках она держала КПК Palm Tungsten T, стилус и распечатку электронного письма (распечатанную на бумаге, которая, клянусь, была лучше, чем бумага моей визитки). Ее голос был тихим, но разрезал гул офиса, как лазерный скальпель. — Мистер Аллен, прошу прощения, что прерываю. Срочный звонок от Джеффри из лондонского офиса. Они закрывают сделку по аутсорсингу с этой индийской IT-компанией, и там возникли вопросы по налоговым вычетам . Говорят, это срочно. Мистер Карнес уже на линии ожидания. Пол Аллен повернулся к ней с той же лучезарной улыбкой, но теперь в ней появился деловой оттенок. Улыбка «я-зарабатываю-миллион-пока-ты-чешешь-яйца». — Конечно, Эшли. Уже иду. Нельзя заставлять лондонских партнеров ждать, особенно когда они пытаются сэкономить двадцать центов на часе работы программиста, — он подмигнул мне. Подмигнул. Как старому другу. Как шут, который оценил шутку. — Ну, бывай... коллега. Приятно было пообщаться. Он повернулся спиной. Спиной, обтянутой тканью пиджака, которая стоила дороже, чем месячная аренда квартиры среднего американца. Я смотрел, как он уходит легкой, уверенной походкой человека, который знает, что в конце коридора его ждет столик в Дорсии, даже если он туда не собирается. Потому что Вселенная сама прогибается под него. В комнате повисла тишина. Затем Макдермотт хрюкнул. — Ну, Бэйтман, облажался ты конкретно, — заржал он. — «Тактильные ощущения». Ты реально это сказал? Бля, Бэйтман, иногда мне кажется, что тебя в детстве уронили в чан с гламурным журналом. Они все засмеялись. Ван Паттен заржал, хлопая себя по ляжке. Брайс ухмыльнулся, поправляя свой галстук. А я стоял и смотрел на закрытую дверь. В моем кармане больше не было визитки. Зато у меня была новая, всепоглощающая цель. Имя ей было — Пол Аллен. И где-то глубоко в моем портфеле, среди распечаток квартальных отчетов и последней модели MP3-плеера Creative Nomad Jukebox, лежал туристический буклет, который я взял сегодня утром в вестибюле. На обложке было написано: «Хеллс Китчен: Исторический центр для новых апартаментов». А внутри были фотографии квартир с видом на парк. У него есть водяной знак. У него есть квартира с видом на парк. У него есть моя визитка. Но у меня есть кое-что другое. У меня есть план. И поверьте, у этого плана был очень, очень острый край . Я медленно выдохнул, поправил запонки и натянул на лицо свою самую лучшую улыбку. Улыбку человека, у которого всё под контролем. Улыбку Патрика Бэйтмана. Пустую. Идеальную. Смертоносную. — Заткнись, Макдермотт, — сказал я почти ласково. — У тебя грязь под ногтями. И твой галстук криво завязан. Он тут же опустил взгляд, его лицо вытянулось. А я подумал о том, что скоро, очень скоро я верну свою визитку. Прямо из его кармана. Когда буду вытирать топор о его пиджак.